Consuelo o muerte?

      Что же такое любовь? Нельзя однозначно ответить на этот вопрос. Для одних людей любовь — это радость в глазах и летящая походка, романтические минуты и милые мелочи. Или самопожертвование во имя чувств… А для Маринетт — вновь обретенное счастье и желание жить.       Шли дни, недели, а чувства к Габриэлю усиливались. Она с нежной улыбкой смотрела в его глаза, вдыхала аромат мужского одеколона и с трепетным восторгом падала в крепкие объятия. И всё чаще ночевала в доме Агреста: ей уже не хватало нескольких часов, проведенных вместе. Маринетт всё шире улыбалась, и её веселый смех всё задорнее звучал в родительском доме. Чета Дюпен-Чен несказанно радовалась переменам. «Неужели наша девочка влюбилась?» — подтрунивали они, а Маринетт согласно кивала. «Даже сильнее прежнего», — смущаясь, отвечала она, а папа и мама наперебой пытались выяснить, что за волшебник вытащил дитя из пучины отчаянья.       Но Маринетт отчего-то боялась познакомить возлюбленного с родителями. Предчувствия подсказывали, что нужно еще немного времени, но ждать не хотелось. Ее воля, она бы кричала на весь мир о своем счастье. И пусть отец и мама тоже порадуются.

***

      Опасения все же подтвердились. Маринетт приготовилась ко всяким неожиданностям в день знакомства родителей с Габриэлем, но не к откровенно враждебному настрою. Да еще и кого? Собственного отца! До громкого выяснения отношений не дошло только потому, что семья находились в ресторане. Но напряжение, царившее за столом, безнадежно испортило ужин.       — Объясни, папа, что за спектакль был весь вечер? — едва сдерживая ярость, сквозь зубы произнесла Маринетт, как только они вернулись домой.       — О чём ты, Маринетт? — совершенно спокойно спросил Тома Дюпен.       — О чём это я? — дочь напрасно пыталась держать себя в руках. — О том, как ты вёл себя с Габриэлем, — она буквально чеканила каждое слово.       — И как же? — вскинув бровь, осведомился отец.       — Сначала как насупленная глыба льда, если такой ужас вообще можно представить, а после… Зачем ты забросал его бестактными вопросами? Зачем спросил о бывшей жене? Неужели ты не видел, что ему неприятно?! — возмущалась Маринетт.       — Сколько ходило слухов…       — Это всего лишь слухи, папа.       Повисло молчание. Они застыли по разные стороны прилавка и молча сверлили друг друга взглядами. Пауза затянулась. Тома устало выдохнул.       — Маринетт… — вполне миролюбиво начал он. — Я понимаю, что ты сейчас с головой ушла в чувства. Но раздувать необыкновенную любовь из интрижки…       — Интрижки? По-твоему, наши отношения не всерьез?!       — Разумеется. У вас же огромная разница в возрасте!       — Не такая и большая, — раздражённо процедила сквозь зубы Маринетт.       — О да, — отец закатил глаза. — Ему тридцать семь, тебе девятнадцать. Сущий пустяк.       Очевидно, Тома хотел промолчать, но не удержался:       — Да ты ему в дочери годишься! Ты когда начинала с ним встречаться, ты об этом не подумала?       — Подумала. Возраст не проблема. Есть много браков, где мужчина намного старше, и вполне счастливых.       — Хорошо, — после небольшой паузы вдруг согласился отец. — Раз тебя устраивает, подумай об общественности! Что, если о романе узнает пресса?       — А что такого, что узнает? Габриэль публичный человек, повышенному вниманию нечего удивляться.       — Нечего удивляться? — опешил Тома. — А ты не боишься, что тебя просто польют грязью?       — Ни капельки. Я уже проходила через это вместе с Адрианом.       Тома хотел добавить что-то, а потом на его лице отчетливо проступило осознание, и он вперил в Маринетт немигающий взгляд.        — Кажется, я понял. Карьеру хочешь делать и рассчитываешь на него. Или ты решила любой ценой стать мадам Агрест? С сыном не получилось, может, с отцом срастется?       — Да как… Да как ты смеешь? — тут же потеряла самообладание Дюпен-Чен. — Я никогда не забуду Адриана, слышишь! Никогда! Но теперь он мое прошлое. Любовь к Габриэлю гораздо сильнее. Да если бы не этот человек, я бы уже давным-давно умерла!       — Да неужели? Не знал, что он парижский Брюс Уэйн. У ЛедиБаг новый напарник?       — Перестань ломать комедию, пап! — Маринетт сорвалась на крик. — Габриэль меня любит, а я люблю его! Если бы не…       В этот миг Сабин Чен с силой стукнула ладошкой по столу. Отец и дочь вздрогнули и одновременно обернулись.       — Вы накричались? — строго спросила она, переводя взгляд с мужа на дочку. — Теперь я скажу. Во-первых, Маринетт, ты не должна разговаривать с папой на повышенных тонах. А ты, Тома, не имеешь никакого права осуждать. Это выбор Маринетт, и нравится он нам или нет, но мы должны его уважать. Во-вторых, солнышко, ты останешься сегодня дома, или тебя ждут?       — Меня ждут, — обиженно ответила Дюпен-Чен. Она поправила сумочку на плече и, через плечо бросив родителям: «Буду завтра», — вышла из дома.

***

      Прошла неделя. Маринетт приходила домой, только чтобы переодеться и забрать нужные вещи. Она бы давно переехала к Агресту, но Габриэль огорчился из-за того, что она поссорилась с родителями. Он всячески упрашивал помириться с отцом, но Маринетт упорно стояла на своем. В конечном счете Агрест сам поговорил с Тома, причем выяснилось это совершенно случайно, от мамы. Сабин не знала, о чем беседовали мужчины, поскольку ушла из пекарни. Но, вернувшись, застала обоих в весьма добродушном настроении и в изрядном подпитии. Маринетт закатила глаза. И почему у мужчин такая дурная привычка — вести серьезные разговоры спьяну? Но застолье закончилось миром, и отец даже извинился перед возлюбленным дочери. Дюпен-Чен облегченно выдохнула. Слава богу, с одной проблемой покончено.       Вот только она слишком рано обрадовалась. Все прогнозы Дюпена-старшего сбылись с лихвой. За двадцать дней до начала парижской Недели моды Габриэль и Маринетт засветились на первой полосе одного глянцевого издания. Учитывая, что бомонд знал её как возлюбленную покойного Адриана, а газеты не писали о разводе старшего Агреста… Начался настоящий кавардак.        Дюпен-Чен окрестили подлой интриганкой и выскочкой, пробирающейся в модную индустрию через постель именитого дизайнера. Называли предательницей, очернившей имя возлюбленного, корыстолюбивой тварью, охомутавшей женатого мужчину в надежде вытрясти денег. О Габриэле отзывались не столь выразительно: ссориться с влиятельной личностью газетчикам не хотелось. Он предстал перезрелым донжуаном, продвигающим в мире моды бездарную молоденькую любовницу. И если Агрест философски замечал: «Посудачат и перестанут», — то Маринетт выходила из себя. На неё разве что не показывали пальцем, хоть возлюбленный и пытался всячески облегчить ей жизнь. Словом, не сама приятная реклама, особенно перед дебютным показом бренда Marinette.       Единственной возможностью хоть немного выпустить пар были акумы, и впервые в жизни Маринетт благодарила Бражника. Мотивы врага не изменились, но у героини словно открылось второе дыхание, и она свободно расправлялась со злодеями. Совершенно забыв, что когда-то работала в паре с Котом Нуаром. Напарник так и не объявился, поэтому ЛедиБаг всеми силами старалась не вспоминать о воплощении Неудачи. Как говорится, Бог судья, а её совесть перед парижанами чиста.

***

      Маринетт уютно расположилась на софе в своей комнате, попивая травяной чай, и читала в интернете статью о своей коллекции.       — Ты уже в сотый раз пролистываешь, Маринетт, — сказала квами, подлетая к подруге и зависая прямо над планшетом.       — Ничего не могу поделать, Тикки. Я так счастлива!       — Это просто замечательно. Я же говорила, все будет хорошо. Ты же ЛедиБаг!       Тикки приблизилась вплотную к Маринетт и прижалась к её щеке.       — Знаю. Спасибо Удаче, что не покинула меня.       Дюпен-Чен осторожно погладила квами по голове указательным пальцем и вернулась к чтению.       «Премьерная коллекция Marinette — дочернего бренда дома моды Gabrielle — поразила критиков свежими находками, а ведущий дизайнер Маринетт Дюпен-Чен вызвала восторженные овации гостей показа, продемонстрировав свой изысканный вкус и смелый полет фантазии. Ключевыми оттенками коллекции L'automne de la romance стали чёрный, алый и травяной...»       Статью написал один из уважаемых в модной индустрии журналистов. Похоже, он был в полном восторге от увиденного, потому не поскупился на похвалу. Вот, к примеру, упоминают её любимый наряд. Идея пришла случайно, но плоды труда получились очень красивыми. Вроде бы простая конструкция: черная сатиновая подкладка-мини, а сверху дополнительный слой из сетчатой органзы длиной ниже колена. Изюминкой была вышивка: лиственный узор от подола к лифу, щедро усыпанный алыми и розовыми цветами. Дополнили образ длинные красные перчатки до локтей. Глядя на фото, Маринетт погрузилась в воспоминания...       Хоть прошло уже три недели, дефиле виделось, будто наяву. Она помнила, как стояла за кулисами и нервно теребила в руках сумочку. Как не волноваться, когда идет первый показ твоей собственной коллекции? Маринетт переминалась с ноги на ногу и глядела, как люди постепенно заполняют зал. Рядом с Габриэлем она еще держала себя в руках, но как только модельер удалился, ударилась в панику. И хоть все было готово и тысячу раз перепроверено, так и не успокоилась. Ни когда следила за ходом показа, ни когда выходила на поклон. Когда Дюпен-Чен встретили бурными овациями, она едва не упала в обморок от счастья. Лишь легкая улыбка Габриэля и лучащийся гордостью взгляд помогали хоть как-то удерживать связь с миром. В конце выхода Маринетт и вовсе повисла у Агреста на шее, буквально засыпая любимого словами благодарности.       «Это целиком твоя заслуга», — сказал он тогда. Но Маринетт все равно безмерно радовалась, что коллекция получилась. И была невероятно признательна Габриэлю. Ведь он, на свой страх и риск, доверил довольно неопытному дизайнеру управление целым ответвлением модного дома, финансировал работу и всячески помогал. Празднование затянулось почти до утра, а проснулась Маринетт знаменитой.       Теперь уже ни у одного газетчика язык не поворачивался назвать её «бездарной». Видя, сколько нежности и трепета в отношениях Агресту и его возлюбленной, пресса постепенно смягчила давление на пару. А большего и не требовалось…       — А ты еще не думала над предложением? — поинтересовалась Тикки, подлетая к левой руке Маринетт и указывая на колечко с бриллиантом, так красиво сверкающее на безымянном пальце.       Дюпен-Чен перевела взгляд на подарок и неожиданно стушевалась.       — Я… не знаю, Тикки. Получится ли совместить семейную жизнь и защиту Парижа? Если бы не Бражник, я бы тут же сказала «да», но…       Она не знала, как лучше выразить мысли. Но, к счастью, квами поняла.       — Не переживай, Маринетт, — подбодрила она. — Ты не первая, кто столкнулся с этим затруднением. Думаю, месье Габриэль не станет препятствовать. Нужно просто поговорить, вот и все.       — А разве так можно? — удивилась Маринетт.       — Если он пообещает сохранить тайну, то да, можно. И я на сто процентов уверена, что