Вкус крови

Девушка шла по городу. Сломанные ураганом ветки громоздились поперёк дороги, и ей приходилось перешагивать их, высоко поднимая колени. Запах сырой треснувшей древесины был похож на запах смерти (когда-то очень давно девушка гостила у родни на ферме, и в её памяти навсегда осталась туша, вздёрнутая на перекладину за задние ноги, освежёванная, с нелепым обрубком на месте головы, и этот запах – тяжёлый и вязкий, он долго мерещился девочке, и она боялась подходить к перекладине, ей виделись бордовые пятна, впитывающиеся в землю, и хотелось бежать, бежать, бежать)... Разразившаяся накануне ночью гроза не принесла ни свежести, ни облегчения. Воздух продолжал сгущаться, подогреваемый разгорающимся мутно-жёлтым солнцем, вытягивающим испарину из разбухшей после ливня земли, из разломанных тел деревьев… Девушка проснулась. Откинула в сторону одеяло, соскочила с кровати, в панике открывая окно и жадно хватая ртом сырой осенний воздух. Сквозняк приятно холодил лоб и короткие вьющиеся волосы у висков, мокрые от пота. Девушка наконец успокоила дыхание и с опаской посмотрела на красный пластиковый телефон с диском, стоящий на заваленной листами тумбочке. Телефон молчал. Девушка сделала ещё несколько вдохов, словно собиралась нырнуть, и закрыла окно, зябко поёживаясь. В последние дни ощущение того, что нечто в жизни пошло неправильно, всё чаще всплывало в ней. Так бывает, когда тщательно выстроенные иллюзии начинают осыпаться, будто плохо закреплённая декорация, и кто знает, что там на самом деле за ней, но лучше бы скрытому оставаться скрытым… Всё началось с того злосчастного свидания в тюрьме. Волнение при входе умножалось тем, что только проходя досмотр, девушка до конца осознала, насколько опасна и противозаконна авантюра с запиской. Выкинуть её перед глазами охранников она так и не решилась, и потому весь путь до комнаты свиданий проделала с холодными, липкими ладонями и сердцем, бьющимся так отчаянно, что казалось, его слышно в соседних помещениях. А ещё была череда неловких и унизительных моментов – когда её раздражённо-снисходительным тоном вынудили оставить магнитофон, и ей пришлось судорожно искать блокнот и ручку (и это надо же было взять именно ту, чернила в которой вот-вот должны были закончиться), когда блокнот выпал из непослушных трясущихся рук и на пол выскользнуло фото, вырезанное из газетной статьи (как, как можно было забыть достать его?!), когда охранники провожали её ну совсем уже откровенными взглядами и в один момент она явственно услышала, как за спиной кто-то цокнул языком. А главное – когда она наконец оказалась за столом в безжалостно ярко освещённой комнате. Нет, человек напротив был безусловно прекрасен. Ни одна чёрно-белая фотография не могла передать ни завораживающе глубокого цвета его глаз, ни мягкой и естественной улыбки, ни живой мимики. Но ни улыбка, ни безукоризненная вежливость не скрыли от девушки факт – собеседник безнадёжно скучал. Как и многие от природы тихие, привыкшие наблюдать люди, она была болезненно восприимчива к чувствам других. Потому отведённые тридцать минут показались ей настоящим адом. Она старалась незаметно придвинуться поближе, чтобы уловить его запах, мучительно краснела и искренне ненавидела свои голосовые связки, которые внезапно решили усугубить её и без того плачевное положение и стали выдавать то мышиный писк, то нечто похожее ломающийся голос подростка. Однако под конец, уже вставая, чтобы попрощаться и как бы ненароком одёргивая рубашку, она всё же успела вытащить сложенную картонку от сигаретной пачки и качнувшись вбок, вложить её в узкую холодную ладонь. И уже за это мимолётное прикосновение она была благодарна тому светловолосому парню с добродушной и чуть застенчивой улыбкой. Собеседник ничем себя не выдал; записка на удивление ловко скользнула под браслет наручников и дальше, за манжет, а девушка развернулась, мечтая об одном – оказаться как можно дальше отсюда. И лишь через несколько дней, слушая дома новости о побеге, она с леденящей ясностью поняла – только что на свободу вырвался убийца. Психически нездоровый и одержимый насилием. Вырвался вполне вероятно с её помощью. И холод, поселившийся где-то в животе, разливающийся по телу каждый раз, когда она вспоминала о том, как безразлично и отрешённо смотрели порой серые глаза, превратился в тяжесть – парализующую, лишающую воли. Потому, когда до неё дошли слухи об убийствах в мотеле, о выпотрошенном трупе, о крови, слитой из тел, она не пришла в ужас. Она лишь забилась ещё дальше в убежище своего бессилия, не думая ни о чём, но готовясь ко всему. И именно потому звонок от Майкла Гейси она приняла, как осуждённый на казнь принимает последний ужин. Молча выслушала всё, монотонно кивая невидимому собеседнику; полумёртвыми губами дала утвердительный ответ. Только в самом конце разговора, на мягкое и похоже, вполне искреннее «Я благодарен вам, Лорелин», ответила тихо и обречённо – «Мэри. Меня зовут Мэри Палп». *** Теодор Роберт Банди уверял всех своих знакомых, что не видит сны. А если и видит, то обыденное и ничем не примечательное мельтешение – отражение его обыденной и ничем не примечательной жизни. Впрочем, это было ложью, как и большая часть того, что Теодор Роберт Банди говорил своим знакомым. Этой ночью он снова оказался в замкнутом пространстве. Сколько он себя помнил, начиная с самого раннего детства, сознание то и дело зашвыривало его в это неумолимо глухое и тёмное место – была ли то могила, материнская утроба или тюремная камера три на два ярда, в которой он провёл последние несколько месяцев – он не знал. Как не знал того, в какой момент и в какую из ночей окажется в ловушке. Раз от раза детали менялись незначительно, оставалась неизменной лишь теснота и чувство безысходности; безотчётное, но абсолютное понимание – это конец. Отсюда невозможно выбраться. Однажды, склонившись (к чему? К земле? К полу? Где здесь вообще верх и низ?) он увидел маленький бледно-зелёный росток – тонкий стебель и два листика, каждый не больше ногтя размером. И почему-то именно это вызвало в нём приступ удушливого ужаса – до слёз, до скручивающих в комок судорог. А сейчас Тед проснулся, не веря в своё пробуждение, вырываясь из тьмы, которая, казалось, залепила глаза, набилась в нос и горло, перекрывая дыхательные пути. В этот раз было хуже, чем раньше; хуже, потому что он не мог двигаться. Руки, прикованные к подлокотникам кресла, напрасно пытались вырваться из захвата, голову сжимало, и он слишком хорошо понимал, что всё это значит. А потом кто-то обнимал его, бережно и неловко, словно боялся повредить, и ему хотелось взвыть от страха и облегчения. Вместо этого он приник лбом к прохладному сильному плечу и рассказал всё, сбивчиво и быстро, чувствуя, как оковы разжимаются и приходит долгожданный покой. Он не понимал, почему решился нарушить многолетнее молчание; может, потому что сам уже как-то ловил судорожно мечущиеся в темноте руки (так ведь можно и с выбитыми зубами проснуться) и осторожно гладил их, пока дыхание рядом не успокаивалось и пульс на запястьях не прекращал сумасшедшую дробь; а может потому что накануне Джефф выложил из кармана выкидной нож и так и оставил его на столе, словно говоря – теперь мне нечего скрывать от тебя и нечем защититься, делай что хочешь. Тед растерянно смотрел на стол; ему нравилось, как блеклое осеннее солнце играет на рукоятке, увенчанной хромированной орлиной головой, нравились простые и твёрдые линии лезвия. А ещё ему нравилось находиться рядом с Джеффом. *** Молодой парень со старчески запавшими глазами не спал. Раздирающая тревога заставляла его метаться из угла в угол, натыкаясь на стулья и глухо гремящие на полу миски. Из мисок несло разложением. Хотя нет, нет. Разложением несло изнутри, из тощей узкой груди, из-под бледной кожи, обтягивающей каждое ребро, словно вакуумная упаковка. Парень знал, видел, как вместо мерного стука его сердце выдаёт гнойно-зелёное чавканье, и это было ещё не самым страшным. Страшнее было то, что и это могло прекратиться, что скоро остатки живительной влаги окончательно покинут иссохшее тело, и по венам поползёт нечто совсем иное, шелестяще-сыпучее, и от этого хотелось разодрать полумёртвую плоть ногтями, вывернуть себя наизнанку. Страшнее было то, что никто не мог ему помочь. «Ты полностью здоров, Ричард. Отправляйся домой и веди себя хорошо. Мы не можем держать тебя здесь вечно, ты же понимаешь?» – женщина с тремя глубокими, словно шрамы, морщинами на лбу и седеющими волосами, гладко убранными в узел, смотрела на него поверх кипы документов. А парень смотрел на неё мутным, тяжёлым взглядом, на её красноватые веки, на безобразно вытянутые мочки ушей, на сероватый воротник застиранного белого халата и думал, что это она ни хрена не понимает. И если бы у него были силы, если бы он мог собраться и вырваться из медикаментозного отупения, он бы сказал ей – нет, я не здоров. Я абсолютно, категорически не здоров. Как можно быть здоровым, когда пища, которую в тебя запихивают, медленно отравляет тебя? Когда твоё тело разваливается, рассыпается изнутри; когда каждую ночь над тобой ставят чудовищные, извращённые эксперименты, а ты ничего, ничего не можешь сделать? Это потому, что ты заодно с ними, старая мразь?! Но парень молчал. За него говорили голоса – бесплотные, неслышные; то приятельские и сочувствующие, то ехидно-насмешливые. «Счастливого пути, мистер Чейз!» – беззлобно усмехнулся ему вслед чернокожий санитар. Парень неопределённо мотнул головой, медленно двигаясь к выходу на кажущихся чужими ногах. Он в который раз убеждался, что только сам сможет помочь себе. Ветер за окном – злой, рождённый горным холодом ветер – внезапно ожил, путаясь в полуоблетевших кустах шиповника, доходящих почти до самых ставней. Заставил натужно скрипнуть покосившиеся детские качели во дворе напротив. Парень стиснул ладонями голову, зажимая уши, пытаясь выдавить из себя подступающую панику. На какой-то миг показалось, что выцветшие и пожелтевшие бабочки на обоях, кое-где сорванных и висящих неровным лоскутами, готовы дрогнуть и выпорхнуть из комнаты, подхваченные сквозняком. Это знак. Что это, если не знак?.. Чувство опасности усиливалось. Дом, занятый ещё только вчера – заброшенный снаружи, дышащий затхлой пустотой внутри – больше не представлялся надёжной крепостью. Нужно было что-то делать. *** Кошмары, выползающие из утробы ночи – кошмары во сне и наяву – наконец иссякли. Темнота поблекла и сжалась, находя убежище в зрачках, скрываясь под веками. Три человека спали. *** -… И когда она уже готовилась выбирать свадебное платье и составлять список гостей, я просто исчез. Уехал в другой город и не отвечал на звонки. Наконец она мне дозвонились, и честное слово, этот её тон мог заморозить ад. А я просто сказал, что не понимаю, о чём она говорит и повесил трубку. Скажешь, жестоко? Не более жестоко, чем бросить наивного влюблённого сопляка, будто ненужный мусор. - Ты бессердечный сукин сын. - Самый бессердечный из всех, кого тебе доводилось встречать. Тед лучезарно улыбнулся и бросил быстрый взгляд на своё отражение, скользнувшее в стеклянной витрине. Сегодня они впервые решились выбраться в магазин вместе – во-первых, потому что Банди как-никак нужна была своя одежда, а во-вторых, Банди, запертый в четырёх стенах, постепенно становился опасен для жизни и душевного здоровья. А ты правда думаешь, что твоему душевному здоровью ещё может что-то грозить?.. Поначалу стоило больших усилий не озираться по сторонам каждую минуту и не вздрагивать, уловив случайно обрывок чужого разговора. Но кажется, опасения были напрасными. Супермаркет кипел своей суетливой жизнью, и окружающим было решительно всё равно, кто вливался в бесконечный человеческий поток и выпадал из него. В такие моменты Дамеру с трудом верилось, что толкающиеся вокруг люди – не марионетки, а живые, настоящие, наделённые своим сознанием и личной историей существа. Что они не исчезнут и не отправятся в коробки после того, как выполнят свою часть представления перед его глазами… Зато коротко стриженный остроносый выскочка, идущий бок о бок с ним, был более чем реален. Дамер заглянул в корзину Банди и выразительно хмыкнул, увидев около двадцати пар разноцветных носков. Тед закатил глаза. - Да, у всех свои слабости. Но я же не говорю, что изображать эпилептические припадки в школе – это ненормально. Я вежлив и тактичен. А ещё ты хранишь заспиртованные гениталии в шкафу. Последнее было сказано шёпотом в самое ухо. Джеффри сурово поджал губы, но смех всё же вырвался наружу. Уже на улице, осторожно закуривая на промозглом ветру, поднося зажигалку к сигарете Теда и мимолётно проводя пальцами по его костяшкам (эти будто бы случайные прикосновения стали неизменной частью их жизни, они заменили собой то, чему не разрешалось быть высказанным вслух), он наконец озвучил зреющее уже несколько дней решение. - Я предлагаю вернуться в Колорадо. На время. - Зачем? – Банди вскинул тёмную бровь. В его голосе не было ни тревоги, ни недоверия – только живое осторожное любопытство. - Тебе понравится. Дамер улыбнулся, глядя в серо-голубые глаза сквозь серо-голубой дым. *** За спортивной площадкой начальной школы города Басолт, что в округе Питкин, открывался пустырь – противоестественно неряшливый участок на фоне сказочно живописного горного ландшафта и новенького, аккуратного здания школы. Ещё совсем недавно, когда отделочные работы подходили к концу, здесь оставляли материалы и строительный мусор; школу спешили открыть к началу учебного года, а с беспорядком, оставшимся здесь, решили разобраться позже. На границе с пустырём, пестрящим грудами песка и щебня, треснувшими бетонными блоками и брошенными строительными фургончиками посреди вытоптанной травы и поломанного кустарника, протянули металлическую сетку, развесили таблички, а учителям дали распоряжение строго следить, чтобы никто из учеников не забрался на запретную территорию. Ученики конечно же забирались. Девочка лет семи, со светло-русой косичкой, выглядывающей из-под вязанного берета, стояла рядом с кучей песка, размытой осенними ливнями. Вторая, несколько постарше, нервно переминалась с ноги на ногу перед щелью между сеткой и столбом, скрытой пожелтевшими листьями вьюнка – кто-то аккуратно расплёл соединение гибкой проволоки, оставив небольшой лаз – как раз подходящий для ребёнка. - Хизер! Хизер, пойдём, – младшая сделала вид, что не слышит, лениво ковыряя сырой песок носком резинового сапога. – Хизер! Хизер!.. Девочка наконец обернулась. - Давай поиграем немножко, – она лукаво улыбнулась, качнув головой в сторону пустыря, – там. - Ты с ума сошла! Нас убьют, если узнают! – старшая вытаращила глаза для пущей убедительности. - Узнают, если будешь так орать. - Я не ору! – Девочка перешла на драматичный шёпот. - Кстати, мистер Хопкинс наверное ещё у себя. Скоро пойдёт с обходом. И она медленно двинулась в сторону от забора. Старшая надула щёки и медленно выпустила воздух, а потом, суматошно оглядываясь, осторожно полезла в щель, стараясь не испортить новую светло-сиреневую куртку и краснея от досады, беспокойства и жадного любопытства. Девочка в берете мимоходом взглянула через плечо, торжествующе задрала подбородок и ускорила шаг. - Смотри под ноги, – буркнула старшая, догоняя её. Песок сменился ржаво-красной кирпичной крошкой, хрустящей под подошвами. – И не забудь потом вымыть сапоги. Мама сразу поймёт, где мы шлялись. - Ладно тебе, Хлоя, – девочка фыркнула. – О, давай посмотрим, что там. И она двинулась к накренившемуся вбок брошенному фургону. Кто-то уже успел выбить стёкла в маленьких квадратных окошках; за полуоткрытой дверью таился заманчиво-пугающий сумрак. - Лучше нам сюда не лезть, – Хлоя шмыгнула носом, ещё раз беспокойно оглядываясь, но младшая уже потянула на себя никелированную ручку. Внутри было пусто. На полу поблёскивали несколько бутылок из-под газировки; осколки оконных стёкол темнели, покрытые нанесённым с улицы песком. Девочки почти одновременно выдохнули – скованные благоговейным страхом, они не заметили, как задержали дыхание. - Смотри, там что-то есть! – Хизер махнула рукой в дальний конец фургона, и прежде, чем старшая успела что-то сказать, ринулась к плотному чёрному пакету, подцепила его двумя пальцами за угол и потянула вверх. Что-то увесистое и округлое выскользнуло из шуршащего целлофана и покатилось по наклонному полу. Хизер, взвизгнув, отскочила; Хлоя оторопело замерла, не отрывая взгляда от странного предмета. А когда поняла, что это, с неожиданной силой рванула девочку за шиворот и бросилась прочь из фургона; задыхаясь, понеслась через пустырь, поскальзываясь на мокрой прибитой траве, рискуя споткнуться об обломки бетона, но не отпуская воротник детской курточки. Протолкнула Хизер через щель в сетке, сама полезла следом, не замечая, как трещит ткань, пойманная острыми концами проволоки. И остановилась только на пороге своего дома – растрёпанная, задыхающаяся, с отчаянно бьющимся сердцем. На полу фургона, освещённая тусклым светом из выбитых окон, лежала человеческая голова. Неровный обрубок шеи в полумраке казался чёрным; глаза заплыли, смятый нос смотрел вбок; на затылке зияла большая рана, а многочисленные следы ударов не позволяли определить ни черты лица, ни даже пол мёртвого человека. В тёмных густых волосах, некогда должно быть доходивших до плеч, запутался песок и осколки стекла. И нелепой издёвкой казалась небесно-голубая синтетическая лента, охватывающая спутанные пряди; грязная и измятая, в бурых пятнах засохшей крови. *** Дамер закрыл глаза, направляя струю душа прямо на лицо. Кожа постепенно начала неметь, а бесконечный круговорот мыслей заменил размеренный шум льющейся воды. Вот так и нужно. Переживать лишь то, что происходит здесь и сейчас, не устремляться вслед за размышлениями и образами в прошлое, будущее или несбыточное. Старые латунные краны всё так же поскрипывали при вращении; маленький зелёный дом в пригороде Аспена вообще нисколько не изменился за время их отсутствия. Хозяева похоже так и не наведались сюда, ключ нашёлся там же, где Джеффри оставил его – под неровно лежащей плиткой на крыльце. Свёрнутый клетчатый плед лежал на спинке кресла, и казалось, что Дамер ещё вчера положил его туда. Тед, оказавшись здесь, тоже будто бы снова стал прежним Тедом – осторожным, скованным, тщательно скрывающим свои эмоции. За те четыре дня, что они провели здесь, они так и не были близки – Банди неуловимо держал дистанцию, даже когда ночью они оказывались под одним одеялом, и Дамер, прежде всегда находящийся на разных плюсах понимания с другими людьми, теперь необъяснимым образом улавливал малейшие оттенки настроения мужчины и осознанно не сокращал расстояние. И сейчас, стоя под обволакивающе тёплой водой, он старательно не думал о том, что буквально десять минут назад Тед находился здесь; о том, как вода точно так же касалась и его кожи; о слипшихся от влаги тёмных ресницах и опаловом блеске капель на гладких плечах… Когда-то давно, бесконечно давно в комнату на Северной улице зашёл парень, на плечи которого хотелось смотреть и смотреть. Выйти ему было уже не суждено. Когда конвульсии молодого крепкого тела затихли и Джеффри снял ремень с посиневшего горла, первое, о чём он подумал – это то, что теперь можно сколько угодно дотрагиваться до рельефных мышц, так заманчиво перекатывавшихся под смуглой кожей. Он рассёк и осторожно отодвинул её вместе с тонкой рыхловатой клетчаткой, открывая красный массивный бицепс, любуясь им, замирая от чувства безраздельной власти. А потом отрезал кусочек – влажный и волокнистый – и положил на язык. И долго, вдумчиво вбирал вкус, когда перетирал зубами часть чужого тела и проглатывал его. Тогда он думал – вот оно, настоящее единение. Теперь же происходило нечто куда более непонятное и волнующее. Ты сам выбрал этот маршрут, со всеми ожидающими здесь явлениями – пугающими, странными и восхитительными. Всё, что уже произошло здесь и должно было произойти совсем скоро, могло сблизить их ещё больше, или разделить навсегда. Всё, что происходило здесь между ними – происходило по своим, особым законам, и не ему нарушать их. Джеффри выключил воду, снял с резного костяного крючка полотенце; надевая пижаму, поймал свой острый, настороженный взгляд в запотевшем зеркале и шагнул в комнату. Когда-то ты почти так же вышел сюда – вышел на звуки музыки. Ты учил его доверять, а он учил тебя улыбаться Тед стоял перед проигрывателем, опустив руки, будто хотел выбрать пластинку, но так и не решился остановиться на чём-то. Он всё ещё не оделся; полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, сползло, открывая гребни подвздошных костей и ямочки на пояснице. Дамеру даже не нужно было видеть его лицо, чтобы прочувствовать всё – страх, принятие, жажду и безмолвную, невысказанную просьбу. Он подошёл сзади, склонился почти к самому плечу и первое время просто вдыхал его запах, смешанный с простым и свежим ароматом мыла. А потом положил ладонь на горло, впитывая ощущение тёплой кожи, ощупывая кольца трахеи под ней, чувствуя пальцами мягкие толчки пульса. Постепенно ускоряющиеся в такт лёгкому, почти неслышному дыханию. Банди прикрыл глаза и откинул назад голову, позволяя Дамеру следовать скользящими прикосновениями губ от мочки уха до впадины над ключицей; закусил губу, когда рука невесомо прошлась по груди, спустилась ниже по предплечьям, покрывшимся мурашками, к неожиданно ледяным ладоням. И подался назад, прижимаясь лопатками, заставляя почувствовать округлые ягодицы под сырой тканью полотенца. - Джефф… – От этого тихого, умоляющего голоса по позвоночнику Дамера прошла дрожь. – Сейчас… Пожалуйста… Джеффри окончательно распустил полотенце, прохладно скользнувшее по ногам; провёл кончиками пальцев по низу живота Теда, по его бёдрам, и когда протяжный вздох перешёл во всхлип, развернул его лицом к себе. Медленно стянул с себя пижаму, не отрывая взгляда от потемневших глаз. И Банди сам отступил к кровати, лёг на спину, опираясь локтями на подушку, глядя снизу вверх. Его грудная клетка поднималась всё чаще; но когда Дамер склонился к нему, разводя согнутые острые колени, дыхание на секунду замерло. Я люблю его. Ради всего святого, как же я люблю его Дамер прикрыл глаза, целуя сначала подбородок, а потом губы – тёплые и суховатые, именно такие, какими они представились ему когда-то на газетной фотографии. Рот наполнился слюной, словно у голодающего перед долгожданной трапезой; он усилием воли разорвал поцелуй и влажно, широко провёл языком по своим пальцам. Банди несколько раз заворожённо моргнул и чуть слышно охнул, когда скользкая рука опустилась на возбуждённый член, с нажимом прошлась от головки к основанию, и лишь после этого неожиданно нежными, ласкающими прикосновениями очертила вход в его тело. Кончики пальцев мягко, почти без давления гладили тонкую тёмную кожу, а потом один погрузился внутрь. Тед крупно вздрогнул; его голова метнулась в сторону, брови сошлись к переносице... И тогда Дамер взял его за подбородок, разворачивая лицом к себе, нависая сверху; продолжая движение пальцев – бережное, но настойчивое, изгоняющее напряжение из скованных страхом мышц. Джеффри отстранился и на мгновение замер, любуясь тёплым золотистым отсветом лампы на полуопущенных веках, на мягкой линии скул, готовясь наконец стать с ним одним целым, и Банди неуловимо подался навстречу; его ладони легли Дамеру на бёдра, обхватили, направляя и подталкивая. И сознание окончательно потонуло в жаркой, томительной жажде. Нет. Я не буду лгать, что не сделаю тебе больно. Я буду входить в тебя медленно, чтобы дать тебе возможность почувствовать всё – всё что есть прекрасного и мучительного в нашем единении. Я буду смотреть в твои глаза, чтобы не пропустить тот момент, когда ты перестанешь терпеть и начнёшь испытывать наслаждение. Я буду ловить каждый твой стон, потому что в них – я, и я же – в тебе, так глубоко, что ещё чуть-чуть, и твоё тело станет моим, перетечёт, вплетётся в меня. И тогда я действительно наконец стану собой. Тонкие, но сильные пальцы впивались в его кожу; царапая, скользили от поясницы к лопатками, и ему казалось, что это он обнимает чужую спину, ища опоры и в то же время большей близости; тугая, горячая плоть, тесно охватывающая его член, была и его плотью тоже – пульсирующей и болезненно растянутой. Джеффри склонился, жадно целуя покрасневшие губы – это было поглощение и самопоглощение одновременно, он словно утолял жажду и тут же сам отдавал себя на съедение. Он задвигался. Тед резко вдохнул через нос, с трудом сдерживая стон, и Дамер взял его лицо в ладони, большими пальцами раздвигая плотно сжатые губы – он хотел слышать всё. Одновременно дрогнули веки – и свинцово-серые глаза, затуманенные болью, попытались сфокусироваться, ища ответный взгляд. Ещё одно движение – плавное, покачивающееся. Ещё. Ещё. Ещё. Сквозь хриплое, сдавленное дыхание вдруг послышался едва различимый шёпот – - Джефф… Джефф… Радужка уплыла вверх, и следующий вдох стал томительно-долгим, губы нежно прихватили фалангу его пальца. Дамер упёрся согнутой рукой в подушку, продолжая неспешно двигаться, входя глубже, одновременно спускаясь ладонью вниз; от шеи к груди, наконец проводя по прижатому к животу органу, сжимая и снова ощущая его налитую кровью тяжесть. Значит ты готов Кровь тяжело билась о стенки сосудов, отдаваясь гулким шумом в ушах, разливаясь по всему телу равномерной пульсацией – горячей, ласкающей, сводящей с ума. Больше не было сил сдерживаться, и Джеффри вошёл в этот ритм, ускоряясь, стараясь догнать каждую уводящую за грань волну. Тед застонал, и Дамер поспешил прильнуть к его изогнутой шее, чтобы ощутить под губами вибрацию, отгоняя желание жажду сомкнуть на ней зубы, сжать челюсти Мой. Моё безумие, моя болезнь. О, если бы была возможность запереть тебя в моей грудной клетке, впитать твою кровь, смешать с моей собственной Пальцы переместились на бедро, с силой стискивая его; мужчина двигался всё быстрее и яростнее, и вдруг сквозь пульсирующее исступление уловил, как дыхание Теда стало частым и поверхностным, как его мышцы на миг окаменели, а потом из горла вырвался срывающийся, растерянный крик. Между их животами разлилась горячая липкая влага, и Дамер в последний раз с каким-то отчаянным усилием прижал к себе гибкое худощавое тело, заставляя его сложиться почти пополам. Наслаждение накатило с такой оглушающей мощью, что казалось ещё чуть-чуть – и оно превратится в боль, невыносимую, уничтожающую, ту, от которой теряют рассудок. Откуда-то издалека он слышал задыхающийся голос, повторяющий его имя, а потом затихающий, рассеивающийся в жаркой темноте. Дамер отстранился, а потом упал – и ему показалось, что он преодолел бесконечный гулкий колодец, прежде чем коснулся простыни. Мир постепенно обретал реальность. Джеффри с трудом приподнялся на локтях, провёл ладонью по своему лицу и с удивлением почувствовал влажные дорожки на щеках. А потом его руку поймали; лёгким, обессиленным движением прижали к чужой груди. И жажда впервые оказалась полностью утолённой. *** Сержант Симмонс глубоко вздохнул, призывая всё своё терпение, и ещё раз цепким взглядом окинул труп. Белёсая, как рыбье брюхо, безжизненная клякса на фоне рыже-бурых осенних листьев. Яркие краски уже смыло и с деревьев, и с шуршащего покрова под ними, и день ото дня всё сильнее чувствовалось молчаливое присутствие зимы… Так, стоп. Не об этом сейчас нужно думать. Чёрный полиэтиленовый мешок, в который было завёрнуто тело, лежал рядом – скомканный, весь в мелких блестящих каплях от недавно прошедшего дождя. Сегодня утром чинная пожилая пара во время прогулки по заповеднику Уайт-Ривер была весьма удивлена поведением своего терьера, увлечённо треплющего что-то, торчащее из мусорного мешка под кустами. А когда супруги приблизились, то увидели, что предмет интереса их любимца – человеческая рука. Бледная, испачканная кровью. И с отрезанной кистью. - Господи, когда же всё это закончится, – тоскливо пробормотал Говард, обращаясь не то к верхушке чёрно-зелёной ели, не то к агенту Хоуп, присевшей на корточки рядом с телом. Ни та, ни другая не ответили. – Как считаешь, есть тут какая-то связь с вампирской вечеринкой в мотеле? - Не знаю, – Элли осторожно развернула окоченевшую стопу. Ярко-голубые латексные перчатки, явно самого маленького размера, свободно болтались на её руках, – трудно сказать пока. Но похоже, этого убийцу потрошение не так привлекает. - Зато привлекает отрезание головы и рук. – Симмонс хмыкнул. - Возможно, это он сделал, чтобы скрыть личность жертвы. А вот это упустил, – и женщина указала на аккуратную татуировку на наружной лодыжке. Роза, ощетинившаяся шипами, торчащая из сердца. – Кто угодно, Говард. Это может быть кто угодно. Молодого парня избили, судя по всему изнасиловали, а потом обезглавили и бросили в лесу. Кто? Разгневанный любовник, проезжий садист, любитель жёстких игр, несколько увлёкшийся… А может и вампир из мотеля, резко сменивший modus operandi. Он ведь действовал хаотично, без какой-либо цели. - Но тогда он не пытался спрятать трупы. - Не пытался. – Элли встала, разминая затёкшие ноги. Сержант грустно усмехнулся и похлопал себя по карманам в поисках сигарет. - Есть у меня нехорошее предчувствие, что это далеко не последнее убийство.