Чай с лимоном

      Огромный школьный коридор, настолько большой, что не видно ни его начала, ни конца. Людей много, огромное количество учеников повсюду, что, в принципе, не удивительно, ведь большая перемена в самом разгаре. Но вот странно – людей так много, наверное, за сотню, а то и тысячу, но Генри чувствует себя таким маленьким и одиноким в этой огромной толпе.              – Генри?              В коридоре нет ни окон, ни дверей, может быть, раньше они и были, но сейчас остался только вход и выход.И Генри где-то посередине, его ноги словно окаменели, он не может двинуться с места, хотя и прилагает все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы сделать хоть маленький шажок Вокруг темно, до такой степени темно, что Генри не может различить даже очертания собственных пальцев, пока вслепую ощупывает стены и передвигается к выходу, огромной сияющей белым светом дыре, которая, кажется, только отдаляется.              – Эй, Генри, очнись, слышишь?              А потом давящая тишина сменяется невыносимым, непрекращающимся шумом, а шепот, вечный шепот, превращается в смех, и вот уже все вокруг смеются и кричат, и выкрикивают слова, значения которых Генри даже не знает. Он даже не может представить, что они значат, но люди говорят их с такой злостью и ужасной насмешкой в голосе, что ничего хорошего это не сулит.              – Генри, очнись, ну пожалуйста, эй, ты слышишь меня? Услышь меня, Генри, отзовись!              И голос, громкий и щемяще-знакомый, слишком часто слышимый, чтобы не узнать его, и этот голос тоже смеется, и тоже кричит эти страшные слова, и Генри проваливается, падает, а внизу темнота, мрачная, беспросветная тьма, и он летит туда и тоже кричит. От страха, от боли, отчаянно и громко, но его никто не слышит.              – ГЕНРИ!              Парень открывает глаза, тяжело дыша. Перед глазами все плывет, а в голове туман, и он едва понимает, где вообще находится.              – Эй, Генри, ты как? – он слышит чей-то голос и беспокойно замирает, крепко зажмурившись. Но потом кто-то трясет его за плечи, долго и настойчиво, и Генри все же приходится открыть глаза. На него обеспокоенно смотрит Фил, а во взгляде столько заботы и облегчения, что Гилб моментально приходит в себя.              – Ты в порядке? – спрашивает Фил, но Генри молчит, потому что он просто-напросто не знает. – Это был просто сон. Просто сон, понимаешь? Ты здесь, в школе, ты в клубе, все нормально. Ты, наверное, заснул вчера тут, готовясь к тесту, – парень указывает на разбросанные повсюду листочки и тетради, всевозможные пособия и учебники. Генри все молчит и просто смотрит на друга, даже не зная, что чувствовать.              – Эй, Генри, ты меня слышишь? Ответь, пожалуйста! Хочешь чаю? Давай посмотрим что-то? До начала уроков еще пара часов, так что мы можем успеть посмотреть пару серий… – растерянно предлагает Фил.              Неожиданно Гилберт быстро подается вперед и крепко обнимает Фила. На секунду Лестер просто замирает, потрясенный странным состоянием друга, не слишком склонного к таким проявлениям дружбы. Но потом он слегка улыбается и обнимает его в ответ.              – Все нормально, Генри. Все в порядке.              

☆

      

      Одно мгновение, и пакетик с соком выпадает из рук, оставляя за собой огромную лужу виноградного сока и потрясенного Генри с торчащей трубочкой в зубах, буквально потерявшего дар речи от случившегося. Самое чудесное в данной ситуации, конечно же, было то, что пакет сока, сейчас весело растекавшийся по полу, был последним в школьном автомате.              Если честно, день выдался отстойным с самого начала. Утром он проспал, заснул в наушниках, так что не слышал ни попыток Дэна разбудить его, ни стука входной двери, когда Хауэлл-таки убежал на уроки. Проснулся Генри совершенно случайно, от какой-то слишком громкой песни в его плейлисте, о существовании которой он даже не догадывался. И, хоть и с опозданием на полтора часа, Гилб все же решил пойти на уроки, почти сразу пожалев об этом. Всего за пару лекций схлопотал несколько двоек, все же заработал замечание от куратора за опоздание и получил, наверное, самую ужасную тему для зачетной работы, потому что все нормальные, конечно же, разобрали, пока он спал.              Прекрасно. Просто великолепно.              Единственным, что держало Гилберта на плаву целый день, не давая упасть в пропасть отчаяния и вселенской грусти, был давно запланированный их чайным клубом вечер аниме Миядзаки, и ради уютного просмотра этих шедевров вместе с друзьями парень готов был стерпеть многое. Он заталкивает подальше мысли о бессонных ночах, проведенных вместе с конспектами, о пропавшем для мира соке, о его ужасном режиме сна, обо всех не слишком хороших событиях сегодняшнего дня. Потом поправляет наушники на голове, включает свой плейлист на случайный порядок и, слегка улыбнувшись, спешит в «Чайник динозавра», предвкушая прекрасный вечер.              За дверью комнаты слышатся крики и разговоры, Генри может различить и голос что-то отчаянно доказывающего Фила, и негромкие возражения Лили, и даже Дэн время от времени вставляет свои пять копеек. Гилберт лишь усмехается, слушая все это и думая, насколько же ему повезло со своими друзьями.              – Хэй, ребята! – радостно кричит он, рывком распахивая дверь. Разговоры тут же прекращаются, а потом слышно шепот, а Генри внезапно замирает на месте, потому что… шепот, бесконечный шепот, который он ненавидит больше всего на свете.              – Привет, чувак, – салютует ему Дэн, Фил машет рукой, улыбаясь (но Гилб может различить беспокойство в его глазах, видимо, он все еще помнит о том утреннем инциденте). Неожиданно он чувствует, как кто-то теплый прижимает его к себе и мгновенно расслабляется, – объятия Лили лучшие в мире. Она оставляет на щеке парня легкий поцелуй и с неизмеримой нежностью смотрит на него, и все переживания отходят на второй план.              – Привет, – говорит девушка, протягивая ему кружку с его любимым чаем, – Ну что, готов к марафону аниме? Пошли выбирать, что смотреть первым!              Но едва Генри выходит из их кухоньки, Лили возвращается обратно, и он снова слышит шепот, а потом смех. И вот сейчас Гилберт и правда замирает, на несколько секунд теряясь во всем этом и забывая, где находится. В общем-то, нет ничего особенного в том, что его друзья говорят о чем-то, потом шепчутся и смеются, но для Генри все это имеет значение, потому что его друзья шепчутся и смеются без него. И всего этого слишком много, и вот уже Гилб весь состоит из воспоминаний о том самом дне, и его сердце бьется то слишком часто, то вообще через раз, и парень буквально едва ли помнит, как дышать.              Он упирается руками в стену, пытаясь успокоиться и вспомнить, кто он вообще и что он делает, но совсем не знает, как прийти в себя.              – Эй, ты чего завис? – говорит Лили, слегка хлопая его по плечу, и Генри бездумно смотрит на нее, пытаясь сфокусироваться на ее лице, а не на том, что произошло несколько лет назад, но до сих пор не дает ему нормально жить.              – Я думаю мне… не очень хорошо, – бормочет Гилб, пряча глаза и желая, чтобы его оставили в покое ровно в той же мере, насколько он хочет, чтобы его никто никогда не оставлял.              И тогда Фил с Дэном, поддерживая его под руки, тащат парня к мягкому креслу, Лили заботливо укрывает теплым пледом и заваривает ему свежий ароматный чай, когда Фил включает на своем ноутбуке «Ветер крепчает», и все удобно усаживаются вокруг него, вместе сопереживая главным героям и вместе смеясь каким-то шуткам на экране. Генри успокаивается, а страхи его на какое-то время становятся незначительными. И хотя под конец фильма он засыпает, он ничуть не расстраивается, потому что его окружают его друзья, а значит, он справится. Он всегда справляется.              

☆

      

      – Зачем вообще нужен капитализм? Давайте разрушим все, – говорит проходящая мимо девушка. Дэн хихикает и смотрит на Генри, мерно шагающего рядом с ним, который, похоже, вообще ничего не слышал. Парень неуютно щурится и борется с желанием надеть наушники обратно, которые он снял, чтобы поговорить с Дэном.              Друзья находят укромный уголок за одной из колонн, где никто не сможет их задеть или как-то толкнуть, и Гилберт с облегчением выдыхает и постепенно расслабляется.              – Ну, – слегка улыбаясь, спрашивает Генри, открывая пакетик изюма в шоколаде и предлагая Дэну парочку. Следующей парой сдвоенная литература у их групп, чему Гилб был очень рад, ведь теперь ему будет не так одиноко на уроках. – Как новая школа? Уже хоть немного освоился?              – Да, – рассеянно отвечает Дэн, задумчиво пережевывая изюминки. – Все отлично… Учеба довольно сложная, но очень интересная, так что мне нравится. Но, если честно, – проникновенно начинает он, и Генри заинтересованно поднимает на него глаза, – я бы не справился без тебя и ребят. Наш чайный клуб – что-то абсолютно потрясающее.              Гилберт горделиво приосанивается, театрально расправляя плечи и прочищая горло.              – Если хочешь знать, именно я начал все это. Я все придумал, потом уже и Филу рассказал, и вместе с ним и Лу старую заброшенную библиотеку под клуб переделывал, – доверительно сообщает он голосом «крутого начальника», услышав который, Дэн тихонько посмеивается, так что Гилб слегка толкает его в плечо. – Эй! Я же серьезно! – (смех в его голосе говорит об обратном). – Все так и было, как сейчас помню, был весенний денек…              – Куда собрался?! – внезапно раздается чей-то насмешливый голос совсем рядом, так что Генри останавливается на полуслове и осматривает коридор в поисках говорившего. То, что он видит, заставляет его колени слегка подкоситься.              У противоположной от них с Дэном стены стоит невысокий рыжий мальчик, он хмуро опустил голову и сам весь, кажется, сжался. Его поза такая, будто он практически готов убежать, но что-то все же его удерживает. Руки мальчишки не сжаты в кулаки, а безвольно висят по бокам, как будто он сдался, прекратил любые попытки бороться за что либо. А вокруг мальчика – толпа людей.              Толпа не такая уж и огромная, на самом деле, всего человек пять, но кому нужны цифры, если ничего хорошего они не обещают. По сути, все окружившие рыжего его возраста, лет двенадцать-тринадцать, не больше. Да и внешне они чем-то напоминают друг друга. Единственное, что отличалось – это настрой. Мальчик, стоявший у стены, был напуган и растерян, остальные же явно наслаждались ситуацией, а взгляды у них были не слишком-то добрые.              Генри трудно дышать, а пакетик с изюмом вываливается у него из рук, но парень этого даже не замечает, он, не моргая, смотрит на происходящее рядом.              – Куда собрался? – повторяет голос, принадлежавший какому-то парнишке в модной рубашке и дорогих джинсах. – Ты думаешь, мы так просто дадим тебе уйти?              Генри начинает трястись, чувствуя, что его пробирает крупная дрожь. Дэн обеспокоенно смотрит на него, но тот этого даже не замечает. Парень изо всех сил старается прийти в себя, правда старается, но выходит это у него из рук вон плохо.              – Ты слишком псих, чтобы существовать, – не говорит – выплевывает другой, высокий мальчик в заношенном свитере, и его голос настолько знаком Генри, что хочется плакать. А может, это все выдумка, иллюзия, ведь это все в его голове, да? Гилберт уже ни в чем не уверен.              – Генри, что с тобой? Ты бледный, как мел, – где-то на грани сознания слышит Генри и хочет что-то ответить, отойти к Дэну поближе, сбежать от этого всего, но не может – язык не слушается, а ноги отказываются ходить.              Рыжий мальчик опускает голову все ниже и ниже, а смех и улюлюканье толпы все нарастает, а потом слышится шепот. Тот самый, который Генри ненавидит больше всего – насмешливый, жалостливый, любопытный, который только усиливает страх и напряжение, повисшие в воздухе. А за шепотом следует смех, но не веселый и не уютный, нет. Смех злой и жестокий, он ранит, буквально бьет под дых и ломает ребра, так что ты просто физически не можешь сделать вдох.              Сердце Генри пропускает удар за ударом, потому что все, как в тот день, все, как тогда, все повторяется, и он как будто переживает события прошлого заново.              Дэн зовет его, пытается встряхнуть, легонько тычет в плечо и слегка хлопает по щекам, но Генри как будто не здесь, он закрывает глаза и падает на пол, но кажется, будто он падает в бездонную пучину.              Рыжий мальчик молчит и молчит, но кто-то из толпы все же замечает, что по его щекам катятся слезы, и это никого не останавливает, нет. Это всего лишь еще один повод.              – Ты просто жалок, – говорит кто-то, дергая мальчика за золотистые пряди, и толпа поддерживает это радостным кличем. – Просто ошибка.              Генри почти теряет сознание, и самолетиком в голове проноситсямысль о том, какой беспорядок он сейчас из себя представляет, какой бесполезный и беспомощный, ненужный и абсолютно ни для чего непригодный. Он разучился дышать, он готов сдаться, готов закричать от отчаяния и замолкнуть навсегда.              – Эй, Генри? Слышишь меня? Это я, Лили, я здесь, слышишь? – неожиданно доносится до сознания парня, и это настолько знакомый и родной голос, что он резко открывает глаза, на секунду вспоминая, кто и где он. Но он так сильно устал...              – Лу, – шепчет он из последних сил и чувствует, как ее тонкие пальцы проводят по его щеке, абсолютно мокрой от слез. Генри даже не помнит, чтобы плакал. Он чувствует себя настолько уставшим и вымотанным, насколько вообще возможно, и потом его глаза закрываются, и хотя он слышит, как Лили зовет его, и хочет ответить, он все же проваливается в сон.              Из какого-то кабинета выходит высокий темноволосый мальчик, который бросается на помощь едва ли не плачущему рыжему. Он успокаивает его и разгоняет толпу, которая почему-то даже слушается его грозного голоса и нехотя, но не возражая, расходится восвояси.              Это и все, что видит Генри прежде, чем окончательно отключиться. А потом наступает темнота.              

☆

      

      Тепло и тихо, а еще пахнет свежими цветами, и Генри сладко потягивается, удивляясь, когда это в их с Дэном комнате стало так комфортно. Он открывает глаза и тут же напрягается, не понимая, где он. Парень садится в кровати и слышит мягкий женский голос.              – Эй, тебе лучше полежать пока что. Ты слегка ударился головой, и мы боимся, что у тебя небольшое сотрясение, тебе стоит хоть немного отдохнуть.              Генри послушно падает обратно на подушку и замечает, кто говорил: немолодая чем-то знакомая женщина в белоснежном халате, которая спокойно улыбается, глядя на парня.              – Вы кто? – бормочет он, чувствуя ноющую боль в затылке. – Где я?       Женщина делает какую-то пометку в блокноте, лежащем у нее на коленях, и переводит взгляд на Генри. В ее глазах нет ни жалости, ни малейших плохих намерений – только сочувствие и капелька заботы.              – Я миссис Остин, школьный психолог, а ты сейчас в медпункте, – Генри и правда ее узнал, она иногда приходила в его группу и проводила странные смешные тесты, которые всегда было довольно весело проходить. – Твои друзья привели тебя сюда, сказав, что тебе стало плохо, они были очень напуганы и взволнованны, объясняя, что с тобой произошло, – Генри внезапно вспоминает все, и ему становится так стыдно,так невыносимо стыдно. Он был таким жалким, таким ужасно слабым. И Дэн, и Лу, оба пытались помочь ему, даже не понимая, что с ним происходит, так же, как и Фил накануне.              – Вы… вы сказали им, что со мной? – спрашивает он, потому что, окей, ему правда страшно.              Она кивает, и сердце Генри уходит в пятки. Почему? Он ведь так старался скрыть все, что с ним происходит, а потом он даже начал справляться со всем этим самостоятельно, и вся эта паника, все страхи отступили. Почему все вернулось именно сейчас, когда у него только-только появились друзья и желание бороться дальше?              В голове парня бесконечное множество мыслей, и, боже, он так устал. Он так нереально устал постоянно бояться и паниковать, он устал чувствовать вечную тревогу. Он просто хочет жить.              – Послушай, Генри, – все так же мягко говорит психологиня, поправляя его еще больше, чем обычно растрепанные волосы. – Никто не вправе осуждать тебя за то, что ты чувствуешь, и за то, что с тобой происходит. И твои друзья поймут тебя и ни за что не станут ненавидеть, поверь мне, – Генри смотрит на нее во все глаза, потому что, ну серьезно, она что, мысли читает? – Проблемы со здоровьем, панические атаки – все это очень сложно и тяжело, и нуждаться в помощи, когда тебе больно, не будет проявлением слабости. Ты всегда можешь прийти в мой кабинет и рассказать, что тебя тревожит, чего ты боишься, я попробую тебе помочь, и твои друзья, эти двое юношей и прелестная девушка, я уверена, тоже будут только рады как-то облегчить твою борьбу. Ты так долго справлялся сам, возможно, стоит уже позволить кому-то открыться. Ты такой сильный, Генри. Ты такой молодец.              Гилб молчит, опустив голову и чувствуя одновременно и смертельную усталость, и бесконечную благодарность. Когда он снова поднимает взгляд на женщину, его глаза полны слез.              – Миссис… Миссис Остин, – срывающимся голосом говорит он, слегка всхлипывая. – Спасибо вам. Огромное спасибо. Вы даже не представляете, насколько мне нужно было, чтобы кто-то сказал мне это. Спасибо.              И через секунду он уже плачет, даже рыдает на плече женщины, пока та шепчет какие-то успокаивающие слова и понимающе отвечает:              – Я знаю, солнышко. Я знаю…              Позже, уже собираясь уходить, миссис Остин задумчиво смотрит на Генри, свернувшегося беспорядочным клубочком под большущим цветным одеялом. Сейчас этот неуклюжий мальчик с яркими голубыми волосами испуган и растерян, но пройдет время, и что-то обязательно наладится. Закрывая за собой дверь больничного крыла, женщина была уверена: он будет в порядке.              

☆

      

      На тумбочке рядом с его кроватью лежит открытка с подписью «от Лили, Дэна и Фила», и Генри вот уже пару минут неотрывно на нее смотрит, не зная, как и поступить. Он так невыносимо боится. Ему так невыносимо страшно потерять все то, что он строил так долго только из-за того, что он не может удержать свои эмоции в порядке.              Генри так устал бояться.              Он сильный, он правда очень сильный. И ему надоело бояться.              В импровизированной открытке на самом деле два небольших листка – карандашный рисунок ириса (явно от Фила) и коротенькая записка, написанная почерком Лили.               «Утром, как проснешься, приходи в клуб. Мы будем ждать».              Внизу еще какая-то приписка, причем настолько непонятным шрифтом, что Генри едва в силах прочитать.              «Я тоже буду ждать, эй, не думай, что это все только от них. Просто Фил сказал, что делать музыкальную открытку очень долго, представляешь?»              И снова почерком Лили:              «Дэн, не пиши на открытке для Генри, пожалуйста. Это же не чат»              А ниже:              «Но ты ведь пишешь!»       «Я – не считается»       «Но это же не честно!»       «Возможно. Ну, что, хочешь подраться?»       «Ребят, только без крови», – а это уже, видимо, Фил.              Генри обессиленно улыбается, чувствуя, как огромный комок в горле постепенно исчезает. Возможно, он зря волновался.              Через полчаса Гилб уже выходит из больничного крыла, пообещав иногда заглядывать на чай и не гулять зимой без шапки. В его кармане телефон, на плечах рюкзак, а в руке открытка от друзей. Он собирается все объяснить и посмотреть в глаза своим страхам. И теперь он не станет пасовать.              Главный коридор пустует – утром воскресенья ученики предпочитают подольше поспать, и большинство только около десяти утра выползают из своих комнат и, протирая глаза, нестройным ручейком тянутся в столовую. Генри же тишине школы только рад – спокойнее будет, да и до клуба быстрее дойдет, думает он, немного морщась, проходя мимо той колонны, где вчера случилось столько всего и размышляя о судьбе того рыжего мальчика. Надо бы его найти, узнать, как он и что с ним. Возможно, ему тоже нужна помощь.              В клубе тоже тихо, по крайней мере, не слышно ни голосов, ни криков, которые обычно доносятся до ушей Генри, когда он подходит к «Чайнику динозавра».              Замешкавшись на секунду, Гилберт все же берется за дверную ручку и заходит в клубную комнату, почему-то чувствуя себя так странно, будто бы идет на утреннюю лекцию к злейшему преподавателю, еще и с невыполненным домашним заданием.              Едва Генри ступает на порог, отовсюду начинают лететь воздушные шарики, их десятки, они разного размера и формы, и, присмотревшись, парень понимает, что они все, даже самые крохотные, в форме динозавриков.              – С днем рождения! – слышит он негромкие крики друзей, которые внезапно вырастают перед ним, будто из-под земли. Все, и Дэн, и Фил, и Лили в праздничных колпачках и с радостными улыбками на лицах, а Генри вдруг чувствует слишком много всего, так что он едва не теряется снова в ощущениях и эмоциях, но он лишь смеется, весело и счастливо. Потому что это его друзья, это его восемнадцатый день рождения, про который он совсем забыл, и, хотя вчера все было так пасмурно, сегодня снова вышло солнце.              Они обнимаются долго-долго, все вчетвером, и этот момент точно останется у Генри в сердце навсегда.              Но в конце концов он отстраняется первым, серьезно и взволнованно глядя на друзей, которые так же обеспокоенно смотрят на него.              – Нам нужно поговорить, – говорит он, и ребята согласно кивают.              

☆

      

      Спустя несколько минут они вчетвером сидят на своих обычных местах около камина, а Гилб устраивается в кресле Фила посередине. В руках у каждого кружка с его любимым чаем, потому что, знаете, именно это залог хорошего разговора.              Генри застенчиво осматривает стены, собираясь с мыслями. Кажется, Фил рисовал всю ночь, потому что стены вокруг увешаны разноцветными рисунками цветов, а над самим камином висит огромный плакат-поздравление (судя по невозможно корявым буквам и аккуратным цветком ириса в углу, Дэн и Фил рисовали его вместе).              Вдруг голос робко подает Лили, со стуком опуская свою чашку на пол.              – Прежде, чем ты начнешь говорить, можно я скажу кое-что?              Генри нерешительно и слегка рассеянно кивает. Лили встает со своего места, делает шаг вперед, но потом останавливается на полпути, а Гилберт замирает, боясь и желая одновременно услышать Лу.              – Чтобы ты знал, я люблю тебя, – сердце парня пропускает удар, как всегда, когда она говорит это. – Не только я, мы все, все трое, мы любим тебя, так сильно, как только возможно кого-то любить. И это ни за что поменяется, слышишь?              Гилберт порывисто вздыхает, слушая свою девушку.              – Я тоже люблю вас, – шепчет он, вытирая выступившие слезы. А потом он начинает рассказ.              Пламя в камине весело потрескивает, и Генри смотрит на него, не отрываясь, потому что смотреть в глаза друзьям слишком страшно.              – Мне давно нужно было вам рассказать все, ребята, потому что скелеты в шкафу не должны оставаться там навечно... Простите, что так долго откладывал этот разговор, но мне было так... так страшно, – он запинается и останавливается, тяжело дыша. Его руки дрожат, но он улыбается, закрывает на секунду глаза, а потом открывает их вновь, собираясь с силами, а потом начинает заново. Главное ведь – начать, правильно? – В общем, сначала было все в порядке, а потом – совсем нет. В младшей и средней школе я был необычным ребенком, который был просто непредсказуем. Ты, Дэн, помнишь меня именно таким, верно? – Генри говорит до невозможности тихо.              Хауэлл неотрывно смотрит на друга, как, впрочем, и остальные. Все в комнате, кажется, забыли, как дышать, и было тихо-тихо.              – Мой папа всегда твердил мне, что общество придумало правила специально, чтобы мы могли им соотвествовать. Постепенно я и сам начал верить, что непохожие ни на кого должны стремиться изо всех сил... – Генри на секунду останавливается, подбирая слова, – не высовываться. Я был самым простым, самым обычным, у меня были друзья, но они не были... настоящими. Да я и сам не был, если честно.              Он тяжело вздыхает.              – Не знаю, с чего это началось, не помню. В какой-то момент я понял, что у меня начало постоянно меняться настроение, и я не мог уследить за этим, вообще никак. В одну секунду все было в порядке, я смеялся с очередной шутки одноклассника, а потом мне вдруг становилось невозможно грустно из-за того, что у меня на телефоне осталось всего пара процентов зарядки. Я едва не плакал, но вскоре успокаивался и все было, как всегда. Учитель объявлял оценки за тест, хвалил меня за смекалку и находчивость, и мне хотелось кричать и прыгать до потолка от счастья. Я быстро уставал от общества других людей, но как только я оказывался дома, мне хотелось вернуться обратно. Это настолько не вязалось с моим обычным состоянием, что мне было страшно, я был настолько испуган, что хотел поговорить с кем-то, но не знал, с кем.               «Прости», – шепчет Дэн едва слышно. Они с Гилбертом не были друзьями, так, приятели. Знакомые с параллели, иногда зависающие вместе. Все, что знал он о Гилбе – то, что он перевелся в Лэрримонт после какого-то непонятного случая в школе, о котором не очень-то было известно. По каким-то причинам Генри хотелось доверять, и именно его номер Хауэлл дрожащими пальцами набирал той ночью, едва надеясь на то, что парень его вообще узнает и не пошлет уже через секунду. Что ж, может быть, он поступил правильно.              – Родители тогда сильно ссорились, очень сильно. Их крики не умолкали с утра до ночи, а я был испуган, потому что наша привычная, такая как у всех жизнь вдруг стала давать трещину. Моя сестра вроде бы ничего и не замечала, в то время она вовсю готовилась к поступлению в престижный ВУЗ, а еще встречалась с каким-то парнем, и все это отбирало любое ее внимание. Я был предоставлен самому себе и своим страхам. Мне не с кем было поделиться тем, что меня волновало, я все больше и больше закрывался в себе, окончательно теряя своих и без того немногочисленных друзей.              Генри вдруг останавливается, словно боясь говорить дальше. Он беспомощно смотрит на Лили, и та мягко кивает ему, спокойно и понимающе, и Гилберту становится гораздо легче. Он вспоминает, что сказали ему друзья до начала рассказа и улыбается своим мыслям, продолжая свою историю.              – Какое-то время мне казалось, будто бы я падаю в пропасть и все никак не могу ни упасть, ни спастись. Именно тогда во время очередного скандала отец произнес страшное слово «развод», и я едва не потерял сознание. Это было слишком, я прямо-таки чувствовал, как все начинает рушиться на ужасно большой скорости.              Генри до такой степени сжал пальцы одной руки в другой, что побелели костяшки.              – В тот день в школе у нас был урок семейных отношений, и учительница говорила о неполных семьях, о том, какие последствия для детей имеет разрыв родителей. Одна девочка даже рассказала о том, что после того, как ее отец ушел из семьи, мама начала сильно пить и в конце концов погибла в автокатастрофе. Я слушал это, мысли путались, а потом вдруг захотелось кричать, и, сам того не понимая, я так и сделал. Все перепугались, кто-то подошел ко мне вплотную, начал трясти и тормошить, а потом я потерял сознание. Как потом оказалось, я всполошил всю школу, учительница вызвала маму и она приехала за пару минут, даже раньше скорой.              Генри грустно улыбается, но взгляд у него совсем невеселый, и больше всего на свете он просто хочет забыть об этом всем, как о страшном сне, прекратить рассказ и сделать вид, что ничего не случилось. Но назад пути не было.              – Дома не было никакого разговора, мама вела себя так, будто ничего не произошло, а отцу и сестре она, похоже, ничего не рассказала. Я вздохнул с облегчением, потому что меньше всего мне хотелось быть причиной очередной ссоры, но, видно, я рано обрадовался, потому что на следующий день случилось кое-что страшное.              Генри минутку молчит, опять собираясь с мыслями, отпивает глоток чая из чашки. Черт, он и не думал, что будет настолько больно вспоминать все это.              – Школа, в которой я учился, была не такой уж большой, чтобы какой-то пацан, устроивший истерику и грохнувшийся в обморок прямо на уроке, не стал темой для обсуждений. Весь день я чувствовал себя ужасно. Все плыло перед глазами, и мне было настолько грустно, что к большой перемене я поймал себя на мысли, что неосознанно подыскиваю себе какое-то местечко, где бы повеситься. Понял это и сам ужаснулся, аж задрожал весь. И услышал чей-то шепот. Он словно был повсюду, доносился со всех сторон, от него нельзя было сбежать. У меня сильно закружилась голова, было ощущение, будто бы все мои эмоции, все мои чувства, весь я куда-то пропал.              Фил сидит, затаив дыхание, а сердце Дэна, кажется, готово выскочить из груди. Лили хмуро опускает голову, будто пытаясь спрятаться от окружающих. Генри же не мигая смотрит на огонь в камине.              – Помните того рыжего мальчика в коридоре? Почти тоже самое было и со мной, чуть ли не точь-в-точь, вот только... меня никто не спас. Никто не подошел, никто не помог. Я опять потерял сознание, а очнулся уже дома, в своей постели. На кухне снова ссорились родители. По отрывкам фраз я понял, что из-за меня. Я не мог спать, не мог ни о чем думать, просто лежал в темноте, позволяя слезам заливать мои щеки. Спустя целую вечность (хотя, быть может, прошло всего пара минут) в мою комнату зашел папа. Я усиленно притворялся спящим, а он стоял в дверях и смотрел на меня какое-то время. Потом бросил одну-единственную фразу и ушел, громко хлопнув дверью. «Мой сын не псих». На следующий день поезд уже увозил меня в Лэрримонт.              Голос Генри ломается от едва сдерживаемых слез. Лили все же не выдерживает, встает и обнимает его, больше всего боясь, что он ее оттолкнет, но парень лишь крепко прижимает ее к себе. Он пытается справиться с эмоциями, и когда у него это получается, тихо продолжает говорить.              – Я вроде бы научился брать ситуацию под контроль, справляться с этими постоянными эмоциональными горками, но порой просто дышать становится невозможно, хочется кричать или плакать, а может, смеяться, я уже не уверен. Знаете, я читал в какой-то книге, что в одном из языков есть выражение «зов пустоты». Это навязчивые мысли, которые разрушают тебя изнутри, подталкивая к бездне. Временами это все, что я могу чувствовать. Но вы, ребята, – Генри поднимает глаза на друзей, и в его взгляде чудятся неизведанные огни, – вы причина, по которой я каждое утро нахожу в себе силы и желание жить дальше и пробовать радоваться жизни. Это именно вы, и я так боюсь вас потерять. Простите меня.              Гилберт закрывает глаза, потому что он внезапно так устал и потому, что смотреть на друзей слишком страшно.              Дэн робко бросает быстрый взгляд на Фила, а потом бесшумно подходит к Генри и поспешно обнимает его, словно боясь оттолкнуть. Через секунду к нему присоединяется Лестер, и втроем они образовывают какой-то непонятный домик, где всем тесно, но никто не жалуется, потому что каждому невероятно спокойно и уютно.              – Прости меня, – говорит Фил. – Друзья должны быть заботливыми и внимательными, а я был просто глупым придурком, только и думающий, что о цветах. Я должен был заметить, что ты каждый день ведешь борьбу с самим собой – и должен был помочь, – он вздыхает, – Я стану лучше, обещаю.               «Спасибо», едва слышно шепчет Генри, зная, что Фил его поймет, даже если не услышит. Дэн начинает говорить быстро и в странной хаотичной спешке, не уверенный, что именно сказать будет правильно, так что он просто бормочет все, что думает.              – Ох, Гилб, чувак, я... – он прокашливается. – Я так горжусь тобой, ты бы знал. Ты невероятный, знаешь? Ты должен знать. Ты потрясающий, правда. Тот факт, что ты не сдаешься, что стараешься почувствовать себя лучше, что не бросаешь борьбу... Ты до невозможности сильный. Я так рад, что я твой друг, и я сделаю все, чтобы тебе однажды стало лучше. Слышишь? Пожалуйста, гордись собой, ладно?              Они оба улыбаются – тепло и серьезно, и Генри чувствует, как слезы начинают лить с новой силой – только теперь от радости. Лили долго молчит, и в комнате застывает слегка напряженная тишина, а когда она то начинает говорить, ее голос ощутимо дрожит.              – Ни с одной большой проблемой нельзя справиться в одиночку, но ее можно и нужно решать. Будут дни, когда ты не будешь замечать и намека на свет, но однажды взойдет солнце, наступит день, когда ты уберешь стакан с ядом подальше и нальешь себе чистой воды. Ты встанешь с кровати и начнешь жить, а не выживать. Дышать. И я буду с тобой в то утро, а еще до и много после. Только, пожалуйста... верь мне.              Она обнимает его и плачет, и Генри тоже плачет. И даже Дэн с Филом обливаются слезами, а потом они все смотрят друг на друга и смеются, долго-долго.              И если честно, это лучший восемнадцатый день рождения, который Генри только мог представить.       

☆

      

      – Если заставят писать объяснительную, будем писать вместе, понял? – говорит Фил. – Я тебя не брошу одного.              – Вот еще, – отвечает Дэн. – Мы не будем их писать, вот и все. Мы просто не попадемся.              Прохладный ветерок взъерошивает его старательно уложенные волосы, и брызги воды с озера вообще не помогают спасению прически. Дэн чуть ли не физически чувствует, как кудряшки на его голове уже начинают виться.              – Люди помогают людям, – Фил задумчиво глядит на поверхность воды, иногда отпивая по глотку своего чая (с лимоном и яблочным вареньем, у Дэна даже нет сил это комментировать). – Помогают стать лучше и поменяться, чтобы стать тем человеком, каким бы ты хотел быть.              Спустя некоторое время после дня рождения Генри Дэн и Фил стоят в школьном коридоре, обсуждая предстоящий доклад по информатике, решив делать его вместе.       – Эй, смотри, –неожиданно указывает Фил куда-то за спину Хауэлла, и тот молниеносно оборачивается.       Друзьям навстречу идут Генри и Лили, у них радостные улыбки на лицах и блестящие глаза, а их пальцы переплетены. Фил отбивает Генри пять, а Дэн пожимает руку Лили, улыбаясь.       – Я решил, что нужно с чего-то начинать, – говорит Генри в ответ сразу на все. – Сегодня я был у психолога.       Все налаживается.              Дэн согласно кивает и замечает, что чай уже давно остыл, но идти в школу за свежим так не хочется, так что, в общем-то, и холодным он хорош, правда ведь?              - Они непростые, эти Генри и Лили, – вдруг говорит Фил, глядя в пустоту. – Я не говорю о любви или дружбе, это что-то больше, я не знаю. Но они меняют друг друга, что ли. Причем в лучшую сторону. В любом случае, мне кажется, они просто не могут друг без друга, вот что я хочу сказать.              – А почему они покрасили волосы? У них ведь у обоих был другой цвет волос, – задает Дэн вопрос, который мучает его уже долгое время.              Фил улыбается, глядя, как Хауэлл пытается тихонько поправить свои крохотные кудряшки, но терпит отчаянное поражение. Все же вместе прогулять сдвоенную историю было лучшей идеей года.              – Генри покрасился как только перевелся, буквально через пару дней. Сначала в красный, потом в черный, потом стал шатеном. Смеялся, помню, мол, светлой шевелюре совсем конец. А как раз когда Лили к нам в клуб пришла, Генри захотел попробовать голубой. С него многие посмеивались, так что мы с Лу решили его поддержать. Она перекрасила свои золотистые кудри в фиолетовый, а я довольно долго ходил с темно-синими волосами. В общем, им обоим так понравились их цвета, что все так и осталось. Все привыкли.              – Это здорово, – замечает Дэн почему-то шепотом. Фил молча кивает, и Дэн невольно задумывается: о чем думает этот парень?              Внезапно Хауэлл чувствует, как чья-то теплая рука ерошит его так тщательно укладываемую челку похлеще любого ветра. Он настолько удивлен, что буквально забывает что либо возразить.              – Твои кудряшки великолепны, не стесняйся их так, – поучительно говорит Фил строгим тоном, но в глазах прыгают искорки.              Дэн смеется и театрально озирается по сторонам, будто в поисках чего-то тяжелого.              – Они как у хоббитов, – бормочет он, даже не пытаясь спрятать румянец на щеках.              – Неправда, – отвечает Лестер, поправляя куртку – себе, а потом и Дэну. – Ты очень милый.              Дэн смущенно отводит глаза, сильно заинтересованный видом озера.              – Кстати, это тебе, – Фил протягивает ему какой-то листок, сложенный вдвое и разворачивается, явно направляясь к школе. Шагов за десять от Хауэлла он останавливается и кричит, а его голос очень серьезный:              – Я очень рад, что ты приехал, Дэн! Увидимся.              Пока Фил идет обратно в школу, Дэн поуютнее кутается в куртку и открывает листик, который ему дал парень. Это снова карандашный рисунок. На этот раз – цветок, ниже которого подпись «Глоксиния. От Фила»