first we take hell's kitchen

Наташа медленно шагает в камеру Джеймса. Свет здесь даже не то что яркий – он иссушает все краски. Лицо Джеймса кажется сиреневато-пепельным. Он повис в оковах, оплетающих стальную руку, он на коленях, и волосы, пропитанные потом, слипшиеся от крови, свешиваются на лицо. Ей хочется протянуть руку и стереть кровь с его лица, стереть невыплаканные слезы, дать ему покой от страданий. Но кто даст покой ей? Он даже не слышит ее шагов. Или они путаются в его голове с другими звуками, известными только ему. - Джеймс, - тихо зовет Наташа. - Наташа, - шепчет он, будто отвечает видению. Потом вдруг вскидывается, тянется к ней. - Наташа, ты в порядке? Это Аня – это всё Аня – - Джеймс, ты помнишь всех, кого убил? Он не сразу отвечает, будто не может поймать фокус, толком увидеть ее или толком понять, что она спросила. А потом отвечает, даже не удивляясь вопросу, звучащему так, будто Наташа пришла его мучать вслед за Аней. - Всех до единого. Ты знаешь. От обессилевшего после пыток человека легко получить ответ. Наташа вспоминает это ощущение какой-то позапрошлой памятью. Человек после пыток даже на человека не совсем похож, вот что облегчает задачу тому, кто ведет допрос. И она видит Джеймса будто со стороны, будто откуда-то очень издалека, и делает пометки. Она – не Наташа, она – что-то холодное и большое. А то, что перед ней – не Джеймс, какое-то искалеченное животное. - Я так мало знаю, Джеймс. Очень мало, на самом деле. И эта малость убивает меня прямо сейчас. – Ее голос гаснет, так что Джеймс не слышит ее последних слов. - Наташа, мы выберемся, обещаю. – Он едва говорит, и его голос звучит у нее в голове однообразным подвыванием. Все они так говорят – “пожалуйста, я всё скажу…” - Нет, это я обещаю. Мы выберемся отсюда. Правда. – Ее рука на пистолете почти не дрожит. Это, кажется, и не ее рука. – Джеймс, ты убил нашу дочь? Ты убил Надю? Его и без того обескровленное лицо неестественно сереет. - Нет. Почему ты… - Ты убивал когда-нибудь детей? Маленьких детей? - Нет. Нет, Наташа, я никогда не убивал детей. Клянусь. Господи, Наташа, что с тобой? - Ничего, - отвечает Наташа. – Вся моя жизнь. Паучья жизнь. Жизнь, которой на самом деле не было. Она сжимает пистолет крепче и молчит так долго, что Джеймс пугается – за нее, не за себя – он чертовски боится. - Наташа, говори со мной, пожалуйста, говори со мной. Он такой сломанный и жалкий, кажется Наташе. - Прости, Джеймс, - шепчет Наташа. Он смотрит на нее снизу вверх, не понимая, только чувствуя, что что-то не так, что-то совсем не так. – Мне правда очень жаль… что они сделали всё это с тобой… но я не могу иначе. Она взводит курок. - Я тебя прощаю. И ты прости меня, - говорит она. - Мы будем свободны, наконец-то. - Наташа, нет! Останься со мной – я люблю тебя – Его сердце бьется сто двадцать ударов в минуту, но даже сейчас он спасает ее, не себя. - Я люблю тебя, Джеймс, - отвечает Наташа. - ПРЕКРАТИ! Стакан вылетает из рук Льва, молочная пена брызгает во все стороны. - Да что такое – психичка чертова! – верещит Лев. – Смотри, что ты наделала! Пышная белая масса медленно растекается по полу, ощетинившись осколками стекла. Аня резко склоняется над ним так, что ему приходится откинуться в своем стуле-вертушке, да еще и запрокинуть голову за спинку, насколько может. Ей мало, она указывает пальцем ему в лицо, и ее острый алый ноготь почти упирается ему в переносицу, так что глаза Льва почти сходятся в одну точку. - Ладно, ладно, Аня, полегче, а? - Что ты творишь? – шипит Аня. – Я ждала десять лет не ради этого! - А ради чего? - Я спала с ней в одной комнате всё детство. Я с ней кровь вместе проливала. Я могу отличить настоящую Наташу от зомби-Наташи. Прекрати сейчас же! Лев бессильно разводит руками. Аня впивается глазами в мониторы. Наташа выронила пистолет и сбивчиво извиняется. - Джеймс, я с ума сошла – господи – что я могла наделать… - Всё хорошо… Она прижимает его голову к своей груди, плачет в его спутанные волосы, плачет отчаянно и горько, будто впервые выплакивается за долгие годы. Наташа захлебывается и никак не может остановиться. Джеймс обнимает ее свободной живой рукой, даря ей дом своими объятиями, возвращая ее домой. - Настоящая Наташа, наслаждайся, - зевая, говорит Лев. – Тебя еще не тошнит? Аня опускается на другой стул, запускает руки в свои идеально уложенные волосы, глядя в пространство, будто сама не может понять, как чуть не допустила такое. Или как прервала такое? Ее взгляд блуждает, будто она что-то потеряла и найти не может. - Вау, вот теперь ты правда выглядишь безумной, - с недоумением говорит Лев – с праздным недоумением, будто в его любимом мультсериале робот-убийца нарядился в розовую пачку. На этот раз она даже не замечает его слов. Льву это не нравится. Ему нужно внимание. - Слушай, я правда не понимаю. Ты хотела, чтобы она убила Солдата. - Я хотела, чтобы она сделала это сама, - отвечает Аня, и ее голос рваный по краю, будто от слез в горле. - Сама? Я заложил ей в голову запись, которой никогда не существовало. Ты так эпично ей наврала, что у тебя нос должен быть длиннее, чем у Пиноккио. И в последний момент мне нельзя ее немного подтолкнуть? Откуда такая щепетильность? Ты почти сожгла дом, и теперь тебе жалко занавески? - Ты чертов телепат. Ты не понимаешь. Ты привык, чтобы люди делали как ты хочешь. Ты как торчок в супермаркете, хватаешь всё, что видишь, и жрешь прямо из упаковки. Для тебя люди – как фигурки “Лего”. А Наташа для меня… мы почти как сиамские близнецы. Я хотела изменить ее по-настоящему. Чтобы она поняла… Лев присвистывает. - Божечки, Аня… в пистолете-то была одна пуля, не две. - Тебе какое дело? – Аня вскидывает на него глаза. - Я думал, ты хочешь расправиться с ними обоими. Но нет. Ты хотела, чтобы Наташа убила его, чтобы у нее никого не осталось… кроме тебя? Ты хотела забрать ее себе? - Ты никогда не поймешь этого. Она мне как сестра. Кровавая сестра… - Я не пойму? – Лев щурится. – Мы так не договаривались, Аня. Мы договаривались, что Наташа будет страдать и умрет. - Да кто ты такой! – взвизгивает Аня. – Что ты знаешь о страданиях! - Я знаю о них всё, - очень просто отвечает Лев. – Помнишь первое задание Наташи? То, на которое тебя не взяли, и ты всю ночь проплакала? То, с которого она вернулась с дырой в боку? И твоя мамочка ее зашивала, ласковая мамочка, тебе-то она никогда – ни одной царапины – не заклеила пластырем – - Вон из моей головы! – ее глаза наливаются кровью, Аня не может встать с кресла, хотя еще сама этого не понимает – ярость переполняет ее – - Мы с братом и отцом сидели в машине, в окошко постучалась маленькая девочка… лет одиннадцать… спросила дорогу, так вежливо, сказала, что потерялась… что-то было в ней странное… акцент… я даже не понял, что она сделала, отец весь в крови… повсюду осколки стекла, не помню, кто его разбил… я схватил один – и ударил ее – вот так – Аня захлебывается. Лев нежно вытаскивает из ее горла осколок стакана. - Пойми ты, Аня, - ласково шепчет он, - я правда торчок в супермаркете. Но вы-то – пауки в банке… а банка в руках у меня. Лев пошел прочь, долговязый, вышагивая на своих длинных, немного разболтанных в коленях ногах. Позади него Аня рухнула на пол, пытаясь зажать пальцами располосованное горло. Темная кровь вырывалась между ее пальцев, брызгала во все стороны. Лев заглянул в свою комнату, повертел в руках упаковку молока и вернул на место. Взял хрустящий пакетик и пошел дальше, закидывая в рот бело-розовые зефирки. Нечеловеческим усилием Аня приподнялась, хватаясь за край стола, содрогаясь всем телом, и окровавленной рукой ударила по кнопкам на панели управления. На всю серверную, на весь коридор, на всё здание Фредди Меркьюри распевал Friends Will Be Friends. Лев чуть-чуть пританцовывал, подходя к камере. Дверь была распахнута, и внутри никого не было. - Аня, Аня, - Лев цокнул языком. – Эй, Таша! Я знаю, ты еще в здании… просто ты очень громко думаешь. За 24 часа до этого - Здесь налево, - требует слепой пассажир. – Теперь направо! Направо! - Сказал бы просто, куда ехать, - бормочет себе под нос таксист. – Что мы, в шпионском фильме, что ли? - Через сто метров налево! - Там нет поворота, чувак! – таксист едва сдерживается, чтобы не обложить слепого пассажира матом. – Улица перегорожена! - Здесь поворачивай! – орет на него маленькая стремная девочка, и таксист окончательно жалеет, что взял этих пассажиров. Вышли из дорогого отеля. Костюм с иголочки, трость слепого, да еще и ребенок. Что, бл*, предвещало такую поездку? - Быстрее! Проезжай! – визжит девчонка, когда таксист замедляет ход машины перед желтым на светофоре. Он ударяет по педали, и они проезжают перекресток на красный. Позади со свистом проносится фура. После перекрестка он съезжает в правый ряд и бьет по тормозу так, что девчонка чуть не впечатывается в стекло. - Психи чертовы! - орет таксист. – Вон из машины! - Это вопрос жизни и смерти, - пытается возразить слепой. - У меня четверо детей! Вы меня чуть не угробили! И заберите это назад! – он кидает в слепого три стодолларовые бумажки, на которые так наивно купился четверть часа назад, но тот уже вылез из машины и вытаскивает девчонку. На улице такой шум, будто они в кипящем супе. Мэтт вертит головой. Даже с его слухом он несколько раз втыкается в спешащих людей. Офисные работники и бизнесмены торопятся на обед, с обеда, на встречи, мобильники, гарнитуры, музыка в наушниках – - Где вертолет? – кричит Надя, дергая его за руку. - Я его слышу, - отвечает Мэтт. – Иди в это кафе и сиди там! - Нет! - Я пойду по крышам. Ты за мной не успеешь. Сиди в кафе! Будь на виду! Я вернусь за тобой – - Я тоже пойду! - Нет, не пойдешь! – орет на нее Мэтт – он сам на грани – и неожиданно это действует. Надя молча смотрит на него и шумно дышит. – Извини. Иди в кафе. Внезапно становится тихо, будто выключили звук. Стрекот в его голове смолкает. Мэтт стоит на месте, моргая невидящими глазами позади бордовых стекол. - Мэтт? – Надя чуть-чуть тянет его за руку. - Вертолет сел. - Мы их спасем, да? - Нет. Не сейчас. Я запомнил место. - Так не пойдет! Их могут убить! - Надя, мы не прорвемся туда одни. Нам нужна подмога. - Супергерои, да? - тихо спрашивает Надя. И ей, несмотря на все слова о Черных Вдовах и верности Академии, очень хочется посмотреть на супергероев. И чтобы они спасли ее маму и папу. Хреновые супергерои, хочется ответить Мэтту. - Да, Надя. Супергерои. 18 часов назад - Значит, собираем всю команду? – восторгается Дэнни. - Нет, Дэнни, мы не собираем всю команду. - Не, серьезно, почему ты сразу не сказал? Я бы захватил Люка и – - У Люка и Джессики маленький ребенок. Мы не будем тревожить их сейчас. - Да ладно тебе, Мэтт, ты какой-то дерганый. Мэтт трет переносицу. - Я знаю. Извини, Дэнни. Просто это дело… оно плохое. Родители этой девочки в большой опасности. Я не хочу подвергать опасности больше ничьих родителей, понимаешь? - Да. Конечно, Мэтт. Дэнни делается серьезным. Смотрит на Мэтта… с состраданием, вот как бы Мэтт это назвал. Такой уж Дэнни – в один момент ведет себя, как подросток, а в следующий уже сочувствует тебе, искренне ведь сочувствует, но при том так, будто он мудрее тебя на сто лет. Дэнни добрый парень, этого у него не отнимешь. - Дэнни, ты сможешь сделать то, что я прошу? – Мэтт так устал, что может спросить только это. - Да, Мэтт. Я всё сделаю. Даже когда кулак Дэнни не горит, Мэтту кажется, что от него исходит теплое желтоватое сияние, в котором можно погреться. Если бы Мэтт верил во всякие ауры и чакры, он бы назвал это хорошей аурой. - Я переночую здесь, а? Прикольный домик. Прямо как скаутский лагерь. - Здесь есть отель неподалеку, - говорит Мэтт. - А. Ну ладно. - Дэнни, не обижайся. Пожалуйста. – Он и так готов сломаться, если еще Дэнни Рэнд обидится на него за то, что Мэтт не пустил его переночевать, это может стать последней каплей. Они в Наташином укрытии, в бревенчатом домике на берегу озера Мичиган – Надя рассказала про это место. Сейчас девять вечера – Дэнни первый добрался сюда из Нью-Йорка, благо личный самолет. В два часа ночи ожидается еще один гость. И еще двое в восемь утра. И, бл*, они все не должны встречаться между собой. Дэнни выходит на улицу. Мэтт варит картошку на ужин и сквозь шипение воды слышит, как Дэнни присаживается на деревянных мостках рядом с Надей. Мэтт не видит угасающее томительно-голубое небо с полоской рыжего заката, но может себе представить его. Может представить себе потемневшее озеро, уже не отражающее небо, и черные ветки облетевших деревьев. Может представить себе силуэт Дэнни, по-подростковому ссутулившегося – по плечам и не скажешь, что К’ун-Лун, что Железный Кулак – и рядом маленький силуэт Нади. Слышится тихий плеск. Дэнни учит Надю пускать блинчики по воде. И Мэтт благодарит небеса за Дэнни Рэнда, потому что если кто-то может спасти Надю сейчас, если кто-то может сделать так, чтобы ее мир не рассыпался карточным домиком, то это Дэнни с его камешками. Дэнни ужинает с ними картошкой, беконом и фасолью (“какой-то ужин золотоискателя”, смеется он), а потом уходит пешком в отель, закинув всегдашний рюкзак за плечо. Мэтт снимает постельное белье с решетки у камина, на которой пытался высушить отсыревшую ткань, и заправляет Наде постель. Сам он спать не планирует. Надя, уже в пижаме, сидит в уголке и смотрит на то, как Мэтт неуклюже запихивает одеяло в пододеяльник. - Это я виновата, - тихо говорит она. - Ты ни в чем не виновата. - Нет. Это я. Я искала кроссворды с шифром Красной Комнаты в газетах. Наташа не верила, что я найду, а я нашла. Я расшифровала телефонный номер и позвонила туда, когда мы с Наташей были в мотеле. Там никто не взял трубку, но они засекли, откуда звонок, я знаю. Я оставила записку в номере, с адресом отеля в Чикаго, где Наташа должна была встречаться с этим Фьюри. Они так нас нашли. - Надя, - тяжело говорит Мэтт. – Фьюри пришел на встречу? - Нет. - Значит, не он ее назначил. Это место было ловушкой с самого начала. И не имеет никакого значения, звонила ты куда-то или нет. - Я только хотела, чтобы мы с Наташей снова были в Красной Комнате… Чтобы мы вернулись домой… - она всхлипывает. - Давай спать, Надя. Завтра долгий день. Когда она забирается в кровать, Мэтт присаживается на край и натягивает одеяло ей до подбородка. Надо что-то сказать, но он не знает, что. Она отворачивается и утыкается в подушку, и у нее по лицу текут слезы, без единого звука. Мэтт кладет руку ей на плечо, это всё, что он может сделать. Если от тяжести его руки ей становится хоть чуть-чуть легче… Он оставляет дверь комнаты приоткрытой, а свет в коридоре включенным. Спустившись, Мэтт нехотя занимает кресло, добротное, уютное, очень озеро-мичиганское кресло с деревянными подлокотниками и мягкими подушками. Это мирное место, и здесь должны были собраться Наташа с Джеймсом и Надей, втроем. Мэтт никогда не должен был попасть сюда. Но теперь это убежище для сиротливых Мэтта и Нади, что непрошено прячутся здесь и никак не могут успокоиться в этих стенах, будто двое бродяжек, что воришками ночуют в чужом доме, едят чужую еду и чураются чужих стен. Когда он закрывает глаза, у него в голове один образ. Что он останется с Надей один. Никого они не спасут. Такого не бывает. Если всё зашло так далеко, чудесного спасения не будет. Счастливого конца нет в программе. Мэтт понимает, что у него самого по лицу текут слезы. Он почти слышит того слепого мальчика, которым был. Он почти слышит, как в комнату заходит Стик. Он никогда не будет для Нади таким, каким был Стик для него. Не будет тренировать ее. Не будет ожесточать ее. Он не разобьет ей сердце. Но, если вдуматься, что еще он умеет делать в этой жизни?