Consuelo o muerte?

      Маринетт коротала вечер в гостиной особняка. Обстановка комнаты ей очень нравилась: прохладное царство монохрома, лишь немного согретое молочным и кремовым оттенками. Прекрасное место для любого гостя — подходило и для веселья в шумной компании, и для размышлений в одиночестве.       В руках она держала большую записную книжку в твердом переплете, которая оказалась дневником Адриана. Любимый завел её, когда впервые осознал свои чувства, и кончились записи только после его смерти. Габриэль передал дневник Дюпен-Чен, и теперь она всецело погрузилась в полные любви и нежности строки. Маринетт окуналась в счастливые воспоминания и с трудом удерживала от плача, переворачивая страницу за страницей, пока наконец не открыла последнюю. Там оказалось небольшое стихотворение — словно зарифмованное предсказание, — написанное, похоже, самим Адрианом: Моя любовь к тебе настолько велика, Что не сравнить её ни с Солнцем, ни с Вселенной. И если ты погибнешь, то тоска Поселится во мне тот час же непременно. Готов я умереть, лишь чтобы ты жила, Жила и радовалась жизни быстротечной, И чтобы ты — моя любовь, моя душа Не убивалась так по мне беспечно.       На глаза навернулись слёзы, и Маринетт судорожно вздохнула. На плечо опустилась рука и легонько сжала, но Дюпен-Чен не ответила. Даже когда Габриэль сел рядом на мягкий диван и переплел свои пальцы с её.       — Если бы слезы могли воскресить, я бы составил вам компанию. Но это совершенно бессмысленно, Маринетт. Все-таки жизнь продолжается.       Она всхлипнула. Конечно, Габриэль прав. Да разве сердцу прикажешь не болеть и не сжиматься всякий раз, когда вспоминается прошлое?       — Вам надо двигаться дальше, Маринетт. У вас столько всего впереди. Глупо зацикливаться на бедах и отворачиваться от окружающего мира. Возможно… так случится… что вашему одиночеству придет конец.       Маринетт очнулась от мыслей и посмотрела Агресту в глаза. Сейчас они были совсем другими: не безразличными и холодными, какими она привыкла их видеть, а выразительными и проницательными. Это немного пошатнуло равновесие Дюпен-Чен.       — Множество мужчин умерло бы за то, чтобы рядом была такая, как вы. Возможно, стоит отпустить Адриана и начать с чистого листа? — продолжал модельер.       Маринетт опешила. Слова обожгли, как пощечина. Как он может… Нет, как смеет говорить ТАКОЕ? Ведь он отец Адриана! Маринетт искренне не понимала, почему он намекает, что его сына нужно забыть. Однако обдумать слова мешала переполняющая изнутри ярость.       — Вы думаете, можно менять парней, как перчатки? — постепенно повышая голос, спросила Дюпен-Чен.       Габриэль растерялся на секунду, но затем собрался.       — Я не это имел в виду.       — Неужели? А я думаю, что именно это, — парировала она.       — Я лишь говорю, что сейчас вам плохо. Вам нужны утешение и поддержка. И многие мужчины боролись бы за вас, — торопливо ответил Агрест.       Маринетт мгновенно поняла намек и, рассвирепев, вскочила на ноги.       — Вам настолько наплевать на Адриана? На его память? Да как… как… как вы смеете!       Модельер оцепенел.       — А я была о вас лучшего мнения. Вот, значит, какой вы на самом деле. Жестокий, бесчувственный. Хотя чему удивляться? Вы никогда не любили Адриана. Да и жену, скорее всего. Она ведь сбежала, — поднимаясь на ноги, бросила Маринетт.       Дюпен-Чен мало что знала об мадам Агрест. Мужчины предпочитали не поднимать эту тему. Единственное, что ей было известно, — женщина сама оставила мужа и ребенка. Дюпен-Чен вознамерилась продолжить тираду, но осеклась и судорожно сглотнула. Отповедь дала совершенно обескураживающий результат: Габриэль пришел в ярость.       — Значит, вот как? — холодно осведомился Габриэль, медленно поднимаясь с дивана. Серые глаза метали молнии, крылья носа угрожающе вздымались, улыбка превратилась в злобный оскал.       Маринетт не нашла, что ответить. Агрест подступил на шаг ближе, а она невольно попятилась.       — Решила выставить меня волком, а её невинной овечкой. Вот только ты в корне ошиблась.       — Я не хотела… Простите, — залепетала Маринетт, отступая от надвигающегося на неё модельера.       — Неужели? — наигранно удивился Габриэль. — А я уже приготовился спасать свою честь. Хотя что мне мешает?       — Не надо, — Дюпен-Чен испуганно вжалась спиной в стену. Отступать было некуда. Она оказалась в углу между стеной и высоким столиком с антикварной вазой. По телу пробежала волна дрожи. Она в ловушке.       — Я любил жену, — надменно заявил мужчина, приблизился к Маринетт вплотную и облокотился о стену. — Я все делал ради неё. И чем она отплатила? Кувыркалась с каждым встречным-поперечным, а потом ещё и требовала внимания! Неблагодарная шлюха!       Одним движением Габриэль опрокинул столик на пол. Раздался звон бьющегося фарфора. Маринетт испуганно зажмурилась и отвернулась. Но мужские пальцы властно взяли её за подбородок, и его развернуло обратно к беснующемуся Агресту.       — Да как ты посмела обвинить меня? Кто ты такая, чтобы судить?       Казалось, что модельер вновь переживал старую драму. В его сердце обнажились старые язвы, не излеченные временем. Дюпен-Чен со страхом глядела в потемневшие от ярости глаза. Модельер судорожно дышал, пытаясь совладать с эмоциями. Наконец он убрал руку и резко отступил на приличное расстояние.       — Уходи, — процедил он. — Видеть тебя не желаю.       Не надо было просить дважды. Напрочь позабыв о вещах, Маринетт бросилась вон из комнаты, напоследок громко хлопнув дверью.       ***       Она успокоилась, лишь когда особняк скрылся за поворотом. Пережитый ужас мешал понять, куда нужно идти. Дюпен-Чен совладала с собой, осмотрелась, а после не спеша побрела по улице Баярд в сторону набережной, обдумывая произошедшее. Вечер был чудесен, но она была слишком подавлена, чтобы любоваться красотой осеннего заката.       Маринетт никогда не видела Габриэля в таком бешенстве. Он буквально рвал и метал, а все из-за одной неосторожной фразы. Дюпен-Чен поверить не могла, что любимая женщина, чей портрет модельер не снимал со стены, была подлой прелюбодейкой. Как и все, кто читал газеты, она думала, что мадам Агрест устала от равнодушия мужа. Но даже самые изощренные версии оказались ложными. Почему же Габриэль не рассказывал правду Адриану или ей? Ответ пришел быстро. Адриан боготворил свою мать, и подобная откровенность вызвала бы только крупную ссору. Маринетт же была слишком далеким человеком, чтобы обсуждать с ней личные трагедии.       Маринетт всегда считала Агреста мужчиной с каменным сердцем. Но на самом деле оно оказалось безжалостно разбито любимой женой. Неудивительно, что Габриэль так настороженно относился к людям и строил из себя ледяную статую. Быть счастливым мужем и отцом, но лишиться всего этого из-за насмешки Судьбы. Несчастный…       Маринетт понимала его, как никто другой. Даже при поддержке родителей ей самой приходилось очень тяжело. Папа был недоволен: мол, слишком прилипла к отцу погибшего парня. До боли не хватало Альи, уехавшей на учебу в Брюссель, — никакой Skype не мог заменить живых объятий. И Нино, который после смерти лучшего друга с головой погрузился в учебу и подработку, лишь бы не мучиться памятью о трагедии. С чужими Маринетт не могла поделиться. Тикки же — её квами — и так уже достаточно выслушала истерик за эти полгода…       Внезапно подул холодный ветер, и Дюпен-Чен спохватилась, что оставила пальто и сумочку с Тикки в особняке. Но возвращаться боялась: возможно, модельер ещё злился на неё. Она обхватила себя руками, стараясь хоть немного согреться в этот октябрьский вечер. Казалось, холод сковал не только тело, но и душу. И даже яркое солнце не способно согреть. Солнце… Адриан…       Маринетт безумно скучала по нему. Отчаянно желала оказаться в объятиях и непременно услышать: «Успокойся, любимая. Это был просто дурной сон». Но она больше не верила в чудо. Как же хотелось всё бросить и отправиться к нему… Маринетт замерла на месте. В любое другое время она бы устыдилась самой себя, но мозг уже работал безостановочно и вскоре выдал безумный, но такой соблазнительный план. «Если Адриан не может быть со мной, то я пойду за ним…»       Очередной порыв ветра заставил её содрогнуться. Маринетт очнулась и побрела по Площади ла Рен прямиком к мосту Александра III — его построили более ста лет назад в честь заключения Франко-русского союза, и он по праву считался самым красивым в Париже. Золотые фигуры на массивных пьедесталах безмолвно разглядывали позднюю прохожую, а путь освещала цепочка чугунных фонарей. По дороге изредка проносились машины, Эйфелева башня сияла огнями, но блеск иллюминации не занимал Маринетт. Её взгляд, как магнитом, притягивала холодная гладь Сены. По воде ходила легкая рябь, и на волнах качались черные тени.       Маринетт приблизилась к середине моста и замерла возле нимф, олицетворяющих Сену и Неву. Её била сильная дрожь; руки были холодны, как лёд, ноги предательски подкашивались. Пронизывающий ветер ерошил иссиня-чёрные волосы. В какую-то минуту Дюпен-Чен почувствовала, будто в лицо вонзились миллиарды маленьких иголочек, а потом полились слёзы. Сначала несколько капель, но постепенно они превратились в бурный поток, который застилал глаза и мешал видеть.       С губ Маринетт надрывно сорвалось лишь одно слово, наполненное болью и отчаянием, казалось, навсегда поселившимся в душе:       — Адриан...       Она скорчилась, будто боль была физической. Отчаяние, бессилие, немая мольба выплескивались наружу вместе с рыданиями. Маринетт хрипло застонала, но вдруг встрепенулась и с непоколебимой решимостью подошла к перилам моста. Хотя руки всё ещё судорожно тряслись, она уже решила действовать до конца.        «Я увижу Адриана, я увижу Адриана...» — билось в голове.       Дюпен-Чен ловко взобралась на перила и встала во весь рост. Не мигая, она смотрела на темную воду Сены, такую холодную и манящую одновременно.       «Адриан, ты забрал моё сердце, а сейчас за тобой уйдет и моя душа...»       Маринетт закрыла глаза. Чуть покачнулась. И оттолкнулась от перил…       Но вместо свободного падения почувствовала, как её сгребли за ноги и потянули назад на тротуар. Она бы не была ЛедиБаг, если бы не дала отпор. Маринетт вырывалась из железной хватки, но противник будто предвидел все её действия, да и яркий свет фонарей слепил глаза. Нападавший крепко стискивал Дюпен-Чен, но она попыталась вырваться снова, и — о, чудо! — получилось.       Маринетт высвободила руки и с силой толкнула неизвестного. Спасатель не ожидал отпора, но успел схватиться за неё, и они рухнули на асфальт вместе. Дюпен-Чен открыла глаза и увидела, что лежит на груди незнакомца. Через секунду тот сделал усилие, оказавшись сверху, и теперь уже Маринетт была прижата к земле.