Крёстная фея

      Новый дом. Он пахнет смесью гари, крови, свежесрубленного дерева и не до конца просохшей краски, а еще от него веяло безопасностью. Ощущение монолитности и нерушимости пропитывало окружающее пространство радужными всполохами. А еще вокруг было непривычно много людей: взрослые, старики и подростки — всё вперемешку, но кроме меня ни одной женщины. Мы с Кеншином стоим позади всех, немного обособлено от остальных. Мне ничего не стали объяснять, снова. И это начинает уже изрядно выматывать. Но я всё еще доверяю своей семье.       Короткие непонятные взгляды, перешептывание за спиной и прочие прелести большого коллектива, в котором ты новичок напоминают больничную манную кашу, ту самую с комками и в железной посуде. Дети остались с Амае-ба-сан у начала лестницы, ведущей к поместью и даже свежесть горного воздуха и вид окружающей природы, не приносит облегчения, кажется, каждая травинка, каждый камешек желает нас от сюда прогнать. Мы стоим перед раскрытыми воротами, но никто не спешит сдвинуться с места и сделать первый шаг. И интуиция предупреждает о том, что если я не сделаю его первой, то сегодня умрёт очень много людей. Людей, которые пошли за моим мужем.       Я хочу, чтобы в новом доме жила по-прежнему дружная семья и откликаясь на это желание, переполняющее меня суровой решимостью. Переступаю границу, чтобы ощутить прикосновение призрачного клинка к горлу, взглянуть в глаза так похожего на Такеши самурая. Я — не прячу взгляда, он — не опускает клинка. Мы всего лишь призрак и женщина, нам нет места в мире, где кровь льётся рекой, а жизнь весит на острее клинка. По крайней мере это не правильно когда призраки и женщины должны уметь отнимать жизнь, словно гасить свечу. Он хмурится, злится, но… так знакомо и до щемящей боли в груди любимо, что я с нежной улыбкой касаюсь его лица — призрак так похож на малыша Такеши. Холодный и жестокий самурай… теряется, сильнее прижимается щекой к ладони, становясь как-то ярче и плотней, за спиной раздаются тихие испуганные вскрики.       — Кто ты?       — Акитсу, невестка мечника из Асари-Гуми. Самурая, чей сын, малыш Такеши слишком похож на тебя, — и я не знаю, что в моих словах больше гордости, обиды, боли или благодарности.       — Акитсу Асари, — с железобетонной уверенностью в собственной правоте произносит призрак прикрывая глаза, а за тем блаженно улыбается. Боже, они с Такеши явно из одного и того же теста слеплены и в одной печи испечены. Я набираю в грудь по больше воздуха, чтобы всё объяснить, но призрак исчезает, рассыпаясь языками голубого пламени и окружающий вид кардинально меняется. Обезглавленные трупы разной степени свежести у моих ног и старенькая флейта, которую я после небольшого колебания подняла. Нужно будет отдать Такеши.       Я поднимаю глаза к небу, вслушиваюсь в его уютную тишину, зажмуриваюсь чтобы позорно не разрыдаться.       — Ах ты су…! — кричит кто-то совсем рядом, но крик обрывается и что-то тяжелое падает в пыль, а что-то катится с горы в низ прыгая по ступенькам.       «Я не смогу спрятаться от мира за смеженными веками» — думаю, поглаживая флейту в моих руках. — «Я сама выбрала эту жизнь. У меня была целая крёстная фея для того, чтобы предупредить меня о том, что будет, если останусь».       И… я открываю глаза.       «Небо… Такое чистое и высокое небо над головой. Вечное», — опускаю взгляд на стоящих на ступеньках людей, и они отшатываются назад, как по команде. Грустная улыбка касается моих губ: — «Люди боятся того, что не могут понять».       — Нужно похоронить тела, — в тишине мой тихий голос проносится по воздуху, словно раскат грома заставляя людей вздрогнуть и засуетиться, сохраняя тишину не тронутой — они только ниже склонялись, проходя мимо меня или, когда я обращала на них своё внимание, будто я жуткий йокай из сказки, чьё недовольство мгновенно обратится чем-то похуже простой смерти.       Я выискиваю взглядом мужа и… он сгибает спину в слишком низком поклоне. Моё сердце начинает тревожно бухать в грудной клетке, словно огромный барабан — не чувствую связи с ним, словно передо мной чужой человек. Рвущийся наружу крик ужаса так и остаётся внутри разрывающейся от боли грудной клетки. Не могу вздохнуть. Лёгкие горят, перед глазами темнеет от недостатка кислорода. Несколько капель дождя падающие за шиворот и на лицо позволяют мне отвести взгляд в сторону и сделать тихий короткий вздох.       Интуиция не панацея, но… Моя голова всё еще у меня на плечах, хотя, кажется, теперь у меня нет мужа.       Двигаюсь с места заставляя людей вокруг вздрогнуть и засуетиться еще сильней. Стараясь не обращать внимание иду туда куда отчаянно зовёт меня интуиция. Через час скитаний по горам она выводит меня к котловану, в центре которого на ровном круге голой сколы возвышается мертвое дерево, обвязанное белым канатом, видны вырезанные в скале ступеньки и деревянный мост над своебразным рвом — заброшенное святилище. Небо затянуто тучами и идёт дождь, выцветшие, покосившиеся тори, ведущие к месту, давно позабытому людьми, несколько из них торчат из мутной застоявшейся воды. Внизу творится что-то страшное: мелькают неясные тени, крошатся камни, вода взвивается в воздух, словно кто-то отчаянно сражается.       С трудом нахожу спуск, непонятное сражение замирает, когда я ступаю на скрипучие доски моста и стремительным шагом направляюсь к дереву. Кажется, проходит целая вечность пока моя рука не касается шершавой коры священного дерева. Оглядываюсь по сторонам в поисках подсказки, затем изучаю флейту находя на ней выцарапанные кем-то иероглифы имени.       — Лаво… бог, подаривший одному потерявшемуся на дороге жизни мечнику вместо достойной смерти флейту. Очень странно для бога бедствий, но, если учесть, что по той легенде, что Такеши рассказывал моим детям основателю Асари-Гуми едва исполнилось шесть… — издаю нервный, короткий смешок. — Не знаю слышишь ли ты меня, Лаво и являешься всё еще тем богом, что неся смерть, умел дарить людям не только её. Но… Агх! Я даже не знаю почему интуиция привела меня сюда! Точнее идей много… Ума не приложу, как нужно разговаривать с богами и не молилась я толком никогда. Только жаловалась иногда или благодарила, но… не так адресно. Знаешь, даже шутка такая есть о том, что если ты говоришь с богом, то это молитва, а если он тебе отвечает — шизофрения. Тоскливо вздохнув обнимаюсь с деревом, прислоняюсь щекой к грубой коре.       — Обычно я не так болтлива. Сложно быть болтливой, если каждое слово, произнесённое вслух, даётся с огромным трудом. Ты ведь слышишь это, верно? Мой голос больше похож на шепот осенней листвы в парке, красивым его не назовёшь, впрочем, как и меня саму. Но, что-то ведь во мне есть? Раз существуют боги, то наверно и купидоны где-то шастают, мой точно эмо. Потому, что иначе то, что все моя личная жизнь настолько впечатляюща, что её только и остаётся, что обнять и плакать. Хотя сейчас меня тянет ржать. Не смеяться, нет. А именно ржать. Издевательски хохотать во всё горло и тыкать пальцами. Практически на ровно месте лишиться мужа из-за обмена несколькими фразами с призраком это надо суметь. Хотя может Купиндон не настолько плох? Может у него косоглазие или он новичок и плохо умеет стрелять из лука? Прости, Лаво, я кажется сбилась с мыли.       Обниматься с деревом на удивление приятно, от него идёт такое спокойствие, что хочется говорить и говорить, вываливая богу всё как на духу.       — Знаешь, у двоюродного дяди моего почти бывшего мужа сын. И если ты помнишь Угетсу Асари которому подарил флейту, то должен примерно представлять себе, что это за упрямый ребёнок. Он… он ушел в другую семью, чтобы я и мои дети могли жить мирно и мне не приходилось снова убивать. Его зовут Такеши Ямамото. В легендах, которые он рассказывал ты был кем-то вроде киллера, от твоего меча никто не мог уйти ни люди, ни аякаши, ни боги. Тебя просили, и ты выполнял, потому что у кого-то не было сил, возможности или духу, самим поднять меч и рискнуть жизнью в сражении… Такеши… он тоже станет таким. Я не прошу избавить его от этого, даже, если бы знала, что точно можешь не стала бы просить. Ведь клинок в ножнах ржавеет, родившийся для сражений воин, воспитанный воином, но вынужденный вести мирную жизнь человек — это крайне жалкое зрелище. Как тигр, которому выдернули клыки и когти, чтобы он мог жить среди стада овец. Если я появлюсь рядом с Такеши, то всё чего он добивался своим уходом рассыплется в пыль, поэтому я очень надеюсь, что ты всё-таки еще жив, бог Лаво и… ты мог бы передать ему эту флейту?       Отстраняюсь от дерева вслушиваясь в окружающий мир и не слышу ответа, никакого знака с выше или еще чего-то, только завывание ветра в скалах и всё. Удрученно вздыхаю, видимо я как-то не так молилась. Может иероглифы не так прочла? Отлипаю от дерева и озадаченно рассматриваю флейту.       — Ока-сан! — разносится по котловану слаженный крик моего белобрысого воинства, чуть не устраивая обвал. Опять от Амае-ба-сан сбежали, но что за сорванцы, а? — Ох, ну почему они такие громкие? Рассказывала же, что в горах повышать голос нельзя… — ворчу, с удивлением отмечая, что после обнимашек со священным деревом говорить мне стало как-то легче. Значит жив еще бог по имени Лаво, жив! Радуюсь, как маленькая, со счастливой улыбкой прикасаюсь к дереву говоря. — Спасибо.       Белобрысые кометы едва не сваливают меня с ног. И как только добежать успели, а? Чтобы как-то сбить со слезливого настроя, в котором они оказались говорю:       — Мы в святилище того самого бога, что когда-то подарил Угетсу его знаменитую флейту!       — КРУТО! — содрогаются камни и внимание с меня и моментально перемещается на окружающее пространство и священное дерево не кажется мне уже таким мёртвым, вон же зелёные листочки виднеются и тори не такими выцветшими. Внезапно интуиция воет раненым зверем и…       Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два…       Полупрозрачная девочка, типичный призрак в белой юкате удивленным смотрит на меня прикрывая ладонью рану на груди, из которой мощными толчками выходит кровь. Револьвер в моей руке полыхает оранжевым огнём, в котором изредка мелькают язычки голубого пламени.       — Еще одна подобная выходка, Призрак и ты пожалеешь о том, что такие как ты отличаются особой… прочностью, — откровенно скалюсь прекрасно осознавая, что если, я начала стрелять то эта тварь покусилась на то, что я считаю своим. — И будь уверенна я почую, если это случится. Найду в небесах и под землёй и сдержу своё обещание.       Дикая решимость питает мой огонь из-за чего он начинает издавать похожий на хрустальный звон, на моих ресницах и волосах образуется иней. Пусть только рыпнется. Только одно не верное движение. Вот только призрак явно не в теме почему я в неё стреляла.       — Пытаться навредить тому, что я считаю своим или отнять это очень плохая идея, особенно на таком ничтожном расстоянии от меня, — по мере произнесение до призрака наконец доходит, но при этом она впадает в ступор. Интуиция утихает, говоря о том, что призрак на время нейтрализован. Опускаю револьвер, не спеша снимать его со взвода. — И хозяину своему не забудь передать:« Смерть терпелива, но вечно опаздывать на свидание отправляя кого-то другого вместо себя он не сможет, ведь однажды эта милая игра ей надоест».       А затем кто-то словно одергивает плотную пыльную занавесь, позволяя обвести взглядом смотрящих на меня потусторонних существ и в том числе седого война знакомого по описаниям из легенд Такеши с диким звериным взглядом ярко желтых глаз. Опасность ушла, за ними и вся моя решимость сделала мне ручкой и упорхнула в неизвестном направлении. Оранжевый небесный огонь в небе, что есть внутри меня, разом пропадает, словно кто-то задувает свечку и до меня начинает доходить, какой я тут цирк только что устроила. Перед самым настоящим богом, который неизвестно на сколько меня старше, перед мужчиной, воином способным постоять не только за себя… Он других богов пачками в своё время крошил и не морщился! А я… издевалась над призраком девочки у него на глазах даже не став разбираться, угрозами сыпала, предъявы кидала. Осталось только семечки начать лузгать и просить дать закурить.       Смущение и стыд окрашивают щеки алым румянцем, я опускаю взгляд заставляю револьвер вернуться на своё место в сейфе Кеншина, вцепляюсь во флейту как в спасательный круг испытывая такое чувство неловкости словно стою перед ними голая, а не ставшим мне привычным из-за вкусов почти бывшего мужа кимоно. Извиняюсь и кланяюсь, кланяюсь и извиняюсь перед богом Лаво, тем самым Лаво благодаря подарку, которого вообще смогло появиться Асари-Гуми, за своё вызывающее поведение. Успеваю перехватить и нейтрализовать тоже что-то сумевших увидеть детей и сгорая со стыда быстренько перебираю ногами в сторону поместья.       Муж на меня не так посмотрел? Кланяться стал да глаза прятать? Думаешь после разговора с призраком развод и девичья фамилия? Так скажи спасибо, что он встречи со вторым не видел! ***       Один футон. Одна подушка и одеяло одно. Между мной и другими людьми, живущими в поместье, словно выросла широкая каменная стена. Я больше не жена Кеншина Акукуба, не внучка почтенной Амаи — чужая и далёкая Асари-сама, которой и в глаза посмотреть нельзя не то, что прикоснуться. Даже воинство моё беловолосое как-то притихло, почувствовав перемены в отношении не только ко мне, но и к себе.       Я будто вазу разбила. Конечно, я еще могу попытаться её склеить и у меня даже может что-то получиться, но прежней ей уже не стать. Хотя вопросы всё так же повисают в воздухе оставаясь без ответа. Взбиваю подушку и закусываю щеку с обратной стороны, чтобы позорно не разрыдаться.       Вот вроде бы и не так часто Кеншин дома появлялся, а поди ж ты! Оказывается, одинокая кровать может быть холодной по-разному. Даже принося подношение в святилище иначе чем идиоткой себя не чувствую. Наверно, потому что парочку часов на кухне чтобы приготовить это самое подношение мне приходиться чуть ли не штурмом её брать. А еще по ночам я изредка сквозь сон, слышу звуки флейты, а на следующий день все жители поместья ходят бледные и огромными кругами от недосыпа под глазами.       У нас была семья, а теперь только вид на согнутые в поклонах спины и разговоры только по делу. Мы словно почетные пленники в собственном доме, где каждая травинка, камушек, половицы — всё на нашей стороне… Всё — кроме живых людей.       Обнимаю подушку и думаю, что не смогу уснуть всю ночь от пронизывающего холода одиночества, но проходит немного времени и глаза начинают слипаться сами по себе. Сквозь сон, мне слышаться ласковые звуки флейты. ***       Хиёри не верит, что могла согласиться на это. Её трусит об одном воспоминании о той женщине и ей даже думать страшно о том, что может представлять из себя Такеши Ямамото. Ято или Лаво и сами могли всё это сделать! Раз и всё! Но по какой-то причине попасть в поместье, в котором жила та страшная женщина, не мог никто. Точнее, Лаво мог и даже частенько играл на флейте, доводя нормальных людей (насколько якудза вообще могут быть нормальными) до состояния тихого ужаса, остальным духам и богам туда хода не было.        Объяснений по поводу, почему должна отдуваться именно она, и лезть в логово, обладающих мистическими силами якудза, Хиёри получила кучу, но мало что поняла из этих объяснений. В её голову даже закрадывалась мысль, что ей могли бы объяснить и попроще, и тогда бы она не согласилась и просто послала их куда подальше с их бредовыми идеями, но эту светлую мысль школьница от себя старательно гнала.       Хиёри чувствует себя закоренелой преступницей. Ей нужно взять посылку в пункте А и перевести её в пункт Б, и при этом остаться в живых, и всё с изменённой богами внешностью, чтобы после её никто не смог найти и допросить о содержимом посылки и всём прочем.       Девушка нервничает, делает глупости и едва не седеет, когда получает нужное из рук как-то по-матерински светло и приветливо улыбающейся чудовищной женщины, но всё проходит отлично и покинуть пункт А получается целой и невредимой, даже ни разу не оставив тело спать на дороге. С божьей помощью ей даже легко получается добраться до маленького городка Намимори и найти в нём Такеши Ямамото. Маленькие дети, кидающиеся гранатами и стреляющие в людей, кексы, плавящие асфальт, мальчик, меняющийся с собой из десятилетнего будущего…       — Подарок от тётушки Акитсу? — растерянно спрашивает моментально потерявший напускную весёлость начинающий киллер. Из-за чего Хиери нервно сглатывает и сгибается в глубоком поклоне, чтобы не видеть выражение этого пугающего человека.       — Она долго молилась в святилище о том, чтобы этот подарок вручили так же, как и Вашему великому предку, Ямамото-сама, но данное невозможно чисто по техническим причинам.       — И что там?       — Она сказала, что Вы, Ямамото-сама, как только увидите его сами всё поймёте. Прошу простить меня, Ямамото-сама, но, чтобы выполнить остальные поручения Акукуба-сама мне нужно спешить.       — Можешь идти.       — Благодарю Вас, Ямамото-сама! — искренне радуется Хиёри прежде чем быстренько исчезнуть.       Ошарашенная поведением девушки и её отношением к Такеши дружная компания друзей Савады долго смотрит в след рыжеволосой негритянки в костюме горничной.       — А кто твоя тётушка, Ямамото-сама? — робко спрашивает Савада.       — Ха-ха-ха, не стоит так нервничать, ребята, тётушка обычная домохозяйка. Просто бывает немного вспыльчивой и любит играть в разные игры вместе со своими детьми, — сияет беззаботной улыбкой бейсболист. — Я частенько вместе с ними играл в самураев, играли почти так же, как сейчас с вами играем в мафию. Ха-ха-ха.       — Хииии?!       — «Почти также»?! Что ты хочешь этим сказать, бейсбольный придурок?! — тяжелая мрачная аура Облака Вонголы подавляет обрывая начавшийся галдёж.       — Дай сюда, — требует ГДК смотря в глаза бейсболиста.       — Хибари-сан, мой подарок, который прислала мне моя тётушка, — лучась позитивом возражает Дождь.       — Не зли меня, травоядное, — скалиться Облако, на что Дождь только сильнее лучится позитивом и улыбается.