Парадокс Всемогущества. Затмение

***Начало сентября 2027 года***

      Щелчок ключа, со скрипом открылась дверь. За дверью – задымленная полутемная комната, у стен – книжные шкафы, заполненные не столько книгами, сколько всяким хламом: пустые зеленоватые бутылки, корабли в стеклянных сосудах, стопки бумаг, пушистые от пыли фоторамки. Шторы задернуты, пропускают только слабый желтоватый свет, отчего комната кажется еще более коричневой и сумрачной. Между шкафами – дверь со стеклянной вставкой.       - Бабушка, я дома, - сказал вошедший – Стивен Лейн.       Из-за угла раздался скрипучий, яростный крик:       - Карамба! Где ты шлялся, чертяга сухопутный?!       Лейн ничего не ответил, лишь прошел к окну, стараясь не дышать; просунув руку сквозь шторы, открыл форточку. Подул легкий ветер – дышать стало легче.       На диване за поворотом развалилась пожилая женщина в цветастом платье. На носу – черные очки, на ногах – кожаные сапоги, во рту – курительная трубка. Бабушка крякнула и выпустила изо рта мощную струю серого дыма.       - День сегодня прибыльный, - сказала она спокойнее. – Добыча добротная. Черт тебя подери, кок, где обед?! Неужели капитану на камбузе за тебя поплясать?       - Сейчас все будет, бабушка, - сказал Лейн.       Он прошел в соседнюю комнату, с удовольствием вдохнул чистый воздух. Открыл электропечь, положил на тарелку голубец – повеяло вкусным мясным ароматом. Лейн вернулся, поставив еду перед бабушкой на столик.       - Другое дело! – каркнула бабушка, испустив еще одну струю дыма. – А не хочешь ли выпить со мной в знак дружбы, м?       - У меня не так много времени, - сказал Лейн. – Так что потом. Я не один пришел.       Бабушка приподнялась на диване, оглядела комнату сквозь очки. За пеленой дыма разглядела стоящую у входа Кэтрин Фрай. Крякнула еще раз и принялась за еду.       - Пойдем, - сказал Лейн, уводя Кэт в соседнюю комнату. – Прости уж, моя бабушка шедевр, каких мало.       - Что ты сказал? – раздался из-за двери каркающий крик.       - Ты шедевр, бабуль! – ответил ей Лейн.       - Ну-ну!       Комната Стивена – светлая, чистая, аккуратная. Напротив двери – окно, у него стоит стол с ноутбуком и стопкой книг. Слева от двери – кровать и небольшой шкаф, справа – пианино. Над пианино на стене висит кривой меч – оружие, которым сражались во время недавно прошедшей Войны.       - Необычная у тебя бабушка, - сказала Кэт.       Лейн пожал плечами.       - Я не знаю, что было с ней во время войны. Когда нам пришлось расстаться, она вела себя вполне... приемлемо. Но после Войны я нашел ее такой, и теперь она постоянно дымит, кричит и пьет.       - Ей просто хочется приключений. А в нашем мире приключений днем с огнем не найдешь, - ответила Кэт.       - Ну, оставим бабушку, - сказал Лейн, открывая крышку фортепиано. – Когда у тебя культурный экзамен?       - Весной, в марте.       Культурный экзамен позволяли сдавать всем совершеннолетним как часть программы Просветления. Суть его заключалась в том, что человек показывал свою образованность в области, не касающейся его основного рода деятельности. Сдавшим культурный экзамен полагался ряд привилегий – увеличенная зарплата, диплом универсала и скидки на полезную для основной специальности и специальности культурного экзамена продукцию. Кэт выбрала не самый легкий путь – умение играть на фортепиано, но лишь потому, что рядом Лейн – покажет, научит, объяснит.       - Я хочу сыграть Шопена, - сказала Кэт.       -Что ж, это будет непросто. Шопен требует высокого мастерства.       - Ну... Пусть уровня Шопена и не добьюсь, зато по пути пройду все предыдущие! – улыбнулась Кэт.       Лейн сел за фортепиано. Прикоснулся пальцами к клавишам – полилась печальная мелодия, похожая на медленный вальс: баллада. Звуки плавно перетекали друг в друга, и на разный лад пели одну и ту же фразу, опевая и обволакивая последнюю ноту, которой мягко вторили аккорды в левой руке.       Пара неустойчивых созвучий – и мелодия разрасталась, на смену печальным опеваниям пришли сложные гармонии. Пробежалась пассажем правая рука, и музыка, казалось, стихла. Но вот звук нарастает, снова повторяя мотив: бас – перелив, бас – перелив, и уже не печальная мелодия звучит, а трагически-патетическая.       Музыка словно взорвалась: сложные пассажи в правой руке взлетели вверх, а затем уже обе руки закружились в изящном танце бури минорных гармоний. Отчаянное presto con fuoco*, пальцы ловко бегают влево и вправо, и кажется, что уже не две руки играют, а все четыре. Музыка кубарем покатилась вниз, удар баса – вверх побежал пассаж, словно выплескивая накопившееся напряжение, и аккорды в левой руке словно пытались сдержать поток энергии.       Пассаж вниз, вверх – и все стихло. Лишь в звенящей тишине, столь внезапной после напора знаменитой шопеновской коды, пульсировали минорные аккорды.       - Кэт, - сказал Лейн после тихой паузы. – Что ты уже знаешь?       Она села за фортепиано. «Такой знакомый вид», - подумала она. Больше двенадцати лет назад она заканчивала третий класс музыкальной школы. Она готовилась к конкурсу – небольшому, городского масштаба – но началась Война, и с тех пор Кэт больше ни разу не садилась за инструмент. Но в памяти еще довольно много осталось.       Кэт поднесла руки к клавишам, нажала – пальцы не слушались, но Лейн заметил, что руки держат на удивление правильную форму. С третьей попытки ей удалось сыграть мордент в левой руке – а правая заиграла разложенный на отдельные ноты аккорд. Кэт играла одну из прелюдий Баха – несложную и запоминающуюся. Но вот смена гармонии – и пальцы ее запутались и сбились.       - Сколько лет ты не играла? – спросил Лейн.       - Около двенадцати, - ответила Кэт.       - Это очень... хороший результат. Я бы за такое время совсем бы навык потерял.       Кэт засмеялась:       - Это ты так похвалить меня хотел. Спасибо!       Лейн в растерянности молча смотрел на нее.       - Да не стой ты так! – с улыбкой сказала Кэт и толкнула его в плечо. – Давай уж делом займемся.       - Да, ты права, - сказал Лейн и поправил очки. – Тебе нужны упражнения. Я специально несколько сборников откопал, но, похоже, один из них тебе точно уже не нужен...       Он подошел к шкафу и достал оттуда три больших нотных книги; Кэт прочитала надпись на верхней – «Карл Черни. 50 упражнений для начинающих пианистов». Лейн взял ее, поставив остальное на крышку пианино.       - Ну, первое уж слишком легкое... Начнем со второго.       Он поставил ноты на подставку - Кэт посмотрела на то, что было подписано номером 2. Она практически не вспоминала нотную грамоту за прошедшие двенадцать лет, однако ее мозг ученого мог чем-то не пользоваться – но не забыть. Она поставила руки на клавиши, прозвучал до-мажорный аккорд. Плавное легато прозвучало под давно не упражнявшимися пальцами, словно удары колокола.       - Нет, попробуй чуть расслабить запястье, - сказал Лейн, легко прикоснувшись снизу к правой ладони Кэт.       И словно в ответ на прикосновение, музыка в правой руке потекла нежно и плавно; пусть левая рука еще грубовато ударяла аккорды, но все же внезапный прогресс был налицо. Лейн невольно попытался представить, как играла Кэт тогда, в детстве, до войны. Он видел, что проявления привычки, главного орудия пианиста, изящны и точны. И стоит лишь суметь достать эту привычку из пыльных закромов памяти, открыть для нее руки, и Кэт снова будет играть прекрасно и ловко...       Небо над Столицей было затянуто серыми сплошными облаками. Полился слабый дождь, и мелкие капли его постукивали по железному подоконнику за окном. Бабушка доела голубец и сыто посапывала на диване; трубка ее лежала на столе и давно потухла. В небольшой комнате на седьмом этаже сверкала и переливалась задорная мелодия упражнения под номером пять. Ранний осенний день близился к закату.