кофе с апельсинами

      Иногда становится совсем плохо.       Его мотает и бросает из жара в холод, душит и рвёт, и он никак не может очнуться от бесконечного кошмара. Разрывающиеся со всех сторон снаряды, вспышки странностей, что дивными сполохами расчерчивают прекраснейшее небо, такое кровью залитое, дымом окутанное; шум и незамолкающий вой. Ни тишины, ни покоя, ни самого слабого ветра; голоса над полем, над руинами, всё рушится под ногами и осыпается в прах.       — Очнись, Каринов! — его бьёт по щеке ладонь в плотной перчатке. Глаза ясно-голубые, слишком ясные на фоне хаоса, они смотрят зло; злость — это интерпретация тревоги в его варианте, это проявление заботы и беспокойства, и Михаилу нужно бы это понять, но он не может собрать воедино мысли. — Каринов, чёрт тебя побери! Возьми себя в руки!       Удар по другой щеке обжигает болью. Его встряхивают сердито и очень взволнованно, а ему лишь бы неба этого кровавого не видеть, лишь бы отрешиться от жестокой, окутавшей мир иллюзии победы. Они не победили. Они проиграли — пусть не Лекторию, но самим себе точно.       На его руках так много крови.       Эти сны затягивают всё глубже, и временами он боится совсем не проснуться. Он задыхается в агонии, вскакивая по утрам — почему-то не получается вырваться из плена кошмаров. Пусть с годами они теряют ту контрастную яркость и детализацию, основа их всё ещё заставляет обливаться холодным потом и долго умываться, спеша смыть несуществующую кровь с ладоней и шеи.       Это приходит приступами, над которыми он не властен.       Разрушение Первой лаборатории отпечаток всё же оставило.       Есть вещи страшные, есть вещи ломающие.       Михаил не относит свои сны ко вторым, потому что они ему, по сути, ничего не делают. Да, неприятно. Да, когда они приходят — без периодичности, то раз в несколько месяцев, то дважды в неделю — ему тяжело вставать. Да, воспоминания всё ещё тревожат отголосками, раз он не может избавиться от этих навязчивых впечатлений.       И всё-таки не ломают. Значит, он справляется.       Просыпаться после этих кошмаров тяжело. Метаться в кровати, не сразу понимать, что всё позади, что всё в порядке — тоже тяжело. Михаил хрипло дышит, закрывая глаза ладонью, хотя в собственном доме ему прятаться не от кого, а уже спустя несколько часов на работе выглядит как всегда, сияющий и дипломатичный, по положенным правилам.       Немного странно осознавать, что совесть его вообще не мучает.       Хотя должна, вроде, он же убивал.       Вспоминается собственная ярость и потерянность — мораль отпадает. Михаил ни о чём не жалеет. Наверно, кошмары — это расплата за чёрствость, но он и не против тогда принимать эту кару. Каринов знал, на что шёл, и до сих пор не ощущал вины.       Когда совсем тошно, он вспоминает Настю. Маленькая девочка, не умеющая смеяться, цепляющаяся за его пальто, как будто это последняя нить.       Михаил звонит в город, где живёт его сестра, и на счастливое короткое время выпадает из привычной реальности, разговаривая с девочкой, с которой ему не позволит увидеться собственная родня. Ничего страшного. Это тоже было включено в цену, которую он заплатил. Даже если он не видится с Настей, пока с ней всё в порядке — это то, что ему нужно.       И что нужно ей.       Михаилу не стыдно и не больно от того, через что он прошёл.       Только кошмары всё никак не прекращаются.       Но он не сразу вспоминает о них в начало тех счастливых времён, когда ему больше не холодно, когда ему тепло, когда — с крайним изумлением — он вдруг обнаруживает, что больше не одинок. Синеглазая девушка с тёмными волосами спит, утыкаясь лицом ему в грудь, и обнимать её приятно. Она особенная. Она ни на кого не похожа. Михаилу кажется, что лучшего дара он никогда бы не смог заслужить.       Кошмары напоминают о себе сами.       Михаил мечется в бреду, хрипит и — просыпается.       Сам ошеломлённо садится резко; он пришёл в себя почти сразу, и мысль эта бьёт по вискам недоумением. Так быстро? Он так легко очнулся, как будто мигом все правила его ночной кары переменились. Как будто они вдруг схлынули, хотя обычно терзают до полного изнеможения.       Почему…       Катя садится и притягивает его к себе, прижимает его голову к груди, перебирает волосы ласково, у неё руки дрожат, дыхание обрывистое — она плачет.       — Почему ты не говорил, что тебе плохо? — выдавливает Катя с нотками сердитости. — Миш, это не то, что нужно скрывать!       — Я и не скрывал, — растерянно отзывается он. — Я…       Он просто не думал, что это важно.       Катя понимает и без пояснений.       — Я люблю тебя, — выдыхает она, другой рукой утирая слёзы. — Всё, что касается тебя, меня касается тоже.       — Я не хочу перетягивать на тебя свои кошмары.       — А я этого хочу! — Катя берёт его лицо в ладони. У неё глаза сверкают. Прекрасна. — Всё, всё, без остатка. Ты не один, Миш! Теперь ты не один!       Кошмары отступили не потому что он вдруг стал чист и невинен. Не потому что он вдруг осознал вину. Не потому что кровь прожгла руки до костей и дальше не забирается.       Кошмары вообще не из-за Михаила отступили — они отступили из-за Кати. Из-за того, что впервые за долгую одинокую жизнь нашёлся кто-то, кто принял их все, даже самые страшные, даже самые отчаянные и мрачные. Они отступили, потому что Катя их прогнала.       Сам Михаил не мог. Но он ведь не один.       — Я тебя люблю, — отзывается он едва слышно.       Катя улыбается, хотя в её зрачках ещё плещется осколочными волнами боль.       — Давай спать, — предлагает она чуть погодя. — Или…       — Нет. Их больше не будет. А если будет, надеюсь, твоё сияние прогонит их, мой славный рыцарь…       — Неправильная из тебя принцесса, Миша…       Кровавый купол над ними замещается безоблачным чистым небом.       Михаил обнимает жену и думает, что всему есть своя цена.       Когда расплатишься — время набирать новый долг. Но за такое счастье, как Катя, ему, верно, никогда не расплатится.       Да и зачем? Они будут делить это на двоих, вместе.       В том и вся суть.