Casting Moonshadows

Жизнь без друга – это смерть без свидетеля (Испанская пословица)

РЕМУС: Ремуса буквально трясло, когда он лежал в кровати той ночью за закрытыми шторами. Он слышал, как другие зашли и готовились ко сну. Они пререкались, возились, Блэк и Поттер даже сымпровизировали бой на подушках, но казалось, они пытаются говорить настолько тихо, насколько можно было бы ожидать от одиннадцатилетних мальчишек. Он думал, было ли это потому, что они считали, что он спит. Это была их попытка быть вежливыми? Мысли Ремуса вернулись снова к разговору, который он подслушал между мальчиками раннее этим вечером. В общей гостиной было достаточно шумно, но благодаря чувствительному слуху оборотня он уловил каждое слово. Он не был уверен в том, что он чувствовал. Сначала было больно и горько от того, что мальчики говорили насчет его неспособности заводить друзей. Он хотел убежать подальше или заорать на них, и в то же время он отчаянно хотел услышать еще о том, что же он делал неправильно по отношению к другим людям. Фрэнк сказал, что он «славный малый», но в то же время он не хотел быть его другом. Почему? Что он мог бы сделать, чтобы стать другом Фрэнку, а не просто тем, с кем можно забавно поболтать на Чарах? Потом Сириус рассказал им о его шрамах, и вместо того, чтобы чувствовать себя обсмеянным, уязвленным и смущенным, он почувствовал, как внутри все сжалось от ужаса. Сидя в своем кресле, он ощущал их взгляды на себе. Ремус хотел знать, что они думают о его шрамах. Подозревали ли они, как он получил их? Они думали, это потому, что он оборотень? Нет, не так. Даже будучи испуганным, он понимал, что у них нет причин подозревать это. Пока что еще даже не было полной луны. При этой мысли его сердце заметно замедлилось, и его дрожь постепенно унялась. Так что же они думали? Они подозревали, что это его отец? Они не были бы далеки от истины. Многие из шрамов были делом рук именно отца. Или они думали, что он это сделал сам с собой? Это ли, что имел в виду Сириус, говоря, что он «сумасшедший»? Поэтому они оставили его в покое? Потому что решили, что они окончательно доведут его и он в конце-концов убьет себя? Неважно, насколько несчастным Ремус был в своей жизни, он никогда не думал о самоубийстве. Он не знал, было ли это естественным инстинктом выживания волка или же это было что-то, что касалось его человеческой части. Был ли это его Внутренний Мародер, который, после всей боли и всех ран, оставался где-то на заднем фоне и продолжал смеяться над его маленькими жизненными абсурдностями и придумывать новые озорные планы? Свет выключился. Другие еще перешептывались некоторое время перед тем, как угомониться. Его чуткий слух распознавал звук дыхания каждого. Он совершенно не чувствовал себя уставшим. Он сменил положение и перекатился на живот, надеясь, что так будет удобнее. «…И я увидел там шрамы. Круглые и блестящие, как от ожогов, и другие, как от ран…» Он перевернулся на бок и уставился в темноту. «…Ты все же должен признать, что с ним что-то не так…» Он откинул одеяла, чувствуя жар, затем снова натянул их на себя обратно на случай, если кто-то посмотрит на него. Если его пижама задерется во сне, кто знает, что еще они увидят? «Мы не будем больше грубы с ним. Мы будем вежливы. Но я не буду с ним дружить». Было уже практически утро, когда Ремус смог погрузиться в беспокойный сон.

***

В течение следующей недели Ремус погряз в рутине. Компания Поттера свое слово держала. Большую часть времени они его игнорировали, но если они заговаривали с ним, то держались вежливо и на расстоянии. Иногда чувства Ремуса брали верх, и он застывал, ощущая, как один их них пялится на него, и он начинал мысленно умолять его перестать. Деля спальню с мальчиками, он также стал различать их запахи, и он знал, что, хотя Поттер и Петтигрю тоже порой смотрели, в основном это был Блэк. Он чувствовал, как эти чистые серые глаза прожигают дыру сзади его шеи, и горячо желал, чтобы одной из способностей оборотня было бы чтение мыслей. Ремус держался в стороне от них. На занятиях он старался сидеть с Фрэнком так часто, как получалось, и Фрэнк вроде не возражал, хотя никогда не делал попыток сдружиться с ним. Он и Майкл Дуглас стали хорошими приятелями и, казалось, предпочитали проводить время сами по себе. Порой Ремус задавался вопросом, не было ли это следствием того допроса, устроенным компанием Поттера, то, что Фрэнк позволял ему сидеть с ним на уроках. Поттер, Блэк и Петтигрю по-прежнему называли его Полоумным, но это больше не произносилось с той же насмешливой интонацией, как раньше. Теперь это было сродни тому, как если бы рыжую называли «Рыжая». Прозвище за очевидные характеристики. Ремус пытался не брать в голову. Он знал, что он выглядит странно, особенно когда он что-нибудь бормотал вслух волку, когда тот просыпался, но это было единственным способом его успокоить, который он нашел. Между занятиями Ремус уходил в библиотеку, чтобы делать домашнее задание. Он обнаружил, что был гораздо счастливее рядом с книгами, читая обо всех чудесных вещах, о которых, по словам отца, такое животное, как он, никогда не сможет узнать. Иногда к нему перед мысленным взором приходил смутный образ мамы, сидящей на полу в их доме, практически полностью закопавшейся в книги по зельям. Ее брови немного нахмуренные, рыжеватые волосы вокруг нее стелются прямо по полу. Он не знал, откуда приходило такое видение и было ли оно вообще реальным, но он понял, что если сидеть на полу и читать заинтриговавшую его книгу, то можно почувствовать себя к маме ближе, чем это получалось в последние года. Это было замечательное чувство: эта близость, смешанная с вызовом его отцу. Другие студенты странно косились на него, когда он сидел на полу. Повсюду в библиотеке стояли стулья и столы, и они, очевидно, не могли понять, почему он не использует их. Иногда библиотекарша, Мадам Пинс - молодая женщина с лицом, которое каждый раз сморщивалось так, словно она проглотила лимон, когда какой-нибудь студент осмеливался нарушить ее покой, – пыталась переместить его за стол, но после нескольких дней она сдалась и вроде бы смирилась с его присутствием до тех пор, пока он оставлял проходы свободными. Полная луна быстро приближалась, и Ремус чувствовал себя болезненно, к этому примешивалась тревога. В ночь полнолуния он сидел в конце стола Гриффиндора, его натянутые чувства, казалось, еще острее реагировали на серебряные тарелки даже с расстояния, и его живот урчал при мыслях о еде. Спустя время он встал и вернулся в башню Гриффиндора. Порывшись в своем сундуке, он достал верхнюю мантию и накинул ее. Он уже собирался повернуть в сторону больницы, но увидел Блэка, стоящего во входном проеме и смотрящего на него. – Куда ты собрался? Уже почти комендантский час. Ремус посмотрел вниз, перекрутив руки. – Я еду увидеть свою маму на несколько дней. Ей нехорошо. – Ты выглядишь болезненно. – Я переживаю, – это не было ложью. Блэк выглядел неуверенно, хмурясь и кусая нижнюю губу, словно он хотел сказать что-то еще, но не знал что. Наконец, он прочистил горло и сказал: – Я э… надеюсь, ей станет лучше. – Не станет. – О. Тишина стала невыносимой, и Ремус проскользнул мимо Блэка из комнаты. Он поспешил вниз по лестнице и через портретный проем. Мадам Помфри тревожно поглядела на него, когда он прибыл в больничное крыло. – Ты не очень хорошо выглядишь, дорогой. – Я всегда выгляжу так перед трансформацией, – сказал ей Ремус. Он заметил, что она беспокоится по поводу того, что за ним придется присматривать, и почувствовал укол вины. – Все в порядке. Я обычно справляюсь сам до тех пор, пока не становится совсем плохо. – Разумеется, тебе не надо будет этого делать, – мягко заявила она. – Я позабочусь о тебе. Я приду за тобой с утра. Они выбрались из замка, направляясь в сторону Гремучей Ивы, и Мадам Помфри подобрала длинную ветку по дороге. – Ты просто нажимаешь на точку на стволе, и ветки застывают на некоторое время, – сказала она, продемонстрировав. Ремус проследовал за ней по очень длинному темному туннелю, колеблющийся свет от ее волшебной палочки был единственным источником освещения. Наконец, они подошли к двери, которая открывалась в грязный, заколоченный досками дом, который трещал и скрипел на ветру. – Визжащая Хижина, – проинформировала его Мадам Помфри. – Она стояла тут в течение нескольких лет, про нее говорят, что она полна призраков. Это значит, что никто не придет и не будет проверять, если они услышат, что ты… э… наделаешь шуму. – Буду выть, – добавил Ремус. – Э…да. – Мой отец просто накладывал заглушающие чары на мою комнату. – Он оставлял тебя в твоей комнате? Что, если бы ты вырвался? – она выглядела довольно шокированной. – Моя комната в подвале. Стены толстые, и там нет окон. Я бы не вырвался. По некоторым причинам, которых Ремус не мог понять, она по-прежнему не выглядела удовлетворенной новостями. По факту, она выглядела еще более взволнованной. Старая деревянная лестница вела в пыльную спальню, скудно обставленную сломанной мебелью. Там стояла изъеденная молью кровать. Хотя на ней были новые простыни, и Мадам Помфри сказала, что он может прилечь на них. Ремус почувствовал, как кости начали ныть, так как луна подходила ближе. Он неловко сменил позу. – Я думаю, вам пора уходить, – смущенно сказал он. – О да, разумеется! – выглядя встревоженно, Мадам Помфри поспешила из комнаты и вниз по лестнице. Интересно, правда ли здесь есть приведения, подумал Ремус, снимая одежду, чтобы не порвать ее. Забравшись через боль на шаткое кресло, он положил ее сверху на шкаф. Дом был темным, его наполняли звуки ударов и скрипа из-за ветра. Что ж, даже если и есть, то думаю, что ничто не может быть страшнее, чем то, чем я стану через пару минут. Он спустился с кресла и забрался на кровать, радуясь, что новые простыни и подушки были красного цвета Гриффиндора. Они помогли ему почувствовать себя смелее. Наверху на стене было маленькое окошко, и он смотрел через него, как поднимается луна. Ремус знал, что должен был уже привыкнуть к боли к этому моменту, но он никогда не мог удержаться от криков в агонии, пока его кости буквально ломались пополам и перестраивались, превращая его скелет в другую форму. Его кожа словно кипела и плавилась, и преобразовывалась, растягиваясь по новым конечностям до тех пор, пока ему не начинало казаться, что она вот-вот треснет от давления. Его челюсть горела и трещала, удлиняясь, и он ощущал вкус крови, когда острые зубы прорезались через десна. Он все время кричал; кричал и кричал, пока крики не превратились в вой, а затем – в скуление. После этого, волк брал верх, и часть Ремуса отвергалась, и человек в нем забирался в даль его разума, прячась, пока монстр рвал и метал внутри его новой клетки.

***

Он проснулся и обнаружил себя лежащим на обшарпанном деревянном полу, спиной к шкафу. Он открыл глаза и попытался двинуться. Каждая из его конечностей жестоко запротестовала, его руки по бокам были теплыми и влажными, они были все покрыты кровью и потом. Он принял полусидячую позу и посмотрел вниз. Его сердце ухнуло вниз. Это была очень плохая ночь. Его грудь, руки и ноги были изгрызены и все в крови. Волку не понравилась его новая клетка. Осмотрев комнату, Ремус почувствовал себя неважно, глядя на хаос. Покрывало красного цвета Гриффиндора было изорвано в клочья и лежало на полу. Каждый кусочек мебели был искусан и сломан, шаткое кресло, на котором он стоял ночью, было теперь не более, чем щепками. Все было испачкано кровью, и некоторые стены были обрызганы мочой, где волк, недовольный своим новым окружением, пометил свою территорию. Это было ужасно и постыдно. Он не хотел, чтобы Мадам Помфри пришла и увидела, что он сделал с домом, который они предоставили ему. Изо всех сил постаравшись встать на колени, Ремус попытался немного поправить мебель. Он схватил лоскуты порванного покрывала и сделал попытку вытереть самые ужасные участки, покрытые кровью, но только лишь с успехом размазал ее еще сильнее. Не было и речи о том, чтобы он смог сам достать свою одежду, и он почувствовал, как слезы отчаяния и унижения покатились вниз по щекам, когда он услышал шаги на лестнице. – Дорогой Мерлин! – Мадам Помфри, казалось, потеряла дар речи, открыв дверь в комнату. Ремус видел, как ее глаза пробежались по разводам крови и сломанной мебели, пока, наконец, не остановились на нем, сидевшем среди разорванных тряпок, плачущем и нагом. – Простите, простите! – всхлипнул он. – Я не хотел… – Ох, Ремус, – внезапно она опустилась на колени возле него, поднеся бережно свои руки к его ранам. – Конечно, нет, милый. Никому нет дела до дома. Я просто волнуюсь о тебе. Я никогда не видела ничего ужаснее, происходящего с ребенком. Затем появилась ее волшебная палочка и прикоснулась к царапинам и глубоким ранам. Кровь немного остановилась, и раны начали заживать. – Я бы спросила, всегда ли так, но судя по твоим шрамам, ответ мне не понравится. – Не всегда, – сказал Ремус, шмыгая носом и чувствуя боль. Он думал о том, что она решилась коснуться его и не отпрянула от вида его уродливого тела и кровоточащих ран. – В-волку не понравился дом. Но он привыкнет. Иногда бывает хуже. Он почувствовал себя смущенным, когда ее волшебная палочка переместилась ниже к кровоточащим укусам на его животе. – Я н-не смог достать свою о-одежду, – он указал на сверток, лежащий сверху на шкафу. Мадам Помфри улыбнулась ему. – Рассудительный мальчик, убрал ее подальше. Accio одежда! Она поймала призванную одежду и аккуратно помогла ему встать, укутав его уличной мантией и прикрыв его тело. – Сейчас самое время, я думаю. Никто не проснулся еще. Слишком рано. Вместе они, покачиваясь, преодолели туннель, Ремус в основном облокачивался на медсестру. Они прошли, как можно быстрее, через поле перед школой и по ней самой в Больничное Крыло. Затем, после водоворота заботливых слов, теплой воды, зелий и заклинаний, Ремус оказался в кровати подальше от главного входа, чувствуя себя теплее и защищеннее, чем когда-либо. Неспешно сквозь туман зелий от боли он думал, было бы хоть немножко похоже на это, если бы его мама была жива во время его трансформаций. Должно быть, одно из зелий было усыпляющим, потому что Ремус ощутил, как его веки тяжело опустились, и он с готовностью провалился в беспамятство.