Идеальный лейтенант

Сезон дождей сменился затяжной, изнуряющей жарой, от которой плавились мысли, и единственным желанием всех шинигами было пойти и опустить голову в бочку со льдом. Термометр зашкаливал на рекордных отметках, и руководства половины отрядов готовы были самолично идти в бараки двенадцатого, чтобы умолять Куротцучи сделать хоть что-нибудь, в конце концов, пусть придумает еще одно гениальное изобретение. Хирако даже предложил свой вариант на случай отказа Маюри — побить все его аргументы коронным: «А вот Урахара Киске бы смог!», и ручался, что в таком случае, капитан исследовательского отдела расшибется в лепешку, но придумает свой аналог генсейского кондиционера. Хисаги сидел за столом, пытаясь сосредоточиться над планом новых тренировок, который он разрабатывал для отряда последние несколько недель, но эта сумасшедшая жара совершенно не способствовала рабочему настроению, а мысли то и дело утекали абсолютно в ином направлении. Еще один украдкой брошенный взгляд в сторону своего капитана, и Шухей прикусил губу от досады. Невыносимо. Эта форма — косодэ и хаори без рукавов — были полнейшим издевательством над лейтенантом. Открытые, литые мускулы, загорелая кожа, жар от которой туманил рассудок. Грубоватые, сильные ладони с мозолистыми, от частого обращения с оружием, пальцами.  — Гребаная жара, — проворчал Кенсей, распахивая косодэ, откидываясь на спинку стула. Хисаги бросило в жар, а все тело скрутило острой судорогой. Взгляду предстали шестерка и девятка, оформленные на рельефном торсе, покрытые легкой испариной. Он опустил глаза, чувствуя, как краснеет, уткнулся в бумажки, делая вид, что сосредоточен на чем-то очень важном. Как бы не так. Наверное, это началось практически сразу, чуть ли не в первый день, как ему представили нового капитана. Кенсей пришел на построение, толкнул какое-то до банального простое, но вдохновляющее приветствие, которое зарядило всех и каждого новым энтузиазмом, чуть ли не открывая второе дыхание. Не фамильярничал, но и не вел себя высокомерно, не требовал невозможного, хотя и предупредил, что халтуры в своем отряде не потерпит. На следующий день провел пару спаррингов с подчиненными, показал несколько новых приемов, правда, наотрез отказался демонстрировать маску Пустого — к тому времени все уже были в курсе, что их капитан вайзард. Говорили, что сам Генрюсай-доно запретил Хирако, Оторибаши и Мугуруме использовать эти возможности, а запрет мог сниматься только в чрезвычайном положении. А дальше для всех начались обычные будни. И только Шухей чувствовал, что для него все закончится очень плохо, с каждой минутой проникаясь еще большим уважением и восхищением своим тайчо. Ками-сама, как он в эти минуты понимал Ренджи и Хинамори. Завалить себя работой, успевать везде и сразу, приносить Мугуруме-тайчо чай, тренироваться так, чтобы капитану не было стыдно за своего лейтенанта. И смотреть. Долго, из-под ресниц незаметно, впитывая в себя каждый сантиметр крепкого, подтянутого тела. Забывая обо всем, слушать истории о том, как Кенсей-сан жил на грунте, жадно ловить каждое слово, незаметно от капитана касаться места чуть ниже груди, где у него были выбиты цифры. Что-то общее между ними, пусть тайчо и не знал об этом. Хисаги влюбился. Как мальчишка, до звездочек перед глазами, до всепоглощающего обожания, до мокрых снов по ночам — влюбился. И с каждым днем эта тяга становилась все сильнее, а выдержки скрывать свои чувства все меньше. Признаться не мог. Под страхом смерти бы не признался своему капитану — где он, и где сам Шухей. Если и не засмеет, то бросит снисходительный взгляд, а то и подзатыльник отвесит — чтобы дурью не маялся. Его тайчо не романтик. Взрослый мужик с убийственной реацу Пустого.  — Не забыл, что у нас ночное дежурство? — Кенсей схватил первые попавшиеся под руку бумаги, и стал обмахиваться ими, пытаясь хоть так создать подобие вентилятора.  — Не забыл, тайчо, — ответил Хисаги, и не узнал свой голос, звучавший на несколько тонов ниже, отдававший глухой хрипотцой.  — Ты случаем не заболел, Шухей? Хрипишь, словно… — неожиданно капитан поднялся, и в несколько шагов преодолев расстояние между ними, приложил свою руку к его лбу. — Да от тебя жарит, как от печки! Сходил бы ты в четвертый. Один Ками знает, каких усилий Хисаги стоило не накрыть ладонь тайчо своей рукой, продлевая такое необходимое прикосновение. Всевышние силы явно решили довести его до помешательства, поскольку влажная от выступивших капелек пота татуировка Кенсея, находилась невыносимо близко, на уровне глаз Шухея. Его ощутимо тряхнуло, когда он потянул носом воздух. Зрачки расширились, тряхнуло еще раз. Еще один вдох, и позвоночник прошибло волной дрожи. — Мать твою, Хисаги, у тебя же температура, тебя всего колотит. Живо в четвертый, я сказал! — не дождавшись ответа, капитан подцепил пальцами подбородок своего лейтенанта, приподнял голову, и… отшатнулся, увидев потемневшие, подернутые дымкой зрачки. От одного этого взгляда Кенсея самого заштормило. Какого хрена? Его фукутайчо сейчас выглядел точь-в-точь как с обложки генсейского порножурнала — приоткрытые губы, совершенно неадекватный блеск глаз, прибавить к этому сбитое дыхание через раз, и картинка вырисовывалась откровенно вызывающая.  — Шу-хей? — осторожно выдохнул капитан, кашлянув в следующую же секунду, чтобы прочистить горло.  — П-простите, Мугурума-сан, — Хисаги тряхнул головой, пытаясь взять себя в руки. — Я, наверное, и правда схожу… в четвертый. Это все из-за жары. Да. Из-за жары, — мгновение, и его глаза приобрели свой естественный оттенок. — Не волнуйтесь, тайчо, к вечеру я буду в порядке. Разумеется, ни в какой четвертый он не собирался, но воспользоваться небольшой передышкой, чтобы привести мысли в порядок было совсем не лишним.  — Да кто волнуется-то, — проворчал Кенсей, уже возвращаясь на свое место, и махнул рукой в сторону выхода, — иди уже. Как только за Хисаги захлопнулась дверь, а в отдалении стихли шаги, он запустил руку в волосы, и глубоко вдохнул. Перед глазами снова возникло видение потемневших глаз, приоткрытых губ, пылающих щек, и это явно не способствовало здравому мышлению. Его лейтенант, черт возьми, привлекательный парень, и все эти странные взгляды, которые ловил на себе Кенсей, когда тот думал, что он их не замечает… Темной лошадкой казался капитану этот мальчишка, и он пообещал себе выяснить, в чем было дело. Подозрения грызли его уже не один день, но вместо «остерегайся его» он отовсюду слышал «Шухей такой замечательный» или же «твой лейтенант просто находка», или уж совсем утопичное «Хисаги-сан образец поведения, еще немного и капитаном станет». Мугурума скрипел зубами, придумывая и ставя фукутайчо в различные неловкие или заведомо проигрышные ситуации, но тот с завидным упорством и достоинством каждый раз находил из них выход. Таким лейтенантом и в правду можно было гордиться, а Кенсей день ото дня чувствовал себя еще большим параноиком. Это злило. А еще восхищало, вызывало неимоверное подозрение пополам с уважением. Передернув плечами, капитан про себя усмехнулся. Ничего, сегодняшнее ночное дежурство должно быть как раз кстати. Они еще не выбирались за пределы Готея один на один, и эта санкционированная начальством вылазка могла многое бы прояснить.