You have a good taste

В салоне автомобиля - стильного, хищного и дорогого, - пахнет приятно и терпко, именно такой набор запахов у Ньюта и ассоциируется с Грейвсом: дорогая кожа, хорошие сигареты, горьковатый, необычный парфюм. Ньют на себе приносит запах шампанского и цветов, разбавляя приятную горечь и, устраиваясь на пассажирском сидении, поднимает взгляд на повернувшегося к нему мужчину, виновато улыбнувшись: - Я не собирался заставлять вас ждать, - интуитивно Ньют понимает, что никто на него не сердится - наверное, с первыми признаками раздражения Грейвс бы просто уехал, дожидаться бы не стал, - но все равно продолжает. - Боюсь, вам придется смириться с тем, что я бываю удивительно недогадлив. - Я постараюсь, - роняет Грейвс даже без намека на улыбку или шутливость, а в следующее мгновение наклоняется к Ньюту, замершему от неожиданности, касаясь пальцами его шеи, заставляя приподнять подбородок и податься вперед. Любуется - Ньют видит по реакции зрачков, по едва заметно участившемуся дыханию, чувствует по потеплевшим пальцам, скользящим по его горлу с уверенной нежностью. - Составите мне компанию? Ньют невольно сглатывает, чувствуя, как скользнули пальцы по дернувшемуся кадыку. Этого предложения он ждал, но все равно, когда услышал вживую, произнесенное этим бархатистым тембром, пока пальцы ласкают его шею, забыл все слова на свете, сумев только кивнуть, не отрывая взгляда от темных, кажущихся черными глаз. Дыхание сбивается и Ньюту приятно думать, что Грейвс чувствует его изменившийся ритм пальцами, лежащими на его горле. В какое-то мгновение Ньюту даже кажется, что сейчас мужчина наклонится к нему для поцелуя - мелькает что-то в его глазах, словно короткая искра, вспышка, - но он сдерживается, отстраняется, скользнув кончиками пальцев по горлу к ключицам, и Ньют сейчас готов ответить согласием на любое, абсолютно любое предложение, которое только может прозвучать. Но звучит только ровное “Отлично”, пропадает прикосновение руки, и машина тихо взрыкивает, пробуждаясь. Ньют откидывается на спинку, прикрывая глаза и делая несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Надежда на то, что это притушит пожар, разгорающийся внутри совершенно несбыточна, с каждым вдохом возбуждение становится только сильнее, выкручивая, сводя спазмами мышцы и расцветая огненным цветком в легких. - Ваша машина похожа на черного ягуара, - задумчиво произносит Ньют, теперь надеясь отвлечь себя разговором. - Их еще называют пантерами. Не видели? - Не доводилось, - Грейвс качает головой, не отрывая взгляда от дороги. По пустынной улице они едут на грани ограничения скорости. - Сила, мощь, грациозность и стиль. Если я еще раз скажу, что у вас отличный вкус это будет уже слишком? - Возможно, немного, - то ли Ньюту кажется, то ли действительно губы прокурора трогает легкая улыбка. - Разбираетесь в машинах? - Ну вы же видите, что совершенно не разбираюсь, - Ньют тихо смеется, качнув головой. - Нет, животным не нравится их шум и запах бензина… Ньют замолкает, понимая, что эти два факта скорее всего могут быть взаимосвязаны только в его голове, и украдкой смотрит на Грейвса. - Мой пес любит ездить в машине, - неожиданно делится Грейвс, и обжигающая страсть в груди Ньюта внезапно сменяется теплой, обездвиживающей нежностью. - Ваш Платон вообще очень социализированный. Видно, что у него нет недостатка в общении, - Ньют чувствует, что у него на лице снова это выражение безнадежной нежной влюбленности, но ничего не может с собой поделать. Даже хорошо, что машина останавливается и Грейвс кивком приглашает Ньюта выходить, а то он точно ляпнул бы что-нибудь ужасно несвоевременное. Прохладный вечерний воздух наконец-то немного отрезвляет его, охлаждает - Ньют даже замирает на несколько мгновений, чтобы прикрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов. За шумом колотящегося сердца он пропускает шаги Грейвса, подошедшего к нему почти вплотную. - Всё в порядке? - интересуется тот, внимательно глянув на Ньюта. - В абсолютном, - Ньют открывает глаза, наслаждаясь секундой тишины и непозволительной для открытой улицы близости. Всю только-только укоренившуюся трезвость мышления сметает новой пьянящей волной желания. Несколько минут проходит в тишине - в холле, в тихо урчащем лифте, перед дверью с двумя замками, которые Грейвс открывает, пропуская Ньюта вперед, в большую, залитую приглушенным светом квартиру, пахнущую почти так же, как и салон автомобиля - парфюмом и сигаретами. На Ньюта внезапно накатывает робость - так бывает, когда чего-то яростно добиваешься, прикладывая все усилия и время, почти не надеешься, что твой безумный план сработает, а он р-раз и… и срабатывает. Это оглушает, дезориентирует. И вот, Ньют стоит на пороге спальни мужчины, которого захотел едва только увидел, а в голове не осталось ни одной связной мысли. Грудную клетку распирает горячечным возбуждением, от которого сводит пальцы, от которого ноги подгибаются, а все мысли ускользают, оставляют его наедине с желаниями и разрушительной страстью. Ньют благодарен Грейвсу за то, что он не предлагает выпить, вообще ничего не предлагает - сразу подходит вплотную, по щеке гладит, словно давнего любовника, и позволяет Ньюту сделать первый шаг, после которого Ньют сам и с удовольствием отдаст всю инициативу в его руки. Ньют подается вперед, прижимаясь к сухим тонким губам и позволяя ладоням опуститься на чужие плечи. Мгновенный отклик - жаркий, страстный, заставляет Ньюта застонать, потеряться в ощущениях от простой и жаркой ласки, от напора, с которым прокурор исследует его рот и терзает губы. Они отрываются друг от друга только когда Ньют вжимается спиной в стену, чувствуя даже некоторое облегчение от этого - ноги почти не держат и опора в виде стены приходится весьма кстати. Во взгляде Грейвса на секунду читается что-то слабо напоминающее растерянность, словно эта стена выросла из ниоткуда прямо у него на пути. Но это всего мгновение, а потом - новые поцелуи, ласкающие шею и заставляющие Ньюта трепетать в умелых, настойчивых руках, легко, играючи расправляющихся с пуговицами на его рубашке. Ньют сам бы навряд ли с ними справился - у него руки дрожат, цепляются за лацканы черного пиджака, соскальзывают вниз, непослушные и слабеющие. … пожалуйста… Его пиджак вместе с рубашкой соскальзывает на пол и к гладкой прохладной стене Ньют прижимается голой спиной, выгибаясь под скользнувшими по груди руками и невольно зарываясь ладонями в волосы прокурора, когда тот наклоняется к его ключицам - поцеловать, прикусить, метку поставить, словно Ньют уже его собственность. … ещё… Ноги, ставшие совершенно ватными, подгибаются от нового кусачего поцелуя и от того, как горячие ладони плотно скользят по бедру. ...господин прокурор… Шепот в поцелуй, в губы, вжимаясь всем телом, со стоном и сладкой дрожью отдавая всего себя. Головокружительно и сладко, впервые вот так - с почти незнакомым человеком, неизвестно где, без особых перспектив и планов. Шумный удивленный вздох вырывается из легких Ньюта, когда его легко - он ведь уже замечал это, то, с какой легкостью Грейвс может его оторвать от земли в самом буквальном смысле, - подхватывают под бедра, прижимая к стене. … Господи… Ошалевшая, пьяная страстью улыбка - Ньют сверху вниз смотрит на голодного зверя, держащего его практически на весу, и не может не улыбаться от раздирающего его изнутри счастья, сплетенного и с нежностью, и с желанием. Ньют послушно скрещивает лодыжки у него за спиной, повинуясь одному только красноречивому взгляду и отдается новому терпкому поцелую, снова выныривая из сладостного темного омута только когда его осторожно опускают на постель. - Посмотри на меня. Ньют распахивает глаза мгновенно, сразу сосредотачиваясь на четко очерченных линиях лица, на губах, ставших полнее и мягче от долгих поцелуев. И этих губ хочется еще, еще больше, не отрываться бы от них ни на минуту… Грейвс подается назад, отстраняясь, и с губ Ньюта срывается разочарованный, почти страдальческий стон - во имя чего, черт возьми, его лишили желанного тепла и прекрасного вида? Ньюту кажется, что он слышит то ли смешок, то ли хмыканье и короткое одобрительное … нетерпеливый… где-то возле ребер, которые через секунду обожжет поцелуем. Какое уж тут терпение, когда даже бедра невольно двигаются навстречу, бесстыдно выдавая все желания Ньюта, кроме, может быть одного - его выдает язык, скользящий по беспрерывно сохнущим губам. Обнаженной коже приятно прикосновение шелковистых простыней, а Ньют оказывается обнажен уже через несколько минут, и это при том, что всем его достижением за это время было стянуть с господина прокурора его строгий черный пиджак, слегка стесняющий движения. Еще приятнее - направленный на Ньюта взгляд, внезапно успокоившийся, безмятежный, словно затихшее перед штормом море. Медленно, словно во сне, Ньют протягивает обе руки, прикасаясь кончиками пальцев к шелковой ленте галстука, расплетая её, когда Грейвс чуть наклоняется, чтобы было удобнее. Пальцы скользят по гладкой ткани, но уже не дрожат - Ньюта изнутри сковало предвкушением, словно цепями стянуло - дышать трудно, получаются только поверхностные, короткие вдохи. Галстук, освободившийся от удерживающего его узла, плавно соскальзывает вдоль руки Ньюта и от этого шелкового прикосновения все тело пробирает сладкой дрожью. Ряд пуговиц поддается неожиданно легко, а может быть, Ньют просто не замечает ничего вокруг, выталкивая их из петель, пока Грейвс медленно и неторопливо-нежно целует его лицо, почти не отвлекая, давая Ньюту закончить начатое. Ньют трепетно скользит пальцами под дугами ребер, наконец-то прикасаясь к обнаженной коже, как давно хотел, и тянет мужчину к себе, сам бесстыдно выгибаясь навстречу, чтобы поскорее притереться кожей к коже. Кажется, проходит всего одно мгновение - и на пропитавшейся вожделением смятой простыне переплетаются два обнаженных тела. Ньют едва может дышать от этой близости, изнутри все тело словно залито расплавленной тягучей карамелью - сладким, обжигающим возбуждением, становящимся все более душным и тяжелым с каждым поцелуем, с каждым ласковым прикосновением. Ноги совершенно послушно разъезжаются в стороны, повинуясь прикосновениям сильных рук - Ньют раскрывается с готовностью и желанием, чуть хмурясь от первого короткого толчка внутрь, от чувства заполненности, от которого он успел уже отвыкнуть. … тише. ...расслабься. ...я позабочусь о тебе. В ответ с пересохших губ срывается хриплый согласный стон, Ньют почти не дышит, привыкая к толщине заполнившего его члена, и все, на что его хватает - постанывать и скользить кончиками пальцев по шее Грейвса, безмолвно умоляя не торопиться, дать привыкнуть. Он и не торопится, исполняет свое обещание, целуя приоткрытые губы и не двигаясь до тех пор, пока Ньют сам не подастся вперед, приподняв бедра. ...Господи Боже… Ньют бесстыдно богохульничает, снова двинувшись навстречу, встречая на половине амплитуды глубокий толчок бедер. В ответ - низкий, глухой стон чуть приправленный первобытным рыком. Пальцы дрожат и беспорядочно скользят по плечам и груди, влажным от испарины, а, когда Грейвс приподнимается, легко подхватывая Ньюта под колени и дергая на себя, руки вовсе безвольно падают на постель, загребая в пригоршни смятую простынь. Ньют уверен, что чувствует в себе каждый дюйм возбужденного толстого члена, и это приводит в восторг, это ощущение заполненности и удовольствия, когда боль совершенно отступает и остается только бурлящее в паху вожделение. От первого же размашистого движения, заставившего Ньюта проехаться спиной по простыни, под веками вспыхивает ослепительно-белым настолько близкий оргазм, что в руку Грейвса на своем бедре Ньют вцепляется как в спасительный канат. Это не помогает установить связь с реальностью, особенно, когда Ньют чувствует, как горячая ладонь обнимает его изнывающий без ласки, обильно текущий смазкой член. Движение вдоль ствола получается плавным, скользящим, и Ньюта протряхивает новой волной. ...я не смогу долго… ничем не оправданная искренность рвется с губ, когда движения руки на члене и возбужденной плоти внутри окончательно синхронизируются, заставляя Ньюта распахнуть глаза, потому что он так близок, что едва может позволить себе вдохнуть. В потемневших глазах господина прокурора Ньют угадывает шторм, который вот-вот разразится. Этой буре не страшно сдаться на милость, особенно сейчас,когда Ньют уже захлебывается, когда пальцы до ломоты сводит, но он ждет, ждет сам еще не зная чего именно, чувствуя внутри перетянутую струну, напряженно звенящую от каждого глубокого толчка, от каждого прикосновения к потемневшей розовой головке. ... кончай. Ньют вскрикивает, зажмуриваясь до ослепительной белизны перед глазами, и словно сквозь тысячу барьеров чувствует собственное тело, задрожавшее, выгнувшееся в умелых руках, чувствует, как тугими струями выплескивается сперма, как оседает на коже, как внутри тугим поршнем скользит член, еще не достигший разрядки, и единственное о чем думается - как доставить удовольствие человеку, подведшему Ньюта к самой грани сладкого, ни на что не похожего безумия. Ньют пытается что-то прошептать пересохшими губами, вжимается лицом в шею Грейвса, когда тот склоняется над ним, накрывая своим телом, скользит пальцами по спине и бокам, подставляя шею для нетерпеливых, жадных поцелуев, которые утром раскрасят светлую кожу причудливыми цветками, замирая на вдохе, когда чувствует всем телом чужой оргазм, почти так же сладостно, как свой собственный. Дрожь сильного тела, несколько секунд каменного напряжения мышц, едва слышный протяжный стон, и следом накатившая истома, совершенно лишающая сил. На что их обоих хватает - только перекатиться на бок, не расплетая рук и ног. Да и вообще, если уж на то пошло, кое-как расплестись удается только под утро, и, как выяснилось, в половину четвертого утра теплый душ ни капли не бодрит, особенно после серии оглушительных оргазмов. Ньют чертовски хочет еще, но у человеческого организма определенно есть пределы выносливости и… вот они. Ньют прямо у этих пределов. Но пара часов сна в большой, приведенной в полнейший бардак кровати, с любовником, мерно и тепло дышащим в макушку и обнимающим за пояс, абсолютно великолепны. Ньют открывает глаза только из-за того, что на тумбочке заходится трелью будильник, а Грейвс приподнимается на локте, совершенно автоматически его выключая и ложась обратно. Ньют почти уверен, что он даже не проснулся. Персиваль. Длинное имя приятно перекатывается на языке, и кажется почти невероятным, что его, оказывается, можно сократить до короткого ласкового “Перси” и, постанывая, шептать его в ухо господину генпрокурору штата, на самой грани четвертого оргазма. Ох, оказывается, можно. Обязательно нужно повторить. За спиной раздается едва слышный вздох человека, у которого нет возможности бороться с надвигающейся реальностью. Ньют, конечно, и не думал, что мистер Грейвс любитель спать до полудня или что его работа ему это позволяет, но шесть часов утра - бессовестно раннее время. Теплая тяжелая ладонь рассеянно-приятно скользит по бедру, словно Грейвс задумался о чем-то, принимая решение. Ньют мягко подается бедрами назад и накрывает ладонь мужчины своей, шумно выдыхая, когда тот прижимается грудью к спине, обдавая горячим дыханием шею. По телу проходит слабая волна сладостной дрожи, когда Ньют чувствует скользнувший вдоль ягодиц наливающийся возбуждением член. - Доброе утро, Ньютон, - раздается у самого уха, и Ньют отвечает блаженным стоном, прикусив губу, когда сильные пальцы уверенно проходятся по его ягодице, оттягивая в сторону, чтобы крупная головка прижалась к мягкому, нежному входу. - Доброе утро, господин прокурор, - и эта фраза переходит в стон после короткого движения бедрами. Член легко скользит по сперме и растянутым мышцам, но Грейвс делает это так неторопливо, что Ньют готов завыть. Но не готов податься назад и задать свой темп, нет. Было бы нечестно - ведь именно это сводит его с ума. - Перевернись, - слабое, но настойчивое давление на плечо подсказывает Ньюту перекатиться на живот, что он с удовольствием и выполняет, смахнув на пол подушку и вытянувшись, чтобы было удобно. Всю ночь они провели лицом к лицу - кроме того раза, когда Ньют стоял на коленях с членом глубоко в глотке, - так что никаких возражений против смены позы у него не было. В этом даже было что-то особенное. Неизвестность. Незнание того, что произойдет в следующий момент заводит только с партнером, которому доверяешь, и в данный момент, лежа на постели с разведенными ногами и приподнятыми бедрами, крепко зажмуриваясь, хотя ему никто не приказывал, и впитывая каждое прикосновение, Ньюту приходится для себя признать - доверяет. Большие горячие ладони ласково обхаживают ягодицы - Ньют даже выгибается навстречу прикосновениям, потому что это чертовски приятно. И легкий, даже мягкий шлепок по бедру приятен.Более того, Ньют чувствует такую волну возбуждения, что едва сдерживается, чтобы не заскулить сквозь стиснутые зубы. Он даже не замечает, как его собственная ладонь опускается к члену, чтобы хоть немного снизить градус напряжения. … руки на постель. Ньют слушается, хотя это не так легко, как может показаться. От тихого, немного хриплого со сна голоса его ведет как от легкой травки, которой часто баловался Криденс. … молодец. Ньют сладко вздыхает, сжимая несчастную простынь в ладонях, и затаивает дыхание, когда чуть припухшей податливой дырки касаются пальцы, без труда проникая внутрь. Это не настолько хорошо, как если бы это был член, но Ньют все равно восторженно вздыхает от такой грязной интимности. По сперме пальцы скользят легко, оглаживая внутренние стенки, надавливая, растягивая. Потирают простату, заставляя Ньюта скулить и, кажется, терять остатки разума, потому что он бормочет что-то бессвязное, просящее, даже умоляющее, покачивая бедрами и совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Какая разница, как, если им обоим явно очень хорошо. Даже три пальца входят без особого труда, но двигаются медленнее и аккуратнее, останавливаясь только когда погружаются внутрь полностью, на три фаланги. Шлепок - на этот раз по ягодице и на этот раз звонкий, хлесткий, - оказывается для Ньюта неожиданностью. Но именно такой неожиданностью, от которой он туго сжимается, вскрикнув, и едва не кончает. … ты великолепный, раздается негромким шепотом в основание шеи. На коже остается мягкий, влажный поцелуй, щемяще-нежный и сладостный. Ньют все еще дрожит, переживая отголоски яркой вспышки, и постепенно расслабляется, позволяя пальцам выскользнуть из его задницы. ...можно мне?.. Ньют оборачивается, чувствуя себя непривычно открытым и беззащитным, и с облегчением вздыхает, когда Персиваль помогает ему перекатиться на спину. А потом обнимает за шею, накрывает поцелуем губы и входит одним плавным толчком, крепко прижимая Ньюта к себе. Следующая дюжина минут из памяти ускользает, тонет в водовороте эмоций, прикосновений и стонов. Ньют, кажется, вскрикивает и кусает прокурора за плечо, когда кончает, а тот так сильно вжимает пальцы в бедра, что наверняка останутся синяки. И Ньют с упоением будет их рассматривать еще пару дней. - Я буду совсем не против, если ты не будешь двигаться еще хотя бы дюжину минут, - сообщает Ньют, обвив руками шею Персиваля в отчаянной попытке не отпустить его от себя. В качестве последнего аргумента он находит его губы своими, целуя неторопливо, нежно, и чувствуя, что Грейвс не может просто так отказаться от этого удовольствия. Ньют разморенно гладит его по плечу, груди и боку, едва находя в себе силы, чтобы отвечать на поцелуй, который сам и спровоцировал. - Дюжины минут у меня, к сожалению, нет, Ньютон, - мягкий укус за нижнюю губу явно должен Ньюта убедить в полной серьезности произнесенных слов. Ньют убежден. Не столько укусом, сколько тоном - мягким, но очень серьезным. Ньют даже послушно опускает руки на постель, давая мужчине подняться и совершенно неприкрыто любуясь его обнаженным крепким телом, пока Грейвс проходит по спальне к окну, возле которого на столике лежит пачка сигарет и пепельница. Бурная фантазия тут же пускается в пляс, подогретая образом тронутого рассветным серо-розовым светом тела, разом подкидывая Ньюту три дюжины идей насчет того, как эту красоту можно ублажить. Но на сегодня приходится ограничиться многообещающе-долгим поцелуем в машине - густые утренние сумерки, смешанные с туманом вполне позволяют эту вольность. Ньют, ступив на мостовую перед своим домом впервые за утро вдыхает полной грудью, взглядом провожая большой автомобиль, грациозным хищником скрывшийся за поворотом. Он легко отталкивает в сторону желание закурить, решив, что с этим можно потерпеть и до квартиры, несколько минут просто вдыхая горьковатый Нью-Йоркский воздух, сегодня пропитанный солью с Гудзона, и позволяя мельчайшим капелькам тумана оседать на своих щеках. Впрочем, туман вот-вот грозит перерасти в морось, так что предаваться романтическим настроениям на улице пока что не лучший вариант - встряхнувшись и пообещав себе чашку кофе и сигарету, Ньют поднимается сразу на второй этаж, в квартиру, решив, что к зверям заглянет после завтрака. На пороге его встречает Криденс с загадочно-заинтересованной улыбкой. На нем длинный шелковый халат в китайских драконах и подходящие по цвету домашние туфли на небольшом каблуке. На шее и ключицах, которые видны Ньюту в вороте халата, у него расцветает пара темно-розовых отметин, а расфокусированно-томный взгляд черных глаз подсказывает Ньюту что, во-первых, Криденс еще не ложился спать со вчерашнего вечера и, во-вторых, совсем недавно у него был крышесносный секс. - Не ожидал увидеть тебя так рано, радость моя, - Ньют целует Криденса в щеку, невольно замечая, что тот насквозь пропах мужским парфюмом, и начинает разуваться, чуть покачиваясь - все-таки недостаток сна немного сказывается. Хотя, возможно, дело в том, что у Ньюта все еще слегка подгибаются ноги от одних только фантомных воспоминаний о прошедшей ночи и утре. - Я уже говорил, что твой прокурор - редкостно деспотичный босс? - мурлыкает Криденс, вместе с Ньютом проходя в его спальню и усаживаясь на кровать. Ньют хмурится на определение “твой прокурор” и собирается возразить, но Криденс его опережает - приподняв бровь и состроив очень заинтересованную мордашку, сообщает: - Мы с малышом Джеком пили кофе и смотрели в окошко, так что мы видели, как кто-то подвозил тебя на шикарном черном Майбахе. Нет, я не наливал хомяку кофе, я развел ему молоко с водой и медом, как ты говорил, - на всякий случай уточняет Криденс, уловив во взгляде Ньютона недоброе подозрение. - Так что я уверен, что мистер Грейвс как минимум сражен наповал в отместку за то, что занимал так много твоих мыслей. - Не знаю, не уверен пока, - признается Ньют, неторопливо раздеваясь. Еще несколько часов сна кажутся куда более предпочтительными, чем кофе и сигареты, и даже чем завтрак, но Ньют не может позволить себе уснуть раньше, чем заглянет к зверям. - Но ночь была великолепна. Криденс немного хмурится, поглядывая на Ньюта из-под упавшей на глаза челки, и выглядит обеспокоенным этим его “пока не уверен”. Ньют садится рядом с ним на кровать, обнимает за плечи, скользнув ладонью по приятной глади халата, и целует в висок, а Криденс пользуется ситуацией по-своему - тянет их обоих на постель, перекатывается на бок к Ньюту лицом и вжимается носом куда-то между ключиц, замирая на несколько секунд, прежде, чем констатировать: - Господин прокурор очень вкусно пахнет. Он, конечно, настоящий деспот, но пахнет вкусно, - Криденс делает еще несколько глубоких вдохов, словно смакуя чужой запах, а Ньют отмахивается от него со смехом, почти собираясь перекатиться по кровати подальше, встать и начать заниматься делами. Но от Криденса не так-то просто отделаться - он обиженно ворчит, когда Ньют пытается сдвинуться с места, и с чисто исследовательским интересом проводит пальцами по шее Ньюта, плечам и ключицам, словно ища хоть какие-то отметины, свидетельствующие о чужой страсти. - Сдержанный, да? - Ньют чувствует себя как на приеме у гадалки-хироманта, только гадает Криденс не по руке, а по всему его телу, оставляя на коже почти невесомые прикосновения, заставляющие тело невольно отзываться на них. Особенно, когда Криденс проводит ладошкой от плеча к животу, заставив Ньюта шумно выдохнуть сквозь стиснутые зубы - распаленное, разнеженное тело слишком остро воспринимает прикосновения. - Но несмотря на сдержанность отлично знает, как приласкать любовника, - продолжает мурлыкать Криденс как-то по-особенному томно. - Что он с тобой делал, радость моя? Расскажешь? Поделишься? Как это он тебя довел до того, что ты все еще дрожишь от воспоминаний? - Ты же знаешь, что я не так уж хорош в описаниях, - улыбается Ньют, все-таки немного отодвигаясь, чтобы шелк халата не касался чувствительной кожи. - Не всем дано с таким смаком рассказывать о своих… свиданиях, - Криденс на этих словах заходится тихим смехом, откидываясь на спину и мечтательно улыбаясь, глядя в потолок. - Это точно. Мне определенно есть, что рассказать, - в голосе слышится счастливая удовлетворенность происходящим. - Но у тебя наверняка куча дел и тебе некогда меня слушать, и у тебя прием, выезд и еще что-нибудь, - юноша капризно надувает губы, дернув ногой, отчего отороченная наверняка искусственным мехом туфля со стуком падает на пол. Ньют все-таки находит в себе силы сесть и укоризненно посмотреть на друга, продолжающего строить капризно-обиженную мордашку. Если уж быть честным, то Ньют сегодня собирался бездельничать, о чем он и сообщает мгновенно оживившемуся Криденсу. Ему, видимо, настолько хочется поделиться своей историей, что он даже предлагает сварить Ньюту кофе и приготовить завтрак - от последнего Ньют отказывается, надеясь, что Магда все-таки спасет их от голодной смерти к моменту, когда Ньют вернется из своего мини-зверинца. Готовил Криденс не то чтобы ужасно - просто он не умел этого делать и не считал нужным учиться, а завтракать чем-то условно нарезанным слоями Ньюту не хотелось. Впрочем, Криденс не настаивал, понимая, что несколько переборщил с щедростью. Традиционные утренние ритуалы для зверей отнимают у Ньюта привычные тридцать-сорок минут, после чего он все-таки разрешает себе закурить прямо в прихожей квартиры, виновато улыбнувшись проплывшей мимо Магде - она не слишком-то жаловала, когда Ньют курил в помещениях без окон, вроде коридора. Криденс, с чашкой кофе и шоколадным бисквитом вынырнувший ей навстречу из кухни, радостно желает ей доброго утра и отдает чашку Ньюту, следя за тем, как тот принюхивается к пахнущему ванилью кофе. Что Криденсу удавалось чудесно, так это добавлять всяческие приправы в этот и без того божественный напиток. - Иди-иди, - Криденс мягко подталкивает Ньюта в сторону спальни, а сам, покачивая бедрами удаляется в сторону кухни, поясняя: - У меня еще есть коробка конфет, так что утро будет весьма шоколадное. Ньют почти уверен, что Магда на кухне ворчит по поводу безалаберных молодых людей, завтракающих в постели кофе и шоколадом, но сама идея кажется вполне соблазнительной. Особенно после того, как кофе Ньют выпивает в два глотка, жмурясь от удовольствия, наскоро принимает душ, промакивает волосы полотенцем и, завернувшись в халат - тоже шелковый, но без узоров - возвращается в спальню, где Криденс с интересом рассматривает вкладыш от огромной коробки с конфетами. - Я просто сказал ему, что люблю шоколадные конфеты, - без капли раскаяния поясняет он, сдвигаясь на кровати, чтобы Ньют сел, и наклоняясь к кофейному столику, который он подкатил к самой кровати. Ньют не может сдержать улыбки, наблюдая за тем, как Криденс наливает кофе. - Боже мой, столько видов я не видел даже в кондитерских лавках… - Потому что ты в них не заходишь, - поясняет Ньют, мельком глянув на описание с искусными картинками и цапнув с верхнего слоя конфету с ореховой начинкой. Криденс придирчиво ищет ту, у которой внутри клубника и сливки. - Я не захожу в них потому, что сначала я разорюсь, а потом меня разнесет как бегемота, - Криденс пожимает плечами, изящным движением убирая с лица вновь упавшие пряди. - Итак. Я надеюсь, у тебя припасена пара бутылок шампанского, потому что, возможно, мой рассказ будет долгим. Пара тех самых “замечательных поцелуев” в гримерке окончательно убедили Криденса, что выбор он сделал правильный, с головой нырнув в омут с человеком, даже имени которого узнать не удосужился. Впрочем, у Абернэти явно был вкус, характер, умение и желание радовать объект своей страсти - о, Криденс сполна оценил прекрасный букет своих любимых камелий, - а еще он целовался просто восхитительно, прижимая поплывшего Криденса к стенке и неторопливо исследуя ладонями изгибы его тела. Сказав Ньюту, что поцелуи были “замечательными” Криденс ни капли не покривил душой. На то, чтобы собраться с мыслями, переодеться и принять более-менее спокойный вид у него ушло все доступное ему самообладание. И пришлось сразу для себя уяснить, что даже он не сможет выиграть в противостоянии с работой Абернэти. Он и не собирался, если честно - несколько месяцев встреч с Ньютом смирили его с тем, что некоторые люди бывают настолько преданы своему делу, что с этим не справится даже торнадо - но конкретно в тот момент отпускать Абернэти от себя Криденс был почти не готов. Хорошо, что ждать пришлось меньше обещанного получаса, да и то, как сверкнули глаза Ньюта при виде визитки, переданной ему Абернэти, Криденса порадовало. В конце концов, не ему же одному приятно проводить вечер? Криденс привычно прижимает цветы к груди, позволяя Абернэти аккуратно обнять его за талию, и едва сдерживается от того, чтобы не замурлыкать от счастья, как довольный жизнью кот. - Вам понравилось здесь выступать, мисс? - Абернети идет легкая, чуть лукавая полуулыбка, которой он награждает Криденса. Криденс держит лицо, задумчиво нахмурив брови - было бы над чем думать - и в конце концов кивает. - Понравилось. И называйте меня по имени, пожалуйста. Мне нравится, как вы его произносите. Навряд ли Криденсу удалось Абернэти смутить, напротив, в его взгляде он улавливает короткий, чуть самодовольный отблеск. - Хорошо, Криденс, - Абернэти открывает перед ним дверь автомобиля, подавая руку, и Криденс, вложив пальцы в его ладонь, ненадолго останавливается напротив, глядя на Абернэти поверх розовых бутонов. - Да, так определенно лучше, - кивает Криденс, улыбнувшись, и устраивается на пассажирском месте, расслабленно откинувшись на спинку кожаного сиденья. День определенно удался - хозяин Амортенции, несмотря на внешнюю бухгалтерскую строгость, оказался человеком спокойным, деловым и не грубым, что для владельца клуба было редкостью, выступление получилось великолепным, Ньют обещал поговорить со Счастливчиком, который был по-своему, конечно, мил, но не подходил Криденсу ни по каким параметрам, и в планах был ужин с последующим продолжением, а Криденс был абсолютно уверен, что планы у них с Абернэти полностью совпадают. - Только не морепродукты, ладно? - уточняет Криденс, мельком глянув на дорогу, но не узнав района. Машину он не водил, да и Нью-Йорк за время его отсутствия оброс новыми магазинами, кафе и вывесками, так что на этот счет Криденс не беспокоится. - Приличные люди, конечно, должны быть в восторге от устриц и… что-там еще бывает, но не я, - свои слова Криденс дополняет страдальческой улыбкой, отметив, что Абернэти почти не сводит с него глаз - только за тем, чтобы глянуть на дорогу. - И какую кухню вы предпочитаете? - спрашивает он, притормозив у светофора, зажегшегося алым. - Сейчас - греческую, - легко признается Криденс, решив, что ему не нужно рядом с этим человеком строить из себя знатока французских изысков. Если бы было нужно, то стоило бы сбежать, куда глаза глядят. - У меня затянувшийся греческий период. Я пару лет назад ездил на Корфу с другом, о, его младший брат, когда вырастет, наверняка пойдет по стопам Ньюта, я просто обязан их познакомить, так вот - с тех пор я так и не смог найти кухню, которая бы мне нравилась больше, чем греческая. Криденс проговаривает все это быстро, легко и беззаботно, не вдаваясь в подробности их с Лесли более чем близкой дружбы и не совсем обычного использования оливкового масла, запах которого Криденс обожал лишь чуточку меньше, чем запах камелий. Нет, если бы Абернэти его прямо о чем-то спросил, Криденс бы, конечно, ответил. Но неуверенности в себе у Абернэти точно нет ни капли, он даже бровью не ведет, выслушивая рассказ Криденса, только меняет направление движения автомобиля, видимо выбрав определенный ресторан. - А в Нью-Йорке много греческих ресторанов? - интересуется Криденс, прекрасно понимая, что ответ будет отрицательным. Он находит забавным то, что начинает узнавать дорогу. - Не думаю, во всяком случае мне известен только один. Недавно открылся, - Абернети косится на Криденса с интересом, ожидая, что тот разовьет мысль. - Тогда мы с Ньютом там уже были, - Криденс узнает подсвеченную витрину магазина, в котором видел сногсшибательную шляпку. Шляпка все еще на манекене и Криденс полон решимости приобрести эту красоту через пару выступлений. - Мне очень понравилось… - Криденс на мгновение замолкает, вспомнив, что еще, кроме еды и атмосферы, а точнее, кто еще, ему там понравился. - Что-то не так? - Абернети ловко паркует машину на совсем крохотном на взгляд Криденса пространстве, и поворачивается к нему, внимательно изучая его лицо. - Если тебе покажется, что один из официантов тихо ругается по-гречески, знай - это моя вина, я строил ему глазки, - с улыбкой признается Криденс. Его искренне радует, что от Абернэти ему удается добиться ответной улыбки - простой и веселой, почти без второго дна или скрытых эмоций. Ну, разве что немое обещание присмотреть за всеми официантами - это Криденса вполне устраивает. Нет смысла спорить с тем, что ему нравится внимание, а особенно - внимание Абернэти. Внешне строгий, спокойный и собранный, выверяющий каждое свое движение и, наверное, каждое свое слово, он мягко обнимает Криденса за талию, проходя в полупустой зал вслед за метрдотелем, у которого в черных, жгучих глазах вспыхивает двойное узнавание. Сначала он, кажется, узнает Абернэти, а потом и Криденса - узнавание сменяется едва-едва заметным удивлением, но столик они получают замечательный - с видом на улицу, как Криденс любит, а под цветы Йоргос приносит небольшую хрустальную вазу, наполненную водой. Единственное, чего Криденс опасается - что им с Абернэти не о чем будет поговорить. Криденс не интересовался ни юриспруденцией, ни преступностью, и никакого отношения не имел к криминальному Нью-Йорку - разве только знакомством с Ньютом и легким пристрастием к самокруткам с марихуаной. А Абернэти навряд ли имел хоть какое-то представление о современной моде. Правда, Криденс кое что понимает в автомобилях, а Абернэти очень неплохо разбирается в киноновинках, оба слабо, но стабильно интересуются английской поэзией, правда Криденс больше любит Йейтса, а Абернэти - Чосера, но в целом темы для разговоров у них находятся. Хватает на неторопливый ужин под легкое розовое вино, от которого Криденс в полнейшем восторге, и шоколадный десерт, побудивший Криденса признаться в своей неземной любви к шоколаду. Это простое, почти детское признание снова заставляет Абернэти улыбнуться, и в этой улыбке Криденс отчетливо видит направленную на себя нежность. Это приятно обдает грудь изнутри теплом - Криденс улыбается в ответ, взглянув на Абернэти из-под ресниц, и делает еще один, последний на сегодня глоток вина, отставляя бокал в сторону. Их ноги соприкасаются под столом еще с того времени, как обнаружилось, что “Унесенные ветром” - вполне подходящая тема для разговора. Криденс от фильма был в восторге и пересматривал его бессчетное количество раз. Впрочем, даже если это было бы не так, он ровно с тем же энтузиазмом согласился бы на предложение Абернети в ближайшие пару дней сходить в кинотеатр. От Абернэти Криденс был в еще большем восторге. Поэтому даже ответил согласием, когда тот предложил прокатиться вдоль набережной, полюбоваться ночным заливом, хотя промозглый ветер с Гудзона всегда заставлял Криденса зябко вздрагивать и думать о тех временах, когда всей его защитой от этого порой леденящего холода была полупрозрачная от ветхости рубашка и когда-то бывший черным костюм из ящика для пожертвований, старательно ушитый миссис Бэрбоун, чтобы Криденс выглядел “прилично”. Криденс гонит от себя эти мысли и думает, что стоит прикупить меховое манто или хотя бы накидку. В Нью-Йорке сейчас будет только холодать, так что, возможно, эта покупка будет более разумна, чем приобретение модной шляпки. Он только забывает, что такие мысли придают ему серьезный и, как утверждает Ньют, немного грустный вид - из раздумий его выдергивает мягкое прикосновение к щеке. Криденс оборачивается к Абернэти, улыбнувшись, и кивает на шелестящий волнами Гудзонский залив, кажущийся чернильно-черным под затянутым облаками небом. - Гудзон навевает на меня меланхолию, если честно. Он такой… холодный, промозглый… Никогда мне не нравился. - А Нью-Йорк? - Абернэти не убирает руку, только сдвигает немного, теперь перебирая пальцами мягкие, чуть подкрученные локоны. - Город как город. Большой, шумный. Мне нравится его шум. И люди, - Криденс усилием воли отрывает взгляд от воды - если начнешь всматриваться в бездну… - и встречается взглядом с Абернэти. Криденс всегда считал, что в машине существует только одна удобная поза для поцелуев, поэтому на колени к Абернети он забирается гибкой ловкой пантерой, наверняка выдавая свою обширную практику. Впрочем, никого это не волнует - ни самого Криденса, твердо считающего, что не перед кем не обязан притворяться, ни Абернэти, мягко придержавшего его бедра и так и оставившего ладони на облепленных золотистым шелком ягодицах. - Так удобнее, - объясняет Криденс чуть севшим от накатившего возбуждения голосом, обнимая Абернэти за шею и наклоняясь к его лицу. Тот едва успевает кивнуть, прежде чем Криденс увлечет его в поцелуй. Получается так сладко, так правильно, что Криденс не может сдержать стона, слабо выгибаясь в скользнувших вдоль спины руках. Криденс чувствует, как одна ладонь опускается на его затылок, а вторая долгой лаской скользит вдоль тела к бедру. Скользкая шелковая ткань послушно поддается ловким пальцам, соскальзывая наверх, обнажая кружевную резинку чулка, по которой Абернэти почти благоговейно скользит пальцами, не прекращая целовать сладко дрожащего от предвкушения Криденса. Мягкое, плавное движение бедер навстречу у Криденса получается почти случайно, увлекшись сладостным поцелуем, он почти не контролирует желающее еще большего тело. Но получается хорошо, правильно, возможно даже слишком горячо - Абернэти шумно вздыхает в поцелуй и уже обеими руками сжимает бедра Криденса, а тот снова мягко толкается вперед бесстыже притираясь твердым членом к чужому возбуждению, и хнычет в поцелуй, когда пах и грудь изнутри обдает вспышкой яркого, почти животного желания. Их губы не размыкаются ни на мгновение, и это кажется совершенно естественным, словно друг без друга не надышаться, только вместе, только одним воздухом, только соприкасаясь губами и скользяще лаская языком. Наверное, если бы не крик чайки, за каким-то чертом проснувшейся среди ночи, все могло бы зайти куда дальше прямо здесь - хотя даже для Криденса это было бы в новинку, все-таки, кабриолеты лучше приспособлены для плотских утех. Но эта дурацкая чайка словно выбивает Абернэти из реальности, в которой он полностью поглощен Криденсом, и возвращает в более привычную, где нужно задумываться о последствиях. Возможно, это все потому, что крик чайки так похож на автомобильный клаксон - пусть даже ни одной машины, вообще ни одной живой души не было в округе. Криденс досадливо закусывает губу, глянув в сторону сидящей на парапете птицы, явно решившей, что люди могли бы и покормить её, раз уж здесь остановились. - Не очень подходящее место для продолжения вечера, не находишь? - мягко спрашивает Абернэти, проводя пальцами линию от плеча к груди и там останавливая ладонь. Криденсу нравится тепло, исходящее от его руки и ненавязчивая забота в голосе. И то, что в карих - цвета так любимого Криденсом шоколада - глазах бушует шторм. - Наверное, ты прав, - приходится, конечно, согласиться. А еще до Криденса только сейчас доходит, что машина начала остывать из-за этого проклятого ветра. - Тем более, что становится прохладно. - Окажешь мне честь? - церемонно интересуется Абернэти, заводя машину, когда Криденс почти так же ловко соскальзывает на пассажирское сиденье. Криденса немного веселит формулировка, но он серьезно кивает, а потом тянется губами к шее Абернэти и нежно выдыхает “конечно же”, с удовольствием отмечая, что кожа от теплого дыхания покрывается мелкими мурашками. Дорогу до чужой квартиры Криденс совершенно не запоминает - это и так-то никогда не было его сильной стороной, а уж сейчас, когда внутри тихо бурлит предвкушение, от него и вовсе не стоит ждать многого. На Криденсе много, действительно много шелка, кружев и снова шелка, но Абернэти справляется с этим поистине впечатляюще, так, что опускаясь на кровать - неширокую, с приятно-жестким матрацем под совершенно белоснежными простынями - Криденс облачен только в чулки и пояс. Абернэти опускается следом, расправляясь со своим ремнем, пока Криденс, стараясь не отрываться от его губ, расстегивает на нем рубашку, сжимая коленями бедра и притягивая ближе, ближе к себе. На всю одежду Абернэти у них уходит минуты три, и Криденс наконец-то получает возможность выгнуться под обнаженным крепким телом и обвить его руками и ногами, как давно хотелось. Лубрикант немного пахнет цветами и чуть холодит кожу, но лишь несколько мгновений - потом принимает температуру разгоряченных тел, и пальцы плавно скользят внутрь, заставляя Криденса сладко зажмуриться, качнув бедрами навстречу. Абернэти тихо шепчет нежности, покрывая подставленную шею поцелуями, а Криденс в ответ постанывает, стараясь быть терпеливым, наслаждаясь неторопливой подготовкой. Однако, одно простое “...хочу тебя, хочу тебя внутри...”, лишает Абернэти почти всего его самообладания, всей сдержанности, и Криденс едва не кончает от первого же глубокого толчка внутрь, такого удачного, что под прикрытыми веками расцветает золотистый фейерверк, а кровь вскипает в венах, расплавленным золотом возбуждения прокатываясь по всему телу. Из последних осознанных действий - Криденс закидывает одну ногу Абернэти на плечо, и тянется к его губам, ясно читая в возбужденном взгляде еще и восхищение его гибкостью. В такой позе член входит еще глубже, Криденс забывает как дышать, а единственной мыслью остается мысль о том, что если он положит ладонь на самый низ живота, то, наверное, почувствует его движение внутри. Эта мысль просто безобразно возбуждает, но поступает Криденс по-другому, тянет туда ладонь Абернэти и тот то ли, поняв, то ли угадав его мысль, чуть надавливает на кожу, заставляя Криденса захлебнуться стоном, отзвуки которого еще срываются с губ, пока синхронные движения бедер становятся резче, а горячие губы любовника терзают шею. Криденс тихонько вскрикивает, когда Абернэти подхватывает вторую его ногу под колено, приподнимая, раскрывая его для себя. Так воздуха в легких остается меньше и Криденс дышит урывками, пораженно, с немым, темным восхищением наблюдая за тем, как Абернэти медленно, глубоко двигается, не отрывая взгляда от места их соединения. Криденс протягивает руку, кончиками пальцев дотягиваясь до напряженно вздрагивающего живота, и Абернэти, прикрыв глаза стонет, не прекращая двигаться, а подняв ресницы смотрит только на Криденса, только на его лицо, на глаза, на губы, постепенно наращивая темп, быстрее и сильнее двигаясь внутри. Криденс почти уже задыхается на грани оргазма, когда его любовник замирает, мягко, успокаивающе поглаживая его по бедрам, и прикасается губами к губам, прося поцелуй, который Криденс с удовольствием ему дарит. В паху вскипает неудовлетворенное желание, но не ответить лаской на ласку Криденс не может, и весь отдается поцелую, чувствуя приятную, жаркую наполненность. Оторвавшись от его губ, Абернэти покрывает поцелуями его шею, а потом - пальцы, неторопливо, тщательно облизывая ладонь, прежде чем направить руку Криденса к его члену. “Сделаешь это для меня?”, - звучит ненужным уточнением, потому что Криденс для него сделает все, что угодно. А уж ласкать себя в темпе его вновь убыстряющихся движений, видеть, как зрачок полностью заливает радужку, как слабый румянец с щек спускается на шею, слышать, как Абернэти стонет, когда Криденс выгибается под ним, сжимаясь уже на грани - это Криденс готов делать по первой же просьбе. Сладкой, яркой вспышкой его накрывает когда ладонь оказывается у основания члена, и кончает Криденс долго, пачкая живот и грудь, не переставая двигаться и чувствуя встречные, быстрые, почти хаотичные толчки, продлевающие его удовольствие, делающие его острее. Абернэти коротко стонет во время оргазма, и Криденс почти что возбуждается снова от этого короткого сладостного звука. Через дюжину минут Криденс намерен выяснить, как Абернэти будет стонать, погружая член в его рот, но сейчас, в момент послеоргазменной истомы, единственное, о чем он может думать: впереди еще целая ночь и она точно не будет последней.