Вкус крови

Июньский день плавился, лениво перетекая в вечер – приторный и бесцветный, как оставленный на солнце лимонад. Тени постепенно начинали вытягиваться на нагретом солнцем асфальте. Джефф ехал в сторону дома. Лето ещё только началось, а его светло-русые волосы уже успели выгореть до цвета свежей сосновой стружки; доходя до шеи, они казались темнее, влажные от пота. Ощущение пустоты, возникшее на том месте, которое прежде занимала школа – раздражающее, суетливое пятно в поле его внимания, назойливое, но привычное – странным образом соединилось с его внутренним оцепенением. Позади были экзамены; кто-то поступал в колледж, кто-то устраивался на работу, кто-то уходил в отрыв, радуясь непривычной свободе. Дамер, ещё раньше чувствовавший себя потерянным фрагментом общей мозаики, место для которого уже невозможно найти, теперь всё глубже погружался в зыбкий, сумрачный мир. Мир, подвластный только ему. Это так просто – но так неуловимо. Как превращение воды в лёд; как те следующие друг за другом фатальные биохимические процессы, что запускаются в теле после смерти и меняют его до неузнаваемости. Мы не видим их невооружённым глазом, мы лишь в какой-то момент сталкиваемся с их последствиями. Вот маленький белокурый мальчик – мальчик с занозой в сердце, мальчик, когда-то поверивший взрослым, пообещавшим ему, что больно не будет – впервые касается тушки мёртвого животного. И в нём нет отвращения; лишь любопытство, восторженный трепет перед неизведанным и совсем немного – чувство превосходства над другими. Он уже знает, что окружающие его люди считают хорошим, а что мерзким и пугающим. Чем ещё мы занимаемся в ранние годы, как не изучением границ дозволенного?.. Вот нескладный сутулый подросток бездумно смотрит в темноту; распахнутые синие глаза не видят ничего, кроме мелькающих, словно в пьяном танце, образов. Рты, раскрытые в безмолвном крике; мышцы, перекатывающиеся под блестящей загорелой кожей; бёдра, разведённые так широко, что кажется, ещё чуть-чуть – и упругий покров лопнет. Полный контроль, полное насыщение, любой ценой. Рука под одеялом движется всё быстрее, челюсти сжимаются; попади сейчас между ними живая плоть – рот бы сразу наполнился горячей солёной жидкостью. Он корчится в смятой постели, пачкая простыни, и на его губы ложится клеймо запрета. Никогда. Никто. Не должен узнать. В этом же нет ничего страшного, правда? Каждый носит на плечах целый театр, с режиссёром разной степени безумия. У кого-то разыгрываются бытовые драмы, у кого-то – слезливые любовные истории, чьи-то постановки гротескны и нарочито абсурдны, так что сам автор едва ли разгадал бы их значение. Режиссёр же Дамера когда-то решил (забавы ради, не иначе) дать актёрам настоящее оружие и полную свободу действий. О, сколько таланта было в каждой сцене! Сколько изящества в композициях, созданных из отрубленных конечностей, в раскрытых экзотическими цветами грудных клетках, в яркой откровенности сочащейся кровью промежности, зияющей ровной раной на месте отрезанных гениталий… Иногда Джеффри будто бы отстранялся, и тогда он чувствовал себя на краю бездонной чёрно-багровой пропасти. - Это я? Неужели это всё я? Наверное я просто сплю; во сне ведь никто не способен себя контролировать… А ты сам-то понимаешь, ЧТО ТЫ ЕСТЬ? – отвечал разум, то ли с насмешкой, то ли с сожалением. Джеффри не понимал. Образы насыщали, пробуждая в то же время всё большую жажду. Они обретали форму, становясь порой настолько яркими, что юноша замирал в страхе – ему казалось, что черепная коробка стала прозрачной и всё причудливо-макабрическое действо теперь видно окружающим... А сейчас Дамер возвращался в пустой дом. Отец ночевал в мотеле, мать взяла Дэвида и уехала в гости на выходные. Пустота, оставшаяся после напряжения и суеты, связанной с экзаменами, медленно и лениво наполнялась новыми картинами. Вот парень (незнакомый, но привлекательный) взмахом руки ловит его машину у перекрёстка. Джеффри останавливается, и они вместе едут к нему домой. В сумрачную даже днём, пропахшую формальдегидом комнату; комнату, которая была миром, подвластным только ему. На повороте пришлось снизить скорость. Джеффри рассеянно посмотрел по сторонам. На обочине стоял высокий худощавый паренёк. Словно в полусне Дамер смотрел, как он поднимает руку… проводит ладонью по голове (вечернее солнце явно напекло темноволосую макушку)… А потом вскидывает её в характерном жесте автостопщика. Он остановился – потому что не мог не остановиться. И весь оставшийся вечер и всю ночь чувствовал этот вяжущий привкус обречённости – когда они, сидя на кровати, распивали отцовский ржаной виски; когда давились смехом, передавая друг другу тлеющую самокрутку; когда наконец парень Стивен… Точно, его звали Стивен пьяно улыбаясь, забрался на Джеффа верхом и начал стягивать с него липнущую к спине клетчатую рубашку. Когда под утро, проваливаясь в тяжкий предпохмельный сон; усталый, но довольный, обогащённый неожиданными знаниями о новых способах получения удовольствия, он услышал ехидный шёпот разума – Он не останется… Он, с его тёмными блестящими волосами, с пухлыми губами, скрывающими чуть неправильный прикус, с упругим, загорелым животом… Поедет дальше своим, одному ему известным маршрутом. А ты?.. Неужели ты думал, что он останется? А потом Джефф проснулся, проснулся сосудом, полным горечи – тронешь, и она изольётся густым ядовитым потоком. Парень осторожно открывал дверь, одетый, с рюкзаком на плечах. Дамер встал с кровати, пропахшей сексом и отцовским ржаным виски, поднял с пола одну из своих гантелей. И опустил её на затылок уходящего. Парень рухнул с глухим стуком будто манекен на пол уронили и Дамер склонился к нему. Обхватил юную беззащитную шею и сжал, вдавливая подвижный кадык, сминая, выжимая жизнь вместе с булькающими хрипами. Замер, потрясённый, не верящий в происходящее, готовый убежать со слезами Это не я! Это всё не я! но всё же смотрел, продолжал смотреть, не в силах оторваться. И Стивен вдруг перестал быть Стивеном. Он стал телом Стивена. Гладкими, почти лишёнными волос предплечьями Стивена. Его худыми, но не по возрасту развитыми плечами. Крепкими ягодицами с ровными границами загара. Органокомплексом, скрытым за рёбрами. Джеффри снял одежду с тела. Оттащил его в ванную, чувствуя неожиданный прилив сил. Принёс с кухни два ножа, а из кладовки – ручную пилу. Подумав, разделся сам и аккуратно отложил вещи в сторону – они не должны были испачкаться. И принялся разделывать труп. Кожа расходилась, кое-где открывая бледно-рыжие зёрна жира; органы в полостях всё ещё были тепловатыми – похожие на те, что он извлекал из мёртвых животных, но неуловимо другие, и Дамер сделал про себя отметку, что стоит изучить строение человека повнимательнее; пила с трудом входила в кости, то и дело застревая, оставляя при резких движениях мелкие красные брызги на стенках ванны. Тело перестало быть телом, становясь конструктором – набором занятных вещиц, некоторые из которых могли бы стать сувенирами. Сосредоточенно отпиливая голень, он вдруг остановился и дружелюбно произнёс – - Теперь трудновато будет уйти, правда? Голос прозвучал странно и неожиданно громко, отражаясь от кафельных стен. Как и его смех. Уже вечером, таким же вязким и душным, как накануне, в тщательно прибранной комнате, он поклялся себе, что это больше никогда не повторится. А через шесть лет убил снова. *** Тед не ушёл. Ни наутро, ни на следующий день. Проснувшись, Джеффри почувствовал тепло живого существа рядом. И это было первое ощущение, проникшее в его сонный разум. Он слепо потянулся вперёд, ища источник этого тепла; ладони встретились с гладкой кожей, и он позволил телу действовать, пока разбуженный клубок мыслей не выпустил на поверхность стыд и сомнения. Навалился сверху, подминая Теда под себя; жадно впился губами в шею, прижимаясь, а потом сразу же отстраняясь – но ровно настолько, чтобы скользнувшая вниз рука смогла обхватить оба возбуждённых органа одновременно, сжимаясь и начиная медленное ритмичное движение. В какой-то момент бёдра Теда подались навстречу, его лодыжки оказались скрещенными у Джеффа на пояснице, и тот едва удержался от того, чтобы проследовать пальцами дальше, вторгаясь внутрь ещё расслабленного после сна тела. Через минуту стало хорошо, жарко и совершенно всё равно, что будет дальше. Через час Джеффри, ругаясь сквозь зубы, рылся в холодильнике, пытаясь найти пакет молока для кофе. Почему-то под руки настойчиво попадался пластиковый контейнер с болтающимся в нём вырезанным сердцем. Банди наблюдал за ним с шаткого деревянного стула, закинув ногу за ногу, приподняв бровь и улыбаясь так самодовольно, что Джефф поневоле желал, чтобы одна из ножек подкосилась окончательно. А ещё ему хотелось потихоньку отправить сердце в мусорный бак. Зачем оно ему? Если только Теду показать. Но одна мысль об этом отдавалась в нём ощущением чего-то чудовищно нелепого, неловкого и чреватого опасностью. Он мучительно хотел откровенности и в то же время боялся её. В итоге он отмалчивался пол дня, пока Тед рыскал по квартире, заглядывая в банки на полках, трогая гладкую молочно-белую поверхность кошачьего скелета, кончиками пальцев проводя по корешкам книг, то и дело возмущаясь полному отсутствию домашних растений. Наконец Джеффри устал от его мельтешения, поймал за плечи и посадил на диван перед собой, уткнувшись лицом в колючий затылок. Банди возмущённо дёрнулся и затих. - Зато у меня в детстве была собака, – Джефф задумчиво улыбнулся, обхватывая его сзади, выше груди, чувствуя под ладонью твёрдые выступающие ключицы. Это было так просто и так необходимо; это не требовало объяснений, как не требует их движение диафрагмы при вдохе. – Она умерла, когда мне было восемь. Я потом долго просыпался по ночам. Мне казалось, что она рядом, лежит в ногах… Тед молчал. А потом заговорил, глухо и медленно, глядя в одну точку перед собой – - Я не понимаю, что должен чувствовать сейчас. Точнее, знаю – у меня ведь были отношения. Я даже был помолвлен, представь себе. Моя невеста считала меня чудесным парнем. Она понятия не имела, кто я такой, но кажется я делал её счастливой. Чему я действительно хорошо научился за свою жизнь – так это оправдывать ожидания. Тонкая, аккуратная рука накрыла кисть Дамера, и он поразился тому, насколько она холодная. - Но я не понимаю. Я мог бы… Только ты… – Плечи Теда растерянно взметнулись вверх. – Я просто знаю, что мне хорошо с тобой. И я бы хотел, чтоб тебе тоже было… Джеффри склонил голову набок, пробуя губами кожу за ухом Теда – слишком нежную, нет, такого просто не может быть… И мягко, но неумолимо потянул его за собой, на грубую бежевую обивку. У тебя прекрасно получается. *** На второй день всё же пришлось выйти на работу. Убийца, коротающий дни на шоколадной фабрике – что может быть ироничней? Тед, услышав эту новость, посмотрел на него так, что Дамер не знал, чего ему захотелось больше – послать его куда подальше и уйти (с отчаянно пылающими ушами) или завалить на постель и показать наглядно, до чего порой доводят провокации. Вместо этого он взял мешок для мусора и принялся методично очищать холодильник от рассованных по всем углам частей тел, а потом наведался с той же целью в ванную. Он понимал, что ведёт себя по-детски, оттягивая разговор (чертовски странный разговор), но ничего не мог с собой поделать. А может и не будет никакого разговора. Будет удар по голове и темнота, и всё… Затылок, ещё помнящий встречу с тощим вампиром из мотеля, отозвался глухой болью. И почему ты так спокойно думаешь об этом? Джеффри секунду постоял перед мусорным баком, только что поглотившим пакеты. Потом развернулся и двинулся прочь. Потому что я люблю его. И он ещё некоторое время повторял про себя гладкие и ёмкие слова, пробуя их, перекатывая на языке. У слов был знакомый металлический вкус – запретный, но такой притягательный. *** Рабочий день тянулся мучительно долго. Наконец Дамер вышел в сизые зарождающиеся сумерки. Завод «Амброзия» громоздился за спиной рыжей кирпичной грудой, нелепый и неряшливый. Джеффри закурил. Стылый осенний воздух смешивался с паром из его рта, с густым, почти осязаемым сигаретным дымом, вплетая в него редкие снежинки, которые таяли, едва касаясь грязного асфальта. Джефф с трудом удерживал себя от того, чтобы ускорить шаг. Радостное возбуждение пополам со страхом циркулировали внутри, заставляя мысли метаться, взгляд перелетать с предмета на предмет, требуя от мышц движения. Нет. Остановись. Скоро ты будешь дома, что бы там тебя не ждало. Но прежде нужно сделать одно дело. Он зашёл на телефонную станцию. Представившись Майклом Гейси, заказал междугородний звонок. Длинные гудки следовали один за другим, и Дамер уже собирался было опустить трубку на рычаг, когда тихий голос, на грани с шёпотом, прошелестел – - Здравствуйте… *** Мужчина и женщина зашли в кофейню. Латунный колокольчик над входом звякнул; долгожданное тепло охватило их, приветливое, наполненное запахами свежей арабики, шоколада и специй. Вообще-то Говард Симмонс не был поклонником подобных изысков, кофе пил исключительно по необходимости, используя его как оружие в неравной борьбе с недосыпом; при этом неизменно выбирал чёрный и без сахара. Ибо борьба должна быть суровой и бескомпромиссной. Но сегодня был особый случай. Сегодня была встреча, даже не так – Встреча. Из тех Встреч, что наполняют детским ликованием с лёгким привкусом горечи и совсем чуть-чуть – желанием скрыться, нырнуть обратно в русло прежней жизни, суматошное, но такое привычное. Говард не видел Элли восемнадцать лет. Сейчас уже точно Элли, а не детектива Элеанор Хоуп, сотрудницы ФБР, прибывшей сегодня со своими ищейками, чтобы забрать дело в свои руки. Наверное, это укололо бы его гордость – ничем не примечательного сержанта полиции с уже редеющими рыжими волосами и полным отсутствием амбиций, вынужденного прозябать в маленьком городке. Но сейчас он просто был рад – рад теплу и кратковременному отдыху, приторному, но всё же приятному аромату, наполняющему маленькое помещение; наконец, он был чертовски рад встрече с Элли. Дело правда оказалось нетривиальным. Накануне утром, выходя из машины рядом с мотелем «На склоне дня» Говард даже не думал, что всё так обернётся. Сидящие за столиком в баре двое мужчин (дальнобойщики, как рассказал ему прибывший ранее патрульный, два фургона с прицепами были припаркованы рядом) выглядели спящими. И лишь подойдя, Говард разглядел, что на горле каждого красуется зияющая резаная рана, а на красной пластиковой столешнице липкими размазанными лужицами подсыхает кровь – неожиданно мало крови. Впрочем, ответ нашёлся за стойкой – ведёрко для льда, наполненное почти на треть. Возможно, были ещё ёмкости, но их новоявленный вампир похоже прихватил с собой. Рядом стояла треснувшая грязная банка, и кровь в ней была явно менее свежей; желтоватая плазма плавала над тёмным, свернувшимся нижним слоем. Именно эта находка подтолкнула Симмонса обшарить весь мотель, и в одном из номеров нашёлся хозяин заведения. Точнее, то, что от него осталось. Труп с вырезанными глазами, с туловищем, вскрытым от ярёмной впадины до лобка, с неестественно вывернутыми, как у сломанной куклы, конечностями, лежал на полу в душевой кабине. Внутренние органы неряшливый грудой были брошены рядом, и по всему номеру темнели цепочки бурых следов. Говард поднял воротник форменной куртки почти до самых глаз и от души порадовался тому, что не успел сегодня позавтракать. Впрочем, это был единственный повод для радости. Подобное преступление в округе, где совсем недавно совершил побег известный на всю страну серийный убийца… От одной мысли о том, чем всё это грозило, начинала ныть голова. Но это было только начало веселья. Специалисты по дактилоскопии потрудились на славу, и отпечатки в одном из номеров оказались идентичны с отпечатками Банди. Теда, мать его, Банди. Говард молился богам всех известных ему конфессий, чтобы журналисты не оказались слишком расторопными и нагрянули как можно позже. Вместо них нагрянуло ФБР. И сержант лишь устало махнул рукой на то, что неприятное во всех отношениях дело – теперь не его проблема. А ещё с ними приехала Элли. И теперь сидела напротив за столиком, совсем юная в своём светло-бежевом джемпере, с покрасневшими после холода щеками, почти такая же, какой он запомнил её после средней школы. Они не встречались, нет. Их дружба никогда не переходила эту грань, хотя Говард (тогда ещё бунтарски длинноволосый и кудрявый, шумный и непосредственный – и куда только всё делось…) искренне восхищался Хоуп. И только потом, когда молчаливая, но целеустремленная девушка поступила в академию ФБР, а потом с успехом начала продвигаться дальше, Симмонс понял, что его тоска носит совсем не простой характер. Ему отчаянно, до боли в подреберьях не хватало Элли, её мягкого, но уверенного голоса, её золотисто-карих глаз, того непоколебимого стержня, что всегда был в ней и необъяснимым образом давал ощущение спокойствия и стабильности тем, кто находился рядом. Тоска нарастала по мере того, как письма от Хоуп становились всё реже и лаконичнее, а перерывы между приездами всё длиннее. И в какой-то момент он решил, что с него довольно. Оставил без ответа последнее, пустое и отстранённое письмо. Женился на знакомой девушке, голубоглазой и смешливой, как он сам когда-то. Устроился на работу в полицию (было ли это неосознанным подражанием? Он сам не знал), стал отцом. И кажется, жизнь снова обрела равновесие. До этой непредвиденно холодной осени. - Аспен почти не изменился, – Элли улыбнулась, и Говард заметил веер тонких, едва заметных морщинок у её глаз. Если бы ничто не менялось… - Всё такая же дыра? - Чудовищно пафосная дыра, – женщина кивнула, и они оба рассмеялись. Симмонс всё смотрел, смотрел на маленькие изящные руки, держащие белую чашку (никогда и ни у кого он не видел таких крохотных ладоней, ни сейчас, ни раньше; и таким странным казалось то, что эти руки способны держать оружие), на густые русые волосы, неизменно собранные в пучок, на неожиданно широкие, округлые бёдра. И ему невыносимо хотелось, чтобы не было этих восемнадцати лет, его всё растущих залысин и бестолковой, бесперспективной работы, а больше всего – этих полоумных извращенцев, колесящих по штатам. - Но и здесь у вас есть чему удивиться, – Симмонс обречённо вздохнул. Похоже, разговоров о работе не избежать даже сейчас. – Кажется, убийцам по душе горы. - Ты думаешь, в мотеле поработал не Банди? - Почти уверена. Здесь всё на него не похоже – начиная от пола жертв и заканчивая тем, что тела даже не пытались спрятать. Нет, наш беглец оказался рядом случайно. И скорее всего, он уже далеко. А вот встретился ли он с местным Потрошителем – вопрос интересный… - Было бы здорово, если бы ублюдки перерезали друг друга, – хмыкнул Говард. - Картина конечно занятная представляется, – Элли невесело улыбнулась в ответ. – Но побоищем бы дело вряд ли закончилось. Индивидуумы такого рода обычно сторонятся друг друга. Им нужны только жертвы – слабые и безропотные. Максимально обезличенные. Таких убивать – всё равно что игрушки ломать… Кстати, про Джонатана Льюиса – это правда? Сержант устало провёл ладонью по лицу. - Правда. Он сам ездил на опознание, когда нашли голову. Честно, я думал у него крыша поедет. А потом Банди привезли в Гленвуд-Спрингс… Бывают же совпадения. - Жаль Джона. У него ещё есть дети? - Да, младшая дочь. С ней сейчас везде охранник ходит, возит в школу и обратно, да что толку теперь… Хотя я и сам слежу за Джинн как сумасшедший, заставляю за каждый шаг отчитываться. Колокольчик продолжал вздрагивать, отмечая появление редких посетителей, но только сейчас Говард почувствовал холод сквозняка, скользящего под ногами. И почему мы всегда принимаем решения слишком поздно? - Даже не представляю, что он сейчас переживает. После этого побега… - Кхм, ну вообще… – Элли не было необходимости говорить что-то в духе «только между нами», никто не умел хранить секреты лучше неё. Да и что это за секрет, о котором знает половина округа. – Льюис успел устроить небольшой акт мести, если так можно выразиться. Хоуп вопросительно приподняла бровь. - Ну, он договорился с тремя заключёнными, крепкими ребятами, безбашенными, но не без чувства справедливости. Пообещал им свободу настолько скоро, насколько возможно. Сейчас они вообще под залогом, насколько мне известно… Они должны были наказать подонка так, как умеют наказывать в тюрьмах – без лишних следов, но от души. Я кстати знаю одного из парней, Кенни Линча. Задерживал его как-то за угон, взял дома, можно сказать из постели вытащил. Хрен у него, надо сказать, до колен, так что хоть в чём-то справедливость восторжествовала. – Говард хохотнул, но Элли нахмурилась и едва заметно покачала головой. – Да брось, неужели ты считаешь, что он этого не заслужил? Да это капля в море по сравнению с его делами. - Наше дело – останавливать жестокость, а не преумножать её, как бы патетично это ни звучало. Иначе чем мы лучше них? – колокольчик снова прозвенел, и сержанту показалось, что похожий металлический отзвук слышится сейчас в голосе Элли. – Нет, тут должен быть другой подход. Вырезая раковую опухоль, мы ведь не пытаемся размозжить её, сжечь или растоптать в отместку за тот ущерб, что она принесла?.. - Но вырезать её надо. – Глухо ответил Симмонс, глядя на свои руки. - Здесь ты прав. *** Осень в Колорадо правда выдалась неожиданно холодной. Сырой и промозглый воздух казалось просачивался сквозь мельчайшие щели в стенах, заползал под дверь, оседал мелкими каплями на оконных стёклах, и даже обогреватель, вытащенный из подвала, не спасал старый деревянный дом. Кенни Линч, обладатель особо отмеченных сержантом Симмонсом достоинств, сначала мерил шагами полутёмную даже днём – а всё из-за грёбаных туч! – комнату, а потом чертыхнулся, сдёрнул с дивана пропахшее пивом шерстяное покрывало и закутался в него, как в мантию. Плевать, сейчас всё равно никто не видит. Настроение балансировало где-то между «хреново» и «очень хреново», хотя весомых причин для этого не было. Напротив, всё складывалось весьма удачно – находиться в родных стенах, а не в тюремной камере было само по себе приятно, хотя и в тюрьме Кенни особого дискомфорта не испытывал; к тому же на грядущем суде его ждали хорошие новости (если конечно старик не схитрил и его влияние правда настолько велико). Но почему-то именно тот способ, которым ему досталась свобода, вызывал у Кенни неприятный осадок. Нет, ему и раньше доводилось расправляться с провинившимися соседями по тюрьме. На то у него была сила, твёрдый, как оболочка артиллерийского снаряда, характер и непререкаемый авторитет среди сокамерников. Он даровал милость, когда хотел, и наказывал, когда считал, что наказание заслуженно. И это было правильно. При этом Кенни, большой ценитель пышных форм и глубоких вырезов, на свободе никогда не испытывавший недостатка в женском внимании, не видел особой разницы между тем, чтобы сломать ботинком рёбра и засунуть свой член куда-то, где его быть не должно – и то и другое было лишь инструментом, способом демонстрации силы. И потому воспоминание о той ночи в тюрьме наполняло незнакомым ощущением, тревожным и гадливым, словно он запятнал себя чем-то и теперь никак не может отмыться. Чувство же это влекло за собой картины, которым в принципе было не место в его голове. Он помнил кафель раздевалки, матовый от ещё не успевшего рассеяться пара; согнутую спину с остро выступающим гребнем позвонков перед собой и отчаянное, конвульсивное напряжение всё ещё сопротивляющегося тела (этот высокомерный худосочный хмырь с повадками мальчика из культурной семьи поначалу дал неожиданно яростный отпор, Санчес потом ещё долго прихрамывал и потирал крепко ушибленную челюсть). А главное – своё преступно острое удовольствие, граничащее с экстазом; удовольствие, которого он никогда прежде не испытывал. Нет, этого просто не могло быть. Он ничем не должен себя выдать. Никто не должен узнать, как сильно ему хочется запустить пальцы в густые волосы на затылке, потянуть на себя, чтобы открыть длинную и такую уязвимую сейчас шею; сжать её руками, чтобы почувствовать ещё больший контроль. Никто не должен узнать, что когда ублюдка скрутили и согнули на полу, предварительно сдёрнув штаны, Кенни первым шагнул к нему – не только потому что был лидером, чей долг показывать пример, а потому что уже был болезненно возбуждён и опасался, что просто не дотерпит. Никто не должен узнать, что в какой-то момент, когда при особенно резком движении по бледной коже поползла струйка крови, Кенни всё же потерял контроль и схватился за узкие запястья, заламывая их за спину, а потом железной хваткой впился в бёдра, наплевав на приказ не оставлять следов. Что в этот момент ему было так хорошо, что хотелось заорать и расшибить ненавистную темноволосую голову о кафель; что именно поэтому он, едва только вышел и вытер член влажным после душа полотенцем, пару раз что есть силы пнул скорчившегося на полу убийцу в живот, и наверное продолжил бы, если бы растерянные товарищи не оттащили его. И конечно никто не должен был узнать, что когда Санчес, а потом Лео взялись за свою часть работы, Кенни снова почувствовал непреодолимый, распирающий прилив желания. И это уже никак нельзя было списать на жажду справедливости или бунт молодого здорового организма, находящегося взаперти. Следующие дни обернулись настоящим кошмаром. Кенни просыпался с каменным стояком и навязчивыми образами, мелькавшими на краю полусонного сознания – согнутая спина; худые и жилистые, совсем не женские предплечья; кровь, стекающая по бедру… Этого действительно не могло быть. Кенни никогда не был особо внимательным любовником, но и жестокости к своим пассиям не проявлял. Он не псих и не извращенец, и уж точно не любитель мужиков. Потому новость о побеге Банди он воспринял почти с облегчением, хотя и несколько удивился тому, что наказанный убийца вообще оказался способен ходить после их встречи. Кенни совершенно не представлял, как посмотрит на него и почему-то был уверен, что грёбаный маньяк всё поймёт и рассмеётся ему в лицо. Дома всё вроде вернулось в привычную колею. Линч закатил отличную пирушку с друзьями в честь возвращения в родные стены; пиво лилось рекой; Дебора, восхитительно страстная мулатка, приглашённая специально для него, сделала ему первоклассный минет, а потом оседлала и упруго запрыгала, то и дела касаясь его лица горячей грудью, и это было превосходно. Правда, Кенни долго не мог кончить, но это запросто можно было списать на обилие выпивки в тот вечер. А потом кошмар вернулся. Кенни хотел утопиться в чане с дезинфицирующим раствором, чтобы смыть с себя грязь настойчиво липнущих образов, и навещавшие его то и дело Санчес и Лео только нагнетали обстановку. Наконец Линч не выдержал и наорал на них без всякой причины, предварительно швырнув на пол переполненную пепельницу. Приятели ушли, поглядывая на него с молчаливым неодобрением, и Кенни остался один в сырой и холодной комнате, с кучей окурков, разбросанных по полу. На третий день мужчина плюнул на всё, в сотый раз повторил себе, что такого просто не может быть, надвинул на самые глаза капюшон куртки и отправился в местный бар с очень нехорошей репутацией. Бар, где искали приключений на свою задницу во всех смыслах этого слова. Высокий и широкоплечий незнакомец приглянулся сразу нескольким, но Кенни выбрал одного, стройного темноволосого паренька с серо-голубыми глазами и повёл к себе, отчаянно пряча лицо и мечтая провалиться сквозь землю. А через пару часов, когда мальчишка уползал от него, размазывая по лицу кровь и сопли и бубня разбитыми губами что-то о полиции и сраных извращенцах, Линч, сквозь пелену блаженного удовлетворения, понял что всё совсем плохо. Сунул парню внушительную стопку купюр и даже вызвал такси. И осел на пол, обхватив голову руками. Погружаясь в толщу горячей, вязкой ненависти. К себе, к проклятым развратным гомикам. А больше всего – к одному зазнавшемуся сероглазому убийце. Убийце, который сейчас гулял где-то на свободе. *** Лишь только Джеффри открыл дверь с медной табличкой «231», тревожное возбуждение достигло предела, готовое выплеснуться через край. Потому Тед, едва шагнув ему навстречу, оказался прижатым к стене с запрокинутой назад головой, поднятой почти до подмышек рубашкой, захваченный в кольцо жадных нетерпеливых рук, пахнущих сигаретами, первыми заморозками и уличной пылью. Он рассмеялся; попытался что-то сказать, но чужие губы поймали ещё не родившийся звук, горячий язык вторгся внутрь, и Теду оставалось только отвечать на ласки, едва успевая двигаться, путаясь в ногах, в то время как Джеффри тащил его от двери к дивану. Они рухнули на жёсткие подушки, Дамер приподнялся, пытаясь одновременно стянуть рубашку с Банди и раздеться самому – кожа требовала прикосновений – и почти застонал от облегчения, наконец накрывая его своим телом. Жажда обладания обволакивала, стучала в ушах, странным образом смешиваясь со сжимающей горло нежностью. Дамер поймал руку, гибко обвивающую его шею, и, целуя, заскользил губами от кончиков пальцев к ладони и дальше, к запястью. Замер, тяжёлым взглядом изучая желтоватые, почти выцветшие кровоподтёки. Перевёл дыхание, стараясь унять лихорадочную дрожь, когда избавлял обоих от остатков одежды. А потом распрямился и сел, привалившись спиной к подлокотнику. Всё ещё не отпуская Теда – и тот, уловив его намерение, устроился сверху, крепко обхватив коленями его бока, и уже сам склонился, ловя губами губы, осторожно двигая бёдрами. Продержаться долго не получилось. Сначала Тед заметался, несколько раз вскрикнул и до хруста стиснул рёбра Джеффри, прижимаясь так сильно, что это стало последней каплей. Дамер излился между телами следом за ним, каким-то чудом сдерживаясь и не позволяя себе исполосовать ногтями влажную напряжённую спину. Банди уронил голову на его плечо, и когда дыхание начало постепенно выравниваться, лениво прошептал – - Я хотел спросить, собираешься ли ты меня убить теперь, но похоже не собираешься, – Джефф чувствовал кожей его улыбку. Он медленно разлепил веки и первое, что ему бросилось в глаза – это распахнутое нижнее отделение шкафа и его содержимое, выставленное на пол. - Красивые у тебя фотографии, – Тед отстранился и поймал его взгляд. Дамер хотел что-то ответить – что это та часть его, которую он не в силах контролировать; рассказать, как порой он ненавидит себя за то, что позволяет себе жить и за то, что с каждым разом в нём всё меньше раскаяния и всё больше жадного, звериного удовлетворения; и что он скорее отпилит себе руки, чем причинит Банди хоть какой-то вред. Но в этом не было необходимости. - Это странно, – теперь голос Теда звучал тихо и серьёзно, – я совершенно не хочу делать это. Пока не хочу. …Ну что же, зато я хочу.