astronomy tower

Эрике интересно, можно ли придумать более унизительное занятие для отработки, чем паломничество в Запретный лес с дубоголовым полувеликаном с глупым дружелюбием на заросшем лице. Эрике интересно, можно ли подать в магический суд на Хогвартс за эксплуатацию учеников и порчу её сапог из драконьей кожи, которые обошлись родителям в несколько галеонов. А ещё Эрике на уровне детского и беззаботного любопытства интересно, что натворил этот здоровяк с Гриффиндора, который стоит рядом с ней на опушке леса в огромных коричневых ботинках и в куртке на размер меньше с золотисто-красной нашивкой на плече. — Я Бойд, — сипло говорит он, пока Хагрид с огромным шумом ищет в своём сараистом жилище огромные вёдра, о назначении которых и задуматься страшно. Эрике плевать; Эрика красноречиво это доносит до парня закатанными в раздражении глазами и искривлёнными в усмешке малиновыми губами. Эрике холодно, Эрика постукивает каблуками дорогих сапог друг о друга, ёжится в тонкой курточке по моде, но не по погоде. Когда Бойд делает попытку дать ей куртку, слизеринка вкладывает в голос максимум презрения и говорит: — Если ты думаешь, что я надену твой балахон с цветами Гриффиндора, то тебе самая дорога в больницу Святого Мунго. Юноша пожимает плечами и натягивает куртку обратно, и Эрика буквально слышит, как жалобно трещит на нём ткань. Хагрид выходит и подаёт им два огромных ведра с совками, похожими по размеру на лопаты. — Вы будете ухаживать за моими новыми питомцами, — светясь счастьем, сообщает он. — Я так понимаю, это не пудели, — с отвращением принимая орудия труда, саркастично отзывается Эрика. Сумерки сгущаются, и Рейес буквально рычит от бессилия. Верх несправедливости — убирать слизь за дурацкими гигантскими червями, когда друзья сидят в тёплом и сухом замке. — Так, а тебя за что? — Работа в тишине надоедает примерно через пять минут. — Нарушил чьё-то гравитационное поле? Эрика фыркает своей шутке и, оборачиваясь, с удивлением видит, что Бойд тоже улыбается. — Подрался с твоим парнем, — отзывается он. — С которым? — хмурится Эрика. — Айзек Лейхи. — А, он мне не парень, — пожимает плечами она, — но ему нравится о таком трепаться. — Тогда почему ты спросила «с которым»? — удивляется Бойд. — Потому что не только ему нравится трепаться. Ночной ветер задувает под куртку, Эрика откладывает лопату и дышит на пальцы, чтобы согреть заледеневшие кончики пальцев. Бойд тоже оставляет работу. — Мы волшебники, помнишь? — напоминает он. — Можно наколдовать тепло. — Тебя не спросила, дылда, — огрызается блондинка и отворачивается. Эрика не собирается признаваться, что в волшебстве — полный ноль, кажется, даже Филч умеет обращаться с палочкой лучше, чем она. Эрика никогда и никому этого не говорит, только недвусмысленно угрожает расправой придуркам со Слизерина и неудачникам с других факультетов, но в жизни не применяет волшебство сложнее «Алохомора». Эрика вообще — сплошное разочарование для чистокровных родителей, чьё нетерпение откликается у неё в тяге к постоянным попойкам в компании таких же разочаровавших родителей детей. Чего только стоит драма Лейхи, и Эрика знает — её кудрявый вечно пьяный друг, с которым ей пророчат скорый брак, попадает под железные кулаки громилы потому, что в чистокровной семье, полностью вышедшей с Гриффиндора, он — белая ворона, урод, позорная ветвь на семейном древе. Эрика слова не скажет, но, кажется, Бойду не нужно ничего объяснять. В воздухе над её головой рассыпается сноп оранжевых искр, и по телу приятной волной разливается тепло. — Спасибо, — еле слышно бурчит Эрика, но он притворяется, что не слышит. Эрика ему за это благодарна. — Почему тогда Айзек не с нами? — вдруг серьёзно спрашивает она. Бойд хмурит брови, прячет глаза и начинает тяжело орудовать лопатой, сгружая отходы слизняков в бездонные вёдра. — Ему плохо. — А тебе какое дело? — не понимает Эрика, с интересом всматриваясь в хмурое лицо гриффиндорца. — Мы были друзьями. Эрика знает Айзека с первого курса, когда отец покровительственно хлопает её по плечу и говорит «однажды ты станешь Эрикой Лейхи». Эрика помнит, как долго-долго плачет, видя в кудрявом мальчишке мучителя, пока не застаёт его с размазанными по щекам тёмными полосами и не понимает, что браки по расчёту — та ещё дрянь. Айзек изливает ей душу по пьяни годы спустя, когда она уже и так насквозь его знает, прокуренного и зацикленного на превосходстве старшего брата. Айзек — парень, научивший её курить, пить и ненавидеть. Кажется, из всех аналогов их отношения — ближе некуда, но Эрика никогда не слышит о Верноне Бойде, который говорил «всё будет хорошо» лучшему другу, стоя в толпе первокурсников, пока Шляпа не объявила приговор их дружбе. — Ты его прикрыл, — кивает Эрика, и у неё в груди что-то больно жжётся. — Знаешь, он не отблагодарит. — Да, знаю, — говорит Бойд. Эрика спиной чувствует, как он поджимает губы и стискивает зубы, но не успевает ничего придумать — время истекает, потому что появляется Хагрид. Эрике интересно, у скольких слизеринцев случится сердечный приступ, когда завтра на обеде она отодвинет тарелку в сторону и сядет на стол прямо рядом с нелюдимым Верноном Бойдом, откусывая его яблоко, говоря ему «привет», глядя, как он удивлённо выгибает бровь. Эрике интересно, поймёт ли кто-то, что всё это не просто так, что всё это ради Айзека, у которого похмелье и отвращение к себе мешается в кубке с тыквенным соком. А ещё Эрике на уровне детского и беззаботного любопытства интересно, согласится ли Бойд прокатить её на своей широкой спине после сдвоенной пары по зельеварению.