Чай с лимоном

      Фиолетовая свеча на подоконнике горит ярко-ярко, и пахнет хризантемами, радостью и дружбой. Вот только ни радости, ни дружбы Фил как-то совсем не чувствует.              Они сидят на полу в гостиной «Чайника динозавра», небольшим кружком, больше напоминающим квадрат, и атмосфера в комнате оставляет желать лучшего. Не осталось ни следа веселья или доброжелательности, и теперь они просто ссорятся, раня друг друга своими словами.              Фил чувствует такую невыносимую пустоту на душе, что впору орать и об стенку биться.              Все началось этим утром, когда к ним в клуб заявился школьный организатор, мистер Тодд. Он рассказал о предстоящем творческом конкурсе между школьными клубами, на который от каждого кружка подавалась только одна работа. Все ребята были необычайно взволнованы этой новостью, и Фил, конечно же, тоже. Вот только в отличие от других, он был не слишком-то и рад.              Сначала все было мило и спокойно, кто-то предлагал свои работы, кто-то хвалил чужие. Дэн сказал, что ему очень понравились последние стихи Лили, а Генри неплохо отозвался о песне, которую Хауэлл сочинил вчера ночью.              (Дэн на это наблюдение густо краснеет и отворачивается, пока никто не заметил. Но Фил замечает, и его сердце совершенно точно пропускает удар. Или два).              Фил уже не помнит, с чего и с кого все началось. Вот все еще нормально, а вот Генри кричит на Дэна, а тот на Лили, а глаза ее грустные и обиженные, но она все равно кричит, и все вокруг ругаютсяи ссорятся, не прекращая.              Шум и крики. Фила трясет и колотит от всего этого.              – Эй, ребята, – не слишком решительно начинает он, давя какое-то подобие улыбки, – Может, хватит ссориться? Какая разница, чья работа пойдет на конкурс, если…              – А твои рисунки вообще никуда не годятся, – тут же поворачивается к нему Генри, – мои фотографии гораздо лучше и качественнее, а ты, ты рисуешь только цветы, в них даже нет никакого смысла!              И Фил знает, что Генри не имеет это в виду, последнее, что он хотел бы сделать – это обидеть кого-то из своих друзей. Он знает, что Генри не понимает, что говорит, что за него говорят эмоции, Фил все знает и понимает.              Но ничего не может сделать с тем, что его глаза просто стекленеют, и его трясет, и дышать становится трудно-трудно, а голове мамин голос, слишком милый и благодушный для таких ужасных слов. «Возомнил себя великим художником? Ну, значит не судьба. Ты думал, ты чего-то добьешься? Какой же ты глупенький, сыночек»              Фил подрывается со своего места и быстрыми шагами идет на кухню в надежде найти там что-то, из-за чего станет лучше. Нужно выпить воды. Это поможет. Это всегда помогает.              Голоса в гостиной затихают, и слышны только тихие перешептывания, но Филу плевать, его вообще не волнует ничего, что происходит вокруг. Ему важно только прийти в себя и успокоить трясущиеся руки и бешено стучащее сердце. Он просто хочет почувствовать себя лучше.              Он слышит, как Генри за дверью говорит извинения, говорит, что ему правда жаль, и Фил хочет ответить, что все нормально, что ему тоже жаль, что все правда в порядке.              Но все не в порядке. И ему все еще настолько плохо, что голова кружится, и он уже не знает, почему это с ним происходит, и что вообще творится.              Внезапно он чувствует, как чьи-то руки обнимают его сзади, крепко, но и невесомо одновременно, и Фил падает, растворяется в тепле чужого тела, гораздо более уютном, чем любой вязаный плед.              – А я считаю, что твои рисунки просто потрясающие, – просто говорит Дэн, и от мысли, что это именно он, Филу становится и спокойно, и некомфортно одновременно. Он сам не знает, почему. – Все эти розы, гвоздики и маргаритки на твоих рисунках выглядят как настоящие, будто бы оживают.              И Филу снова хочется плакать, но теперь от счастья, а это хороший знак.       – Спасибо, – шепчет он, чувствуя себя так защищенно и умиротворенно. Дэн немного ниже его, так что ему приходится встать на носочки, чтобы положить голову ему на плечо и пробормотать «пожалуйста» в ответ.              – Ты мой самый лучший друг, – слегка замешкавшись, говорит Дэн, а Фил горько улыбается. Друг. Ну да. В голове тут же всплывают сотни всевозможных цветов, которые он рисовал часами, думая об этом улыбчивом темноволосом парнишке, и, возможно, о чае с лимоном.              – О, ну что? – слышится голос школьного организатора, и Дэн с Филом тут же отскакивают друг от друга. – Выбрали работу на конкурс? Пришел узнать, как ваши дела.              Сзади маячит взволнованная Лили, а рядом растерянный Генри, и Фил не хочет думать об этом, все, чего он желает – это спрятаться от всего на свете и сделать вид, что весь окружающий мир не существует.              – Простите? – раздается робкий голос Дэна, и все взгляды обращаются на него, отчего парень слегка смущенно краснеет. – Мы никак не можем определиться.              – О! – почему-то радостно говорит мистер Тодд, потирая руки. – У меня есть для вас прекрасная идея! Что, если вы потратите время, которое у вас есть до дня конкурса, на создание чего-то нового, гораздо лучшего, чем все, что было раньше. А потом снова соберетесь и, например, голосованием выберете, что будет работой от вашего клуба. Как вам такое?              Ребята одобрительно кивают, потому что это и правда неплохой вариант. Почему бы и нет.              – А сколько времени у нас есть? – спрашивает Генри.              – Неделя.              И хотя сердце Фила все еще дрожит, и голова немного кружится, как будто он прокатался на американских горках часа четыре без остановки, он постарается изо всех сил, чтобы преодолеть свой творческий кризис и за эту неделю придумать что-то такое, что обязательно полюбит целый мир.              Он постарается. И он сможет.              

☆

      

      В наушниках играла любимая музыка – не слишком быстрая, чтобы отвлекаться, но и не слишком милая, чтобы хотеть спать. Окна клубной комнаты распахнуты настежь, так что свежий весенний воздух пробивается без всяких препятствий прямо к Филу. Он сидит в своем любимом уютном кресле, на плечи накинут теплый плед, а на столике перед ним рядом с прелестной свечкой стоит чашка чая. В руках Фила удобный, прекрасно заточенный карандаш, а лист его скетчбука до невозможности белый. И все вроде бы настраивает на творческий лад, отчаянно призывает музу и заманивает вдохновение.              Вот только вокруг валяется немыслимое множество изрисованных листков бумаги вперемешку с несколькими поломанными на много частей карандашами. Вот только прошло уже слишком много часов (Фил и правда потерял счет времени) с тех пор, как парень пришел сюда, но все, что он нарисовал с тех пор, теперь покоится в мусорном ведре. Вот только парень потерял уже всякую надежду, в голове начинают роиться не слишком хорошие мысли, перед глазами взрываются темные огни, а в ушах стоит притворно-заботливый голос мамы. «Опять ничего не выходит, да? Ну, ничего, скорее всего, это просто не твое, не волнуйся так, займись чем-то другим». Вот только он не хочет сдаваться, так что берет карандаш вновь, перелистывает страницу и начинает все заново, пытаясь нарисовать хотя бы простейшие ромашки, которые всегда у него легко получались.              Он вытирает почему-то выступившие слезы и пробует снова и снова, вырисовывая линию за линией, а потом стирая их, потому что все не так, все не так, как нужно. А потом все сначала.              Когда Дэн толкает дверь, ведущую в «Чайник динозавра», он застает Фила совершенно разбитым, и застывает на пороге от растерянности. Парень сидит в кресле, подмяв под себя ноги, и его лицо по цвету напоминает белоснежный лист бумаги перед ним, и Дэну так сильно хочется помочь ему, вот только сам Лестер не уверен, что ему вообще что-то поможет. Филу грустно, страшно, обидно, он очень-очень расстроен, а еще ему начинает казаться, что и мать, и отец, и все те, кто говорили и говорят, что он ни на что не способен – все они правы. И от этого чувства становится противно, невыносимо, гадко, и Филу хочется исчезнуть из мира куда подальше прямо сейчас, пока он не свалился в пропасть отчаяния. А потом перед ним возникает широкая ладонь с небольшим яблочным леденцом на ней. И это, конечно же, Дэн, это всегда Дэн, он робко, но искренне улыбается и смотрит так открыто, что плакать хочется еще больше.              Это действительно делает все лучше.              Фил шмыгает носом и сдавленно шепчет «спасибо», а Хауэлл только кивает, мол, обращайся, все нормально. Все в порядке вещей. Но не для Фила, который жует конфету и слегка улыбается, чувствуя, что Дэн принес с собой нечто большее, чем просто леденец.              Они сидят на полу, пьют чай и молчат, потому что слова слишком шумные и бессмысленные. Фил потихоньку восстанавливается, думая о том, что бы такого нарисовать, чтобы точно получилось хорошо и красиво, потому что хоть времени еще целая неделя, оно пролетит очень быстро. Он настолько погружен в свои мысли, что даже не замечает, как Дэн неотрывно смотрит на него.              Пахнущая анемоном крохотная свечка на столе едва тлеет, когда Дэн с Филом синхронно поворачиваются друг к другу, желая что-то сказать, и тут же смущенно отворачиваясь и краснея. Фил замирает, слегка посмеиваясь, смотрит на парня, пытается за улыбкой скрыть беспокойство, но алые щеки и бешено стучащее сердце выдают его с потрохами. Хауэлл робко хихикает, пока парень рядом с ним делает вид, что нисколько не взволнован. Пытаясь быть незаметным, Фил внимательно рассматривает его россыпь кудряшек, светящиеся карие глаза, спокойную улыбку и, господи, эти чертовы ямочки у него на щеках, из-за которых Дэна хочется смешить и заставлять улыбаться, потому что он становится еще более прекрасным тогда. И всего этого просто слишком много, настолько, что Филу не хватает воздуха, как будто его перекрыли. Он забывает обо всем, забывает о времени, всех невысказанных словах и незаданных вопросах, всех проблемах, о целом мире. Все, из чего состоят его мысли сейчас – это ДэнДэнДэн, и ничего больше.              А этот самый Дэн смешно хмурит нос и слегка тычет парня в плечо, надеясь привлечь его внимание, и после, наверное, пятнадцати попыток Фил все же приходит в себя, но все равно тяжело дышит и слепо озирается по сторонам, как будто не в силах увидеть окружающий мир. Все, о чем Фил может сейчас думать, все, что может видеть, о чем и с кем хочет говорить – это Дэн, только один Дэн. Его глаза по цвету напоминают коричневый гладиолус, и Лестер не может вспомнить цвета прекраснее.              – Хэй, Фил, – говорит Дэн, и парню рядом приходится приложить так много усилий, чтобы вслушаться в то, что он говорит, и перестать сравнивать губы Хауэлла со всеми чудесными цветами, которые он когда-либо видел.              – Да? – немного отрешенно отзывается тот.              – Мне неловко тебя просить, – смущенно начинает Дэн, глядя куда-то в пол. – Я знаю, ты сейчас очень занят подготовкой к этому конкурсу и так далее… Но… дело в том, что у меня большие проблемы с биологией, мне нужно много выучить, иначе меня не допустят к урокам музыки, и я думал… – Дэн рассеянно проводит ладонью по волосам, даже не обращая на прическу, которая теперь безнадежно испорчена. – Было бы очень здорово, если бы ты немного помог мне. В смысле, объяснил бы эту тему по ботанике, с которой у меня столько головной боли. Это недолго, всего минут тридцать, наверное, – поспешно добавляет он, все больше и больше краснея. – Ты мне поможешь?              Фил удивленно смотрит на него, а потом едва не хлопает себя по лбу.              Точно! Конкурс! Как он мог забыть?! Нельзя время тратить! Нужно поскорее приниматься за работу, рисовать дни и ночи напролет, чтобы к концу недели был готов настоящий шедевр. Нужно составить план, график рисования, найти новые виды цветов, достать новые кисточки, маркеры и контурные ручки, хорошенько заточить все карандаши. Нужно…              Но Дэн сидит совсем рядом, ожидает ответа Фила, смотрит на него со смесью надежды и страха в глазах. Но Дэн прямо здесь, растерянный и грустный, потому что уверен, что Фил не станет жертвовать своими рисунками ради него. Дэн, он вот он, такой невероятно красивый и потрясающий, что не может не перехватывать дыхание.                     И Фил сдается, он не может не поступить так, просто физически не может, иначе бы он ни за что не простил бы себе, иначе он бы до конца времен злился и ненавидел самого себя.              Так что Фил незаметно вздыхает, достает учебник ботаники из своего рюкзака, а за ним появляются чистая тетрадь, два карандаша, ластик и точилка с линейкой, а еще несколько пособий по биологии, всевозможные таблицы и рисунки растений.              – Знаешь, – проникновенно начинает парень. – А ведь с самого начала мы с Генри создавали «Чайник динозавра», чтобы было, где готовиться к урокам биологии, а потом кто-то подарил нам упаковку чая и пару чашек, ну, а потом уже видишь, как все получилось…              И восторженно-счастливая улыбка Дэна способна осветить целый мир вокруг и заставить цветы расти.              

☆

      

      Карандаш летает над бумагой, словно самодельный вертолетик или молодой птенец, едва научившийся расправлять крылья, – неутомимо, быстро и весело. Фил как будто интуитивно знает, какие линии нужны, а какие нет. Он нарисовал уже множество прекрасных цветов – и гардению, и астру, и альстромерию, и даже крохотную нежно-оранжевую настурцию, а сейчас под его изящными пальцами рождается небольшая хрупкая камелия. Но Фил не думает о цветах, потому что он думает только о Дэне, только о его теплых медово-ореховых глазах, кудрявых волосах цвета крепкого кофе с капелькой молока, его вечно смущенно краснеющих щеках, его неуверенных, но спокойных движениях. Дэн буквально поселился в его мыслях, и нельзя сказать, что Фил этому не рад.              За те пару дней, когда они занимаются биологией, Фил снова начал рисовать, и теперь вдохновения у него хватает. Да и как же его будет недостаточно, если главная муза сидит прямо рядом с ним и рисует соцветия в своей тетради.              Друзья проводят вместе почти все свободное от уроков время, рассматривая всевозможные цветы и деревья, разговаривая про их классификацию, особые свойства и выискивая разные интересные факты про них в интернете. Они сидят в клубе до поздней ночи, делают друг другу чай, и, чтобы отвлечься, смотрят разные аниме. Время от времени в «Чайник динозавра» забегают Генри и Лили, иногда по отдельности, но чаще всего вместе. Они крепко держатся за руки, о чем-то понимающе переглядываются, хлопают Фила по спине, ерошат давным-давно растрепанные волосы Дэна, смеясь, называют парней «прекрасной командой», и уходят по своим делам, переговариваясь вполголоса.       Иногда Дэн играет на своем синтезаторе какие-то случайные мелодии, иногда ничего особо не значащие, вроде саундтрека из рекламы или спортивной кричалки, которую он услышал на школьном матче. И Лестер слушает все это и смотрит на него, долго-долго, неотрывно, завороженно, иногда он даже не верит, что Дэн вообще существует – вот такой вот, как есть.              Ночью Фил рисует, безудержно и бесконечно, не в силах опустить карандаш на бумагу, и хотя наутро он больше напоминает привидение, на его столе лежат десятки прекрасных рисунков всевозможных цветов, в каждом из которых Дэн, только Дэн.              Фил особо не обращает внимания на остальной мир. У них перерыв, и Хауэлл сейчас сидит рядом с ним в его любимом кресле, на нем его, Лестера, теплое стеганое одеяло, которым он укрыт по самые уши, а на каминной полке рядом с ним – чашка с чаем с лимоном и яблочным вареньем. Он спит, и глаза его закрыты, а дыхание спокойное и расслабленное, и сердце Фила готово в любую секунду выпрыгнуть из груди.              Руки сами-собой тянутся к небольшому блокноту с рисунками и пачке простых карандашей, пальцы снова и снова летают над бумагой, старательно выводя тонкие контуры, которые складываются в изгибы лица прекрасного парня перед Филом. И вот на листе уже потихоньку появляется чудесная картина, настоящее произведение искусства, хотя сам Фил и уверен, что в действительности это заслуга не его, но Дэна. И хотя Лестер никогда не рисовал портреты, предпочитая изображениям людей цветы, и пусть он практически уверен, что никогда не сможет показать это самому Дэну, он все же искренне наслаждается, вырисовывая и выписывая линию за линией, штрих за штрихом.              Филу кажется, что он упускает из виду что-то важное, но сейчас это все не существенно, сейчас это все может подождать. Парень убирает чашку из рук Дэна, и сам не может ответить, почему проводит несколько часов, будто завороженный, смотря на то, как он спит, и рисуя множество белых и красных роз.              

☆

      

      Страницы старенького, потрепанного учебника по биологии усыпаны рисунками и фотографиями цветов, и большинство из них Филу неизвестны, а это говорит о многом, учитывая то, что он увлекается цветами уже много лет. В углу одной из таблиц парень находит необычайной красоты растение – небольшой аккуратный стебелек, к которому прикреплен довольно-таки крупный цветочек, чем-то с виду напоминающий подсолнух, но более квадратный, что ли. В любом случае, Фил вот уже пару минут неотрывно пялится на картинку в книге, и ему нужно, просто жизненно необходимо узнать, что же это за цветок.              Он ищет в гугле, доходя в поиске до страницы, наверное, двадцать седьмой. Он обшаривает уйму биологических форумов и сайтов, пишет сообщение учителю ботаники (он его не прочитывает, так что Фил отправляет еще одно). Он листает учебник от начала и до конца, надеясь найти хоть какую-то подсказку того, что же это все-таки за растение, но ничего. Ничегошеньки.              Филу хочется биться головой о стену, или бить кого-то этим самым учебником – он точно не знает, если честно. Внезапно накатывает такая чудовищная усталость и к горлу подступает тошнота, что, кажется, он на грани паники. И в любой другой ситуации Фил бы посмеялся с того, что он так разнервничался из-за простого рисунка в книге, но сейчас ему не смешно. От слова вообще.       – Что же это за цветок… Что же это за цветок… – бормочет он без остановки, положив голову на стол, а ладонью выстукивая странный ритм. – Что же это может быть…              – Ого, да ведь это кореопсис!       Фил подрывается со скоростью света, едва не врезавшись в Дэна, который с любопытством заглядывает в раскрытый учебник парня. От резкой смены положения у Лестера начинает кружиться голова, но это сейчас это не так важно.              – Что ты сказал? – едва не кричит он, тут же жалея об этом. Но Дэн, кажется, нисколько не расстроен и не обижен. Он лишь мягко улыбается и потеплее закутывается в одеяло.              – Это кореопсис, – повторяется Хауэлл, протягивая парню телефон с открытыми гугл-картинками и глядя на друга так, будто ему приходится объяснять что-то совершенно очевидное. А Фил только и может, что завороженно пялиться на парня, удивляясь и удивляясь, как будто это единственное, что он способен вообще делать. Он хорошо знает, что такое кореопсис; они вместе с братом еще детьми собирали самые разные цветы в разномастные букеты для мамы. Он изучает ботанику лет с пяти, он прекрасно знает названия множества видов растений. Фил правда не знает, как он мог забыть и не узнать такой знакомый ему цветок, но ему помог Дэн, и в памяти парня тут же всплывают слова Лили о том, что они «прекрасная команда».              Фил не может не согласиться, обдумывая это, пока тянется к своему рюкзаку за скетчбуком. В нем много заполненных, изрисованных листов, и Лестер старательно пытается заставить щеки не краснеть, когда быстро пролистывает страницы в поисках одной нужной. Найдя, наконец, он показывает Дэну рисунок. Это тоже кореопсис, правда, гораздо более похожий на фотографию в телефоне Хауэлла, чем тот, что изображен в учебнике.              – Во времена королевы Виктории в Британии и Франции был очень популярен язык цветов, – задумчиво произносит Фил, усаживаясь в подушечное кресло на полу, Дэн следует его примеру. – Люди действительно использовали его как самый настоящий способ общения, наравне с тем же английским и французским. Как правило, цветы ассоциируются с определенными качествами человека, но за многие годы люди привыкли отождествлять разные виды растений с тем, что они хотят пожелать другим. Так, например, кореопсис, – он указывает на рисунок в учебнике, а потом кивает на страницу в своем скетчбуке. – обозначает бодрость, веселье и оптимизм, а даритель цветка отчаянно хочет заверить получателя, что «все будет хорошо!» И это все довольно интересно, потому что разный цветок обозначает что-то свое, что-то особенное. Даже самый простенький цветок белой сирени обозначает…              Внезапно Фил ловит на себе заинтересованный взгляд Дэна, и парню приходится отвернуться, потому что он нестерпимо, молниеносно, отчаянно краснеет.              – …первую любовь, – глухо заканчивает он, почему-то улыбаясь, и поворачивается обратно снова, когда в голове внезапно отчетливо звучат слова его матери. Мягкие и насмешливые, они просачиваются прямо под кожу, и становится больно, так невероятно больно, что хочется кричать.               «Какая глупость. Цветы? Да кому это интересно? Ты говоришь о чем-то бесполезном, совершенно никому не нужном. Даже не начинай, я не хочу об этом слушать».              Улыбка пропадает с лица Фила, и он неожиданно чувствует себя невыносимо уставшим, враз вспоминая, сколько бессонных ночей он провел за рисованием и как мало он вообще отдыхал в последнее время.              Нужно выпить чаю, да, точно. Чай всегда помогает.              Будто забыв о своем рассказе, Фил идет включать чайник, и если ему кажется, что Дэн выглядит расстроенным или разочарованным, он старается об этом не вспоминать, да и сам Хауэлл об этом не заговаривает.              

☆

      

      Солнце светит ярко-ярко, и вокруг так тепло и уютно, впервые за полтора месяца, и плеск воды в озере слышится так близко, что Филу кажется, будто он в какой-то сказке. Он закрывает глаза и спокойно улыбается, потому что, наверное, первый раз за долгое время ему легко дышится и совсем-совсем не тревожно. На покрывале, которое они прихватили с собой для небольшого пикника, очень близко к нему, настолько, что они почти что касаются друг друга, лежит Дэн. Глаза его закрыты, а руки преспокойно вытянуты, и Филу не видно, да и он точно не знает, но он прямо-таки чувствует, что парень безмятежно и легко улыбается.              Они изучали водоросли с лишайниками почти целый день, штудируя всевозможные пособия и учебники, которые Филу, кажется, уже снились в кошмарах. На, по ощущениям, пятнадцатой сотне страниц, Дэн издал крик раненого бегемотика и буквально отказался что-либо делать, пока они не устроят перерыв. Решив, что пара часов отдыха не помешает им стать новыми Ламарками, Фил все же согласился отправиться на передышку к озеру. А на крохотной полянке около школы, где было тепло и тихо, выяснилось, что Дэн «случайно» прихватил с собой еще и небольшую корзинку с бутербродами, термос с чаем и небольшую коробочку с вареньем. Фил предпочел игнорировать хитрющую улыбку Дэна, от одного взгляда на которую сердце начинало биться быстро-быстро, как какой-то вечный двигатель.              Хауэлл спит, но Фил нет, он лежит и думает, смотрит на солнце, слегка прикрыв глаза ладонью. Он думает о конкурсе, до которого осталось буквально два дня, об учебе, которая стала гораздо лучше, когда они с Дэном начали заниматься вместе. Он размышляет о доме, родителях и Мартине, его старшем брате, который сейчас снова уехал за границу в очередное путешествие, и теперь каждые пару дней скидывал Филу свои селфи с разных городов. Он вспоминает свой цветок по имени Джейми из клуба и снова задумывается, почему же он расцвел не в срок.              Фил думает о том, почему у него не получается рисовать ничего другого, кроме красных, желтых и розовых цветов, когда он рядом с Дэном или просто вспоминает о нем. Он хочет знать, откуда в его мыслях появляются розы и герберы, маргаритки и нарциссы, камелии и сирень.              А так же почему это происходит именно в те моменты, когда Дэн где-то неподалеку или когда Фил думает о нем.              Фил хочет знать, но он правда не уверен, что готов узнать об этом, так что он просто предпочитает пока что не думать об этом. Не до конца понимая, на сколько вообще затянется это «пока что».              Когда Дэн просыпается и сонно потирает глаза, его ждет небольшая чашка с розовым чаем, пухлая стопка новых рисунков Фила, тщательно спрятанная от него под деревом, и сам Лестер, задумчиво и мечтательно смотрящий на тихую гладь воды.              

☆

      

      Они пьют чай и едят бутерброды с сыром, внезапно слишком остро ощущая, что им жизненно необходимо вместе помолчать. Хауэлл перебирает листы в скетчбуке друга, иногда завороженно проводя пальцами по разноцветным штриховым линиям, в то время, как Фил греет почему-то озябшие ладони об горячую чашку.              – Ты готовишься к конкурсу? – едва слышно бормочет Лестер, настолько тихо, что это смахивает на робкий шелест ветра. Дэн только спустя минуту поднимает голову и удивленно смотрит на парня рядом.              – Какому конкурсу? – недоумевающе спрашивает он, и приходит очередь Фила удивляться.              – Как это, к какому?! – и удивляться, и возмущаться, и даже быстро вскакивать с покрывала от наплыва чувств, потому что… – Конкурс школьных клубов! Это важный конкурс, и нужно относиться к нему серьезно!              Он не понимает, как Дэн мог забыть о нем. Фил себе уже всю голову сломал, пытаясь придумать идеальный концепт работы на этот чертов конкурс, но из вариантов пока что разве что неплохо получившийся рисунок желтых гвоздик.              (Ладно, возможно, Филу еще и хочется снова услышать, как Дэн играет, но он в этом ни за что не признается.)              Хауэлл пожимает плечами так, будто ему все равно, но его нервная дрожь все равно заметна. Филу внезапно хочется обнять его крепко-крепко и начать шептать что-то хорошее. Но в следующую секунду Дэн вроде бы успокаивается, выпрямляет спину и снова улыбается.              – У меня пока что идей – совсем по нулям. Не могу ничего придумать, как бы ни пытался, – и хотя его улыбка немного кривовата, Фил делает вид, что ничего не замечает и что все в порядке. И это почему-то работает.              Дэн ставит чашку на траву и падает обратно на покрывало, подкладывая под голову теплую толстовку Фила. Тот следует его примеру и ложится рядом, закрывая глаза. В голове множество слов, которые, возможно, стоит сказать, но он вообще не уверен, нужно ли, так что они словно висят в воздухе, роятся, будто туча пчел.              – Тебя что-то беспокоит? – спрашивает Дэн, и Фил чувствует, как пальцы парня невесомо касаются его спины, очерчивают изгибы и контуры, как будто Лестер – один из рисунков цветов в скетчбуке.              Фил едва может дышать, он зачарованно замирает, чувствуя, будто бы плавится под прикосновениями, а потом робко говорит, делая над собой огромное усилие.              – Да... Есть кое-что.              Ветер играет с волосами Фила, черные пряди падают ему на лицо, а потом слышится крохотный смешок Дэна, тихий и застенчивый, но от того не менее веселый. Фил даже сам не замечает, как улыбается в ответ.              – Расскажи мне? – это должно было прозвучать как просьба, но Дэн слишком не уверен в том, что делает, слишком боится навредить Филу, слишком... Это вопрос.              Лестер поворачивается лицом к Дэну, ложась в зеркальную с ним позу, и просто смотрит на парня во все глаза. Фил часто думал о том, что его жизнь, все его мечты, проблемы, переживания, даже он сам – это всего лишь крохотная песчинка в огромной вселенной. Мир представлялся таким страшным и непонятным, все было на своих местах, все было в своем, собственном порядке, но только не Фил. Он был будто недостающим фрагментом паззла, он не знал, где ему нужно быть. Парню казалось, что он стоит на краю большущей пропасти. И он вот-вот готов упасть в нее. Навсегда.              В какой-то момент Филу приходит в голову мысль, что, возможно, Дэн тоже потерян в бесконечности мира. Возможно, он тоже чувствует, что не может найти свое место. А может быть, нет. Кто знает, может, он и есть тот самый недостающий фрагмент паззла, благодаря которому Фил сможет понять, кто он такой.              Они оба смогут.              – Хорошо, – наконец шепчет Фил, тихо-тихо, настолько, что Дэн сначала думает, что это шелест травы или просто порыв ветра, – я расскажу. Только, – он закрывает глаза, – я не настолько хорош в рассказах, как Лили, и проблемы-то мои не слишком-то важные, они скорее глупые, а я просто загоняюсь по пустякам... И прости, если ты начнешь считать меня навязчивым, то есть, я правда... Не хочу этого, так что если...              Он прерывается, когда тонкие холодные пальцы Дэна касаются его пальцев, слегка дрожащих, как будто парню невероятно холодно. Хауэлл внимательно смотрит на друга, а во взгляде сквозит решительность и огромная забота.              – Ты не навязчивый, – просто говорит Дэн, легко сжимая мизинец Фила. – Слышишь? Ты не навязчивый, совсем нет. Никогда. Я же сам попросил, помнишь? Можешь рассказывать как угодно, о чем угодно, – я выслушаю. И я пойму, ну, по крайней мере, постараюсь.       И тогда начинается рассказ Фила. Он сбивчивый, и местами мысли парня разбегаются в разные стороны, и Лестер так сильно волнуется, о том, чтобы Дэн все понял, что иногда останавливается, чтобы пересказать какую-то часть снова или долго-долго сидит, пытаясь подобрать нужное слово.              Но Дэн и правда слушает, внимательно и спокойно, не молчит, но и не перебивает, а только время от времени задает небольшие вопросы. Фил почти не смотрит на него, его взгляд направлен куда-то в сторону, но каждый раз, когда он поворачивается к Хауэллу, его сердце совершенно точно пропускает удар.              – Мои родители никогда не поддерживали меня. Это, наверное, звучит, как попытка надавить на жалость, но, правда, я не хотел этого, – Дэн едва заметно качает головой и пробегается пальцами по запястью друга, как бы давая ему понять, что все хорошо. – Мой старший брат – декоратор, он постоянно ездит по всему миру. Когда же родился я, папа и мама решили, что хватит в их семье людей искусства. Во мне с самого детства видели только гениального (как без этого?) математика, и никого больше. Я возненавидел математику еще в первом классе.              Фил усмехается, но как-то грустно-грустно, потому что ему как-то совсем не весело.              – Я очень долго подчинялся родителям, не говоря ни слова против. Я днями и ночами сидел и учил формулы, решал задачи, вычислял значение переменной. Время как будто остановилось, и я едва помню, что было со мной до девятого класса. А потом с очередной поездки приехал брат и кроме сувениров привез с собой еще и незабываемые истории и воспоминания. Мартин рассказывал, что был на международных выставках картин, гулял по музеям разных стран, общался с разными художниками. А я просто сидел и смотрел на это все с отвисшей челюстью. На следующий день я сказал родителям, что бросаю математику и буду заниматься рисованием.              На несколько секунд Филу даже приходится остановиться, чтобы собраться с мыслями. Он замирает и сидит какое-то время неподвижно, и продолжает свой рассказ тогда, когда Дэн уже и не надеялся на это.              – Тогда был нереальный скандал. Мама кричала, что они делают все для моего будущего, а я настолько безжалостно и эгоистично все порчу. Папа вторил ей, мол, я и так одно сплошное разочарование, а теперь еще и хочу предать свою мечту. Я сказал им, что математика никогда не была моей мечтой, я всегда хотел быть художником, но они лишь рассмеялись.              Фил закрывает глаза, чувствуя, как воспоминания того дня накрывают его с головой, а он отчаянно этому противится. Тот день явно был не лучшим в его жизни.              – Тогда было очень много крика дома, правда, очень много. У меня до сих пор стоит в голове этот шум, как только я начинаю думать о том, что было в тот день. В конце концов, все закончилось тем, что я закрылся в своей комнате и долго-долго плакал, пока не заснул.              Окей, это тяжелее, чем Фил думал. Он дрожит и трясется, а еще ему стыдно из-за того, что показал Дэну свою слабость, признался в ней, открыл ее ему. Фил так хотел быть сильным, если не по-настоящему, то хотя бы понарошку, чтобы Дэн не сомневался в нем.              Он так часто убеждал себя в том, что должен быть сильным и не может плакать, что в итоге и сам в это поверил. Парень отводит взгляд от друга, чтобы тот не увидел, что в его глазах снова стоят слезы.              Но Дэн видит все. Он мягко улыбается Филу и шепчет едва слышно, будто бы боясь нарушить какую-то странную целостность.              – Ты ведь понимаешь, что плакать – это нормально? Это знак того, что ты живой. Мы плачем с рождения, и это не делает нас слабыми, это делает нас людьми.              Ветер усиливается, на улице становится прохладнее, но друзья этого не замечают.              По щекам Лестера текут слезы, и он беззвучно плачет, в который раз за последнее время не зная, что он чувствует и почему все это происходит. Дэн невесомо гладит его по спине, не моргая смотрит вдаль и просто молчит. Они сидят так какое-то время, пока Фил окончательно не успокаивается настолько, чтобы продолжить свой рассказ.              – Мой брат каким-то образом уговорил родителей, чтобы они отправили меня в эту школу, и это было настоящим благословлением небес. Теперь я мог вздохнуть спокойно, теперь меня не окружала ни математика, ни заботливые родители. В ночь перед отъездом я подслушал разговор мамы, папы и Мартина. «Он либо станет великим художником, либо перестанет рисовать навсегда, – говорил брат, пока я с замиранием сердца слушал его, – Пускай едет. Все равно он скоро вернется. Когда? Не знаю. Время покажет. Дайте ему время разобраться в себе. Посмотрим». Я отправлялся не просто на учебу, а на испытание, проверку. И я собирался пройти ее на «отлично». И у меня все получалось до недавнего времени.              Вокруг тихо-тихо, даже ветра не слышно. Фил сидит неподвижно, а потом берет Дэна за руку. Глаза парня закрыты, он напряженно молчит, пытаясь справиться с мыслями. Хауэлл тоже не говорит ни слова, внимательно глядя на друга широко открытыми глазами.              – Когда ты хоть как-то связан с искусством, тебе постоянно требуется вдохновение, чтобы создавать что-то новое. И если вдруг у тебя заканчиваются идеи, если у тебя наступает творческий кризис, ты чувствуешь себя самым несчастным человеком во вселенной. Примерно так же, как я чувствую себя в последнее время.              (Это не совсем правда, не совсем ложь. Скажем так, это было правдой до недавнего времени – ровно до тех пор, пока Дэн с Филом не начали заниматься биологией. Но самому Дэну об этом знать не так уж обязательно.)              – Я прекрасно понимаю, что возможность учиться здесь, возможность изучать рисование – это потрясающе, я так давно мечтал об этом... И... сейчас, когда у меня ничего не получается, когда ничего не приходит в голову, ни одной крохотной идейки, когда все, что мне хочется рисовать, все, что у меня получается рисовать – это лишь цветы... Я... Ох, Дэн... – он замирает, стараясь совладать с эмоциями. – Я так устал, я так невероятно устал от всего этого. Я запутался и не могу даже представить, что же будет дальше. Я... я устал, очень сильно. Но я не думаю, что заслуживаю отдыха, ведь я даже не приготовил ни одной нормальной работы на конкурс. Я чувствую себя так паршиво, Дэн. Так отстойно... Я даже не ощущаю себя настоящим художником, понимаешь? Иногда я думаю, что слишком много на себя взял, решив бросить все и отправиться в Лэрримонт.              Филу хочется и плакать, и смеяться, и он абсолютно запутался во всем, что происходит. Дэн обнимает его за плечи, мягко и нежно, и Фил совсем не уверен, лучше от этого становится или хуже.              Повисает длинная-длинная пауза, которой, кажется, и края нет, но потом слышится прерывистый голос Хауэлла, и все вокруг совершенно замирает, внимательно слушая, что же он скажет.              – Хэй, можешь встать, пожалуйста? Слышишь? – он осторожно выпутывается из объятий Фила, которому внезапно становится так невыносимо холодно.              Парень непонимающе смотрит на Дэна, который быстро собирает их вещи в свой рюкзак, а потом подходит к другу и протягивает ему чашку с чаем из термоса, робко улыбаясь. – Это тебе. Ты говорил, что чай все делает лучше. Надеюсь, это поможет.              Потрясенный Фил берет чашку в ладони и смотрит на Дэна, но тот уже ушел дальше и в данный момент был занят тем, что усиленно пытался впихнуть огромное покрывало в не слишком большой рюкзак.              – Попробуй, – бормочет Хауэлл, ведя неравную битву с вещами, – Это просто чай, честное слово. Я не пытаюсь тебя отравить.              Фил легко улыбается, хотя улыбка и получается немного грустной, а лицо все еще немного мокрое из-за слез. Чай пахнет лимоном, яблоком, корицей и чем-то еще, и когда Лестер делает глоток, то замирает в изумлении.              Это не просто чай. Это чертова магия, заключенная в потрепанный термос. На вкус он именно такой, какой Филу всегда хотелось попробовать. Дэн и правда сделал для него, именно для него, невероятно прекрасный чай (лучший на свете, по скромному мнению самого Фила).              Лестера внезапно затопила толпа такой невероятной нежности, что стало трудно дышать. А еще какого-то другого чувства, от которого в глазах мутнеет и улыбаться хочется долго-долго.              Дэн тем временем уже собрался и, закинув рюкзак на плечи, протянул Филу руку. И это совершенно нормально, да? Люди берут друг друга за руки в самых разных случаях: когда ищут защиты, утешения, когда хотят поделиться эмоциями. Когда хотят убедиться, что они живы.              Парень смотрит то на Хауэлла, то на его протянутую ладонь, лишь молчит и смотрит во все глаза, думая ни о чем и обо всем одновременно.              – Идешь? – нерешительно спрашивает Дэн. – Хочу показать тебе кое-что.              И тогда Фил принимает протянутую руку, легко, но крепко сжимает своей.              Они улыбаются друг другу, пытаются справиться с нахлынувшими чувствами, но рук не отпускают, а идут вперед, направляясь навстречу тому, чего они никогда и не знали, чему-то совершенно новому.       Держаться за руки – совершенно нормально. Они не отпускают ладони друг друга даже тогда, когда Фил окончательно успокаивается и прекращает вздрагивать, когда они заходят в школу, где мелкие стайки учеников спешат по своим делам. И это тоже не меняет того, что это – нормально. (Фил бы сказал, что это даже здорово).              

☆

      

      Здесь пахнет красками, фотобумагой и черничным йогуртом, и Фил почему-то совсем не удивлен. Дэн напоследок слегка сжимает ладонь Лестера своей, прежде чем отпустить ее, толкнуть тяжелую дверь и пройти внутрь. Темно и тепло, но довольно уютно. В любое другое время Филу было бы страшновато бродить по непонятным уголкам школы, но Дэн шагает рядом, спокойный и успокаивающий, так что постепенно парень расслабляется, решив довериться другу.              – Хэй, Элли, ты тут? – негромко кричит Дэн, и Фил чувствует, что его щеки горят. Он, даже если бы захотел, уж точно не смог бы объяснить, почему.              – Иду! – слышится чей-то веселый голос, и перед парнями словно бы из-под земли появляется невероятно рыжая, нереально кудрявая и невыносимо взъерошенная девушка со стопкой книг в руках. Ее лицо усыпано веснушками, на щеке след от шариковой ручки, и она выглядит ужасно измученной и усталой, но все равно улыбается. – Ой, Дэн, привет. Давно тебя не видела, уже недели три, наверное. Кто это с тобой? Я Элли, очень приятно!              Хауэлл подбадривающе смотрит на друга, который слегка неловко улыбается и пожимает протянутую девушкой руку, называя и свое имя тоже. Повисает неловкая пауза, и Фил чувствует странную потребность заполнить ее чем-то, но ни одной нормальной идеи не приходит в голову, так что молчание все продолжается.              – Почему здесь пахнет йогуртом? – наконец спрашивает он, и, ох, удивленные взгляды Дэна и Элли гораздо хуже, чем тишина. Филу правда хочется провалиться сквозь землю от неловкости, он даже глаза закрывает, пытаясь притвориться незаметным. И смех, что слышится после, вообще не помогает.              – Это, вообще-то, мой секрет... Серьезно, я надеюсь, ты его сохранишь, – говорит Элли. Наверное, предполагалось, что она будет звучать укоризненно или растерянно, или даже испуганно, но она лишь смеется. – Администрация школы запрещает есть что-либо на рабочем месте... но они также запрещают покидать его до окончания рабочего дня! К тому же, – девушка поднимает взгляд на Фила, и он видит крохотные огоньки в ее глазах, – я так сильно люблю йогурты!              Секунду Лестер непонимающе смотрит на откровенно веселящегося Дэна и смешно покрасневшую Элли, а потом не выдерживает и начинает звонко смеяться, чувствуя, как тревоги и страхи, сковывающие его сердце, постепенно уходят на второй план.              Он снова закрывает глаза, но на этот раз не от неловкости и страха быть высмеянным, а в непонятном желании сохранить все эти ощущения подольше, сохранить их у себя. А потом он их открывает снова, и на какой-то момент все, что Фил может видеть – это ямочки на щеках Дэна, мягкие и глубокие, и пальцы начинают болеть от желания к ним прикоснуться. И еще крошечные морщинки у глаз Дэна, когда он улыбается, и Фил может смотреть вечно на это великолепие. Честно говоря, он бы отдал многое за то, чтобы видеть друга смеющимся как можно больше и дольше.              – Так... что это за место? – спрашивает Фил, когда от смеха остались лишь веселые улыбки.       Элли удивленно и подозрительно смотрит на Дэна, а тот почему-то старательно отводит взгляд.              – Дэниел! – восклицает она пронзительным голоском. – Я говорила, что сюда никто не приходит, но не я не имела в виду, что ты должен приводить людей обманом или даже силой! Признавайся, – поворачивается девушка к Филу, угрожающе надвигаясь на него, – что он обещал тебе за то, что ты пришел сюда? Деньги?              Фил нервно улыбается и обеспокоенно смотрит на довольно-таки испуганного Дэна, а потом поспешно машет руками.              – Нет-нет, Элли, все не так, – краем глаза Лестер замечает, с каким облегчением вздыхает его друг, – это я сам! – Думай, думай, Филип! – Я сам попросил Дэна привести меня... – вот только, куда? – в какое-то интересное место, где ему нравится.              Фил мысленно хвалит себя за смекалку, а Дэн незаметно показывает ему поднятый вверх большой палец. Элли заметно смягчается, и даже улыбается, услышав такое объяснение.              – Овв, Дэнни, «интересное место»? – девушка внезапно протягивает руку и взъерошивает Хауэллу челку, и у Фила почему-то появляется почти невыносимое желание ее поправить. – Тебе здесь нравится? Я знала это!              Дэн вымучено улыбается и едва заметно пытается уклониться от прикосновений.              – Да-да, хорошо. Только, пожалуйста, не называй меня так, хорошо? Устроишь нам экскурсию? – с робкой надеждой спрашивает парень, а когда Элли весело кивает, радостно смотрит на Фила.              Лестеру остается только смириться и пойти за новым и старым другом исследовать это странное помещение.              Странное оно хотя бы тем, что здесь темно и тихо, почему-то много самых разных по величине стен, которые кажутся абсолютно пустыми.              – Ты слышал хоть раз про школьный проект «Только один ты»? – говорит Элли, отходя куда-то в сторону, и Фил удивленно мотает головой. Нет, он ничего не слышал о таком. – Теперь слышал. Это акция, которая устраивается каждый год. Каждому выпускнику дается возможность расписать самый простой камешек в своем личном стиле.              Она нажимает на кнопку и десятки, нет, сотни лампочек зажигаются повсюду, и Фил не может сдержать восхищенного вздоха, потому что вокруг становится невероятно красиво. Потолок освещается множеством огоньков, а стены как будто усеяны миллиардом светлячков. Камни разных расцветок и размеров, кажется, везде – на полу, стенах и даже на потолке. Но это не просто камни, нет. Это настоящие произведения искусства, потому что ни одна работа не похожа на другую. Их хочется рассматривать вечность.              Здесь по-настоящему прекрасно.              Фил зачарованно улыбается, раскрыв рот от восторга, совсем не замечая, насколько внимательно смотрит на него Дэн, и какие взгляды бросает на них двоих Элли.              – Ну что? – спрашивает девушка, подходя ближе к Лестеру. – Хочешь, чтобы я рассказала и показала тебе здесь все?              Но прежде, чем Фил успевает дать свой (положительный) ответ, Дэн подает Элли какой-то едва заметный сигнал, и та, враз стушевавшись, начинает невероятно суетиться.              – Эм... В общем, – Фил пытается заглянуть ей в глаза, но девушка старательно избегает его взгляда, – думаю, Дэн проведет экскурсию гораздо лучше, чем я. В конце концов, – Элли дружелюбно улыбается, снова растрепывая челку Хауэлла, отчего он слегка кривится. Фил непонимающе смотрит на все это, широко распахнув глаза, – он бывал здесь так часто, что скорее всего, успел выучить все тонкости моей работы назубок, да, Дэнни?              Лестер лишь пожимает плечами, когда Элли, которая секунду назад была абсолютно готова поведать друзьям все тайны этого места, сейчас и след простыл. Он поворачивается к Дэну и видит на его лице удивление, смешанное с неуверенностью и странным энтузиазмом. Фил робко улыбается парню и едва слышно выдыхает с огромным облегчением, когда тот улыбается ему в ответ.              – Смотри, – говорит Хауэлл, указывая на что-то позади друга, – Это же роза, правда?              Перед Дэном стоит большая тумба, а на ней совсем маленький камешек, но на нем... Это и правда роза, вот только не совсем обычная. Это рисунок, но какой! Цветок небесно-голубой, на длинной зеленой ножке и совершенно крохотный, не больше десяти сантиметров, а все штрихи и линии выполнены настолько аккуратно, что не восхищаться не получается. В самом уголке камня начертаны малюсенькие нотки. У Фила перехватывает дыхание от такой красоты и на несколько секунд он буквально теряет дар речи. Он легко проводит пальцами по рисунку, настолько невесомо и осторожно, будто этот камень сделан из самого хрупкого материала на Земле.       – Эту розу сделала девочка по имени Тони, – говорит Дэн, и Фил слушает его голос, исходящий будто из другого мира; он совершенно заворожен, – которая, как мне рассказала куратор моей группы, изучала в Лэрримонте музыку. Она любила сочинять мелодии, но в то же время она любила цветы, и решила не отказываться ни от того, ни от другого. Потому что считала все это искусством. – Дэн почти шепчет, словно боясь нарушить какую-то особую атмосферу их беседы. И Фил слушает, слышит, прекрасно понимает все, что он говорит. И не может глаз оторвать от причудливого синего цветка.              – А теперь глянь сюда, – продолжает Хауэлл, и его голос настолько тихий, что похож на шуршание страниц книги. Фил с трудом отрывается от розы и оборачивается к другу, но в следующую секунду он уже забывает о ней и весело улыбается.              На стене висит огромная фотография очередного камня, а на нем изображена огромная тарелка с едой, но еда... не простая. На тарелке целая композиция: человечек из яичницы, у которого кроме стандартного набора глаз-носа-рта были еще крохотные зрачки, веснушки, брови, лихо закрученные реснички и даже небольшая прелестная челка, а еще россыпь родинок на щеках, и Фил не может сдержать мягкой улыбки. У этого человечка, кроме всего прочего, есть еще и небольшой (явно очень уютный) домик с чудесным маленьким садиком и заросшим плющом заборчиком. А в руках у нашего героя огромный красный мак (тоже съедобный), который выглядит таким ярким и живым, что, кажется, растет из этой фотографии, и у Фила пальцы начинают дрожать от эфемерного желания прикоснуться к его лепесткам. Дэн беззвучно смеется, заметив это.              – Это работа двух мальчиков, одного зовут Эдди, он учился балету, а второй, его друг, изучал иностранные языки и мечтал стать переводчиком, – шепчет Хауэлл. Фил смотрит на снимок так, будто ничего прекраснее в жизни не видел. Он даже не подозревает, что Дэн точно так же смотрит на него. – Я навел справки, Эдди сейчас успешный повар в лучшем ресторане Парижа, а его друг – фоторепортер.              Дэн озирается по сторонам и усмехается Филу, наблюдающему за ним.              – Здесь есть довольно много работ тех ребят, которые искренне считали ту специальность, на которой учились, настоящим чудом. Но хватает и таких, как эти, которые как бы выбиваются из колеи. И все равно все они, каждый из них, творили искусство, – парень необычайно серьезен и как будто сияет изнутри. Фил никогда не восхищался кем-то так сильно. – Это нормально, это здорово, это невероятно, понимаешь?              Дэн тепло улыбается и подходит к другу почти вплотную, близко-близко, так что на секунду-другую Лестер забывает дышать. Они стоят в пыльном выставочном зале, где пахнет краской и фотобумагой, клеем и немного старым металлом, и, возможно, (до конца или нет) забытыми мечтами.              Но прямо сейчас Филу кажется, будто бы он и Дэн далеко-далеко отсюда, там, где никто никогда не бывал. В каком-то неясном, неизведанном, но таком знакомом месте.              – Я думаю, это все искусство, все, что окружает нас, знаешь? – Фил едва может слышать Дэна, но он, наверное, чувствует его слова, словно они въелись ему под кожу, словно он сам состоит из них. – Все это искусство, и порой оно принимает самые причудливые формы, – все звуки почему-то куда-то исчезли и вдруг стало тихо-тихо. – Искусство – это то, что мы делаем, что бы это ни было. Это то, как мы одеваемся, то, что мы чувствуем, понимаешь? – и все слова, все мысли из головы Фила тоже исчезают, так что он может лишь едва заметно кивнуть. – Искусство – то, как ты любишь кого-то. То, что ты говоришь другим и самому себе, когда думаешь, что тебя никто не видит. Это песни, которые ты напеваешь. Слова, которые ты пишешь. Штрихи на бумаге, которые ты выводишь, рисуя что-то. Фотографии, которые ты делаешь, причем не всегда специально. Пиксели той видео-игры, в которую ты играешь. Все те места, в которых ты бываешь, пускай тебе самому они уже кажутся скучными. Это все – искусство, понимаешь? Даже мы сами. Понимаешь? И нам нельзя прекращать творить его. Если что-то заставляет чувствовать тебя живым, то нельзя бросать это. Никогда.              А потом Фил будто просыпается, выныривает из каких-то забытых глубин, из которых не должно было быть выхода. Вырывается из плена, о котором даже не подозревал. Он закрывает глаза на пару секунд, а когда снова открывает их, то смотрит на Дэна удивленно и взволнованно, но молчит.              И, спустя, кажется, огромное количество времени, Фил протягивает ладонь и берет Дэна за руку, почему-то улыбаясь.              – Я понял! – едва не кричит он. – Побежали! Нужно рассказать остальным, времени мало осталось!              Дэн прячет смущение, отворачиваясь к стенке, когда Лестер поспешно прощается с ужасно удивленной Элли и бежит по коридору, не выпуская при этом ладонь Хауэлла из своей. Вот только ужасно красные щеки и несмываемый налет нежности в глазах спрятать никак не получается.              Лили и Генри, конечно же, в «чайнике динозавра», сидят себе спокойненько и смотрят какое-то кино на ноутбуке Генри. Вернее, сидели. Пока Фил (и Дэн вдобавок) их бесцеремонно не прерывают.              Впрочем, те не очень-то и обижаются, а наоборот, слушают Фила с энтузиазмом, жадно хватая каждое его слово, пока тот озвучивает свою идею-фикс.              Дэн только и может, что слушать все это зачарованно, пытаясь удерживать свои мысли в порядке, пока его руку все так же обхватывает ладонь Фила. Честно говоря, у него не очень хорошо получается.              – Окей, – говорит Лили минут через пятнадцать, когда все планы действий продуманы и составлены, задачи намечены, а вопросы решены.              Фил осматривает комнату, едва заметно улыбаясь самому себе. Волосы Генри совершенно растрепаны, потому что парень то и дело ерошит их ладонью, напоминая маленький кусочек облачка. У Лили в волосах, наверное, с полдюжины карандашей, которыми она закрепляет прическу. Дэн все еще взволнован, но во взгляде вернулась та решительность, которая так поразила Лестера еще на выставке. Сам Фил задумчив и серьезен, немного боится, но он точно уверен, что они поступают правильно.              – Давайте сделаем это.       

☆

      

      Кто-то принес на конкурс огромный акант в пластиковом горшочке, поставил его прямо в углу сцены, и Филу правда хотелось бы узнать, кто это сделал, и серьезно с этим кем-то поговорить, но сейчас он слишком волнуется, чтобы думать о чем-то другом, кроме как приближающемся выступлении. Ребята сейчас проверяют последние детали, но Фил сбежал от них, воспользовавшись всеобщей суетой, и вот теперь стоит возле занавеса, задумчиво (или бездумно) глядя в заполняющийся зал.              – Все будет в порядке, – слышит он чей-то голос, уютный и теплый, будто стеганое одеяло. И это, конечно же, Дэн. Фил заглядывает ему в глаза и понимает, что тот испуган и взволнован не меньше, чем он, но все равно пытается утешить Лестера, пусть и сам не верит в то, что говорит.              И Фил понимает, что иногда это единственный способ, правильный путь и нужное решение. Иногда стоит соврать и поверить в это вранье, чтобы жить стало немного легче.              – Все будет в порядке, – повторяет Фил и мягко улыбается одними глазами, а потом снова смотрит в зал. Когда Дэн невесомо сжимает его ладонь своей, он ничего не говорит, только сам чуть сильнее сжимает руку парня, так что они молча стоят, выглядывая из-за тяжелого занавеса и стараясь поверить в то, что их жизнь все еще такая же, какой и была. Что мир стоит на месте и не изменится еще долго-долго.              Они выступают последними, и ведущий выглядит слишком удивленным, когда в списке участников конкурса нет какой-то одной фамилии от чайного клуба, зато есть целых четыре. Лили на негнущихся ногах подходит к микрофону, и Фил может только догадываться, что сейчас она чувствует. Генри хлопает по плечу сначала Дэна, шепча ему на ухо какие-то подбадривающие слова, а потом и Фила, который слышит от него «мы справимся» и слабо улыбается. Дэн стоит у самого края сцены, такой маленький и беззащитный со своим синтезатором против огромной толпы зрителей, жюри и других конкурсантов. Он сегодня выпрямил волосы, потому что боялся, что с кудряшками будет выглядеть глупо, и Филу хочется обнять его, прижать к себе и бесконечно шептать ему, насколько он чудесный.              Но зажигаются софиты, и приходится выбросить из головы все посторонние мысли, унять подступающую тошноту и попытаться настроиться на нужный мотив.              Ну, пора.              – Когда мы узнали о конкурсе, – начинает Лу, сначала робко и неуверенно, но с каждым словом ее голос становится все сильнее и крепче, она словно оживает, восстает из пепла, будто феникс, – мы все были очень взволнованны и рады, но потом начали спорить и ссориться. Мы не могли выяснить, чья же работа заслуживает звания «произведение искусства», и кто из нас может представлять наш клуб на этой сцене. Мы ругались долго, но так и не пришли к согласию. Не потому, что кто-то лучше, а кто-то хуже, даже не потому, что все одинаковые. Нет.              Лили внимательно смотрит на окружающих людей, которые, притихнув, кажется, даже перестали дышать.              – Просто все мы разные. Фил любит рисовать, Генри – фотографировать. Дэну нравится сочинять новую музыку, мне же по душе писать, потому что я не смыслю без этого свою жизнь. Мы не можем выбирать, кто из нас лучше и чьи работы – «искусство», потому что искусство – это все, что нас окружает, все, что мы делаем. Это мы сами.              Дэн легко опускает пальцы на клавиши и звучит музыка – гармоничная мелодия, тихая и нежная. Настоящая.              Фил, выдохнув, смотрит на Генри, когда тот включает проектор и на светлой стенке позади сцены появляются разные фотографии Гилба, одна за другой. Их сменяют рисунки самого Фила, и это так странно, и здорово, и больше трех сотен людей смотрят на их работы, и это... ох, от этого и дыхание перехватывает, и сердце бьется так, что скоро пробьет грудную клетку.              Лили начинает читать свой стих, и ее голос меняется до неузнаваемости, в нем слышится какая-то новая, ранее скрытая сила, и это завораживает, приковывает внимание. Заставляет слушать, не отрываясь, молчать и слушать, жадно глотая каждый звук.              –Могут руки людей сделать чудо любое:       И по белому полю можно выткать цветы,       И по синему небу вышить солнце златое,       Чтобы стало чуть больше на земле красоты.              Музыка Дэна ложится на стихи так просто и прекрасно, как будто они были созданы друг для друга. Фил смотрит то на крохотные, слегка пробивающиеся кудряшки парня, то на его летающие над клавишами пальцы. То на крошечные веснушки, рассыпавшиеся по всему лицу Дэна, то его лицо, будто заколдованное происходящим. Но смотрит только на Дэна, лишь на него.              – Я возьму в руки нить и простую тряпицу,       И немного фантазии и волшебства,       И сошью я такое, что вам не приснится,       Только чтобы на свете жила красота.              Лили не кричит и не поет, просто говорит в причудливом ритме, но эти слова, кажется, проникают в самую душу, потому что у Фила мурашки по коже от каждого, даже крохотного, звука. Люди в зале молчат, так что голос девушки чудным эхом отбивается от стенок зала и проникает, кажется, в каждый уголок, забивается во все щели.              Дэн стоит с закрытыми глазами, а его хрупкие тонкие пальцы быстро летают над клавишами, и Фил не может вспомнить ничего красивее этого. Генри спокойно улыбается, заметив перешептывание каких-то пятиклашек на первом ряду, и хотя по нему видно, как сильно он волнуется, он все равно держится молодцом.              Фил так гордится им. Всеми ними.              – Чтобы только сияли улыбками лица,       Только чтобы на свете жила красота.              Когда экран гаснет, а звуки музыки и голоса затихают, наступает почти что полная тишина, прерываемая разве что бешеным стуком сердца всех четырех ребят. Фил испуганно смотрит на Дэна, а тот не менее взволнованно смотрит на него. Генри ужасно растерян, а Лили смотрит в пол, как будто бы это – самое интересное, что она когда-либо видела.              А потом зал взрывается аплодисментами. Сначала тихо и медленно, будто бы робко и испуганно, а потом все сильнее и увереннее, и скоро одинокие хлопки превращаются в настоящие овации, которые чуть ли не градом накрывают друзей.              Фил поворачивается к Дэну и ярко улыбается, а тот смеется ему в ответ, а потом они почти что бегут друг к другу, и это кажется вечностью, хотя их разделяет всего какие-то пара метров сцены. Когда они оказываются совсем близко друг к другу, все как будто отходит на второй план и время останавливается, и секунду они просто молча стоят и смотрят друг на друга, не в силах оторваться.              – Привет, – мягко смеется Дэн, а Фил тяжело выдыхает и порывисто обнимает парня, прижимает его к себе и шепчет на ухо быстрое и радостное «мы сделали это!». Парень кивает и едва слышно говорит «ты молодец», выводя руками круги и странные линии на спине у Лестера. И этого всего слишком много, слишком много, и Филу кажется, что проходит так много времени, целая вечность, но на самом деле они обнимаются всего лишь незаметные пару секунд.              Лили берет Генри за руку, когда к ним четверым подходит глава жюри. Фил с Дэном отрываются друг от друга и становятся в один ряд с друзьями, ожидая реакции на их выступление.              – Очень, очень хорошо! – горячо восклицает мистер Шейнтон, заместитель директора школы. Он пожимает руки парням, а протянутую ладонь Лили галантно целует. Правда, в следующий момент девушка недовольно морщится и сама пожимает руку учителю, старательно игнорируя его удивление.              – К сожалению, – с деланным разочарованием говорит замдиректора, при этом сладенько улыбаясь. – Увы, друзья мои, увы. Вы нарушили правила всего конкурса и наплевали на регламент проведение мероприятия, подав этим ужасный пример всем остальным ученикам.              Фил и его друзья застыли, боясь даже дышать.              – К сожалению, – повторяет мистер Шейнтон, – мы не можем считать ваше выступление подходящим, потому как оно не вписывается в рамки нашего конкурса. Простите, но мы не можем допустить вас к борьбе за победу. Очень жаль, друзья, очень жаль.              Ребята спускаются со сцены, сопровождаемые разочарованными вздохами зрителей, некоторые даже выкрикивают какие-то совсем не литературные слова в адрес всего состава жюри.              – Мы все равно сделали это, – шепчет Лили, когда они дошли до помещения клуба и наконец смогли выдохнуть спокойно.              Фил кивает и улыбается, почему-то смотря только на Дэна.       – Мы сделали это, – наконец говорит Лестер и смеется. Потому что это даже не важно, выиграли они или проиграли, важно то, что они сказали то, что хотели.       

☆

      

      Ветер слабый, всего-то слегка волнует гладь почти что прозрачного озера. У Фила немного замерзли руки, но он все равно улыбается, потому что ему вообще-то совсем не холодно. Дэн молча пьет чай и время от времени поправляет на плечах пальто Фила, которое ему все же великовато.              Им обоим нет дела до этого.              – Ты снова прогуливаешь историю, – скорее констатирует, чем спрашивает Фил, и Хауэлл улыбается, а на его щеках появляются милые ямочки.              – Ты снова прогуливаешь ее вместе со мной, – отвечает парень, и они оба знают, что это не совсем правда. Фил прогуливает урок, чтобы выпить чая возле озера только ради Дэна, а тот – ради Лестера. Они не говорят об этом вслух, потому что, возможно, еще не готовы произнести это.              – Знаешь, мне очень понравился твой чай, – прерывает тишину Фил, и Дэн слегка улыбается краешком губ, а когда он поворачивается к другу, Лестер замечает, что глаза того светятся причудливыми огоньками.              – Послушай… – внезапно становится серьезнее Хауэлл и отводит глаза, будто боясь смотреть на Фила. Тот неотрывно глядит на него, затаив дыхание. – Я хочу сказать тебе что-то очень важное, и это правда… очень… я хочу, чтобы ты знал это, хорошо?              Фил кивает и невесомо касается пальцами ладони друга, будто бы пытаясь его успокоить. Дэн слегка тянется навстречу прикосновениям, но все еще смотрит на деревья, на озеро, на свою чашку с давно остывшим чаем, на кружащих в небе чаек. Когда он все же решается и смотрит парню напротив прямо в глаза, он не находит там осуждения, которое боялся увидеть больше всего. Там только невероятная, безмерная нежность и немного удивления.              Дэн слабо, но решительно улыбается.              – Ты должен знать это, потому что это очень важно, – Фил медленно кивает, не в силах оторвать взгляда от друга. – Жизнь состоит из множества самых разных вещей, событий и явлений. Они бывают хорошими и веселыми, плохими, грустными, иногда совсем глупыми и, казалось бы, не заслуживающими внимания, но по-своему прекрасными. Искусство – по-настоящему важная часть жизни, даже не так, это и есть жизнь, это все то, что происходит прямо сейчас. Искусство меняет жизнь и творит совершенно новую историю, которую мы знаем не со страниц учебников, а с наших собственных воспоминаний. Без творчества мир просто завянет, как простенький цветок. Искусство – это и есть сама жизнь, то, что заставляет чувствовать нас самими собой. Живыми.              Дэн снова улыбается, на этот раз легко и радостно, он смотрит на Фила так, будто бы он – наибольшее сокровище мира. Парень краснеет, но не находит в себе никаких мыслимых сил отвести глаз.              – Пожалуйста, не прекращай быть собой, Фил Лестер – говорит Дэн, и на какое-то время воцаряется тишина.              Фил ничего не говорит, потому что правда не знает, что сказать, да и потому что слова здесь лишние.              Он берет Дэна за руку, прижимает его холодную ладонь к своей теплой и переплетает их пальцы. А потом просто обнимает парня, крепко-крепко, словно не может поверить в то, что это все взаправду, что все по-настоящему.              – Спасибо, – шепчет Фил одними лишь губами, отстраняясь, и для Дэна это значит больше, чем все остальное, что когда-либо существовало.              Доносящиеся словно бы из другого мира звуки школьного звонка напоминают о том, что уроку истории конец и следующий начнется совсем скоро. Друзья синхронно вздыхают. Пора идти.              Фил порывисто вздыхает, берет в руки телефон и слегка дрожит от волнения, Он едва ли сдерживается, чтобы не бросить свою затею и не убежать, запереться на все несуществующие замки, замкнуться в себе и больше никогда об этом не вспоминать. Но решение принято и нужно следовать вперед. Фил закрывает глаза на несколько долгих секунд, а когда открывает их снова, на его лице застывает решительное выражение. Он сможет.       По памяти набирает нужный номер и прикладывает телефон к уху, бездумно слушая длинные гудки. Когда трубку наконец поднимают, Филу уже не страшно.       – Привет, мам, – говорит он, слыша удивленное «алло» на том конце провода. – Прости, что отвлекаю тебя, но мне нужно кое-что тебе сказать.       На какое-то время воцаряется тишина, но потом слышится раздраженное:       – Ну, чего тебе?       Фил тяжело выдыхает.       – Я просто хотел сказать тебе, что (хочешь ты этого или нет) я собираюсь закончить эту школу. Ты думаешь, что я сломаюсь и скоро вернусь, испуганный проблемами и неудачами. Но это не так. Я стану настоящим художником, с твоей поддержкой или без нее.       В трубке ничего не слышно, но Фил даже и не надеялся услышать ответ.       – Пока, мам, – шепчет парень и нажимает на «закончить разговор», а потом устало падает на кровать.              – У меня есть кое-что для тебя, кстати, – слегка неловко говорит Хауэлл, пытаясь найти что-то в карманах куртки. Наконец взгляду Фила, который уже сгорал от любопытства, предстает небольшой сверток. Дэн, безуспешно пытаясь спрятать покрасневшие щеки, бормочет что-то себе под нос, настолько тихо, что невозможно разобрать ни слова.              – Что это? – осторожно интересуется Лестер, но Дэн лишь загадочно улыбается.              – Сам посмотри, – только и слышит от него в ответ Фил, который не может сдержать улыбки.              – Увидимся в школе, – как-то очень суетливо говорит Дэн и потихоньку начинает шагать к зданию школы, оставляя потрясенного друга наедине со странным предметом. – У нас совместный английский, так что не опаздывай!              Лестер может только удивляться тому, что происходит. Он медленно открывает блестящий сверток и на секунду теряет дар речи.              В пакете из серебряной бумаги маленькая сиреневая фиалка в крохотном цветочном горшке.              И Фил правда не знает, что чувствовать.