Casting Moonshadows

Насилие над ребенком бросает тень длиною в жизнь (Херберт Уорд)

РЕМУС: Ремус был рад тому, что смог найти пустое купе сразу же, как только он сел на поезд на платформе 9 ¾ . Последние несколько дней жар только усиливался, а вместе с тем сознание оставалось мутным и спутанным. Воспаленный ожог не заживал, несмотря на присланное Фрэнком зелье. Он беспокоился, что придется идти в Больничное Крыло. С последней луны прошло две недели, и мадам Помфри будет трудно убедить в том, что причиной полуовальных ожогов, покрывавших все его тело, является именно трансформация. Он положил руку на то место, где под одеждой горел ожог. От прикосновения он неприятно запульсировал, и Ремус, почувствовав тяжесть в голове, прислонил ее к холодному окну. Было не так плохо, когда он лежал молча и неподвижно в своей комнате дома. Казалось, из-за движений стало только хуже. Как только поезд тронулся со станции, пара первогодок появились в дверях его купе, но Ремус огрызнулся на них, и те, вскрикнув, убежали. Он подавил внутри себя волка и упал обратно на свое место. До станции Хогсмид ехать было далеко. Хотя благодаря дикости волка, сидящего внутри него, у него получилось отвоевать себе купе, движение поезда заставляло его чувствовать себя все болезненнее и тошнотворнее. У него даже не получилось отвлечься новым журналом, потому что не было сил сфокусироваться. Когда поезд наконец прибыл на станцию Хогсмид, казалось, прошло несколько дней настоящей пытки, нежели просто несколько часов. Ремус пошатывающейся походкой вышел наружу, радуясь, что не надо тащить свои вещи, поскольку домашние эльфы сами поднимут его чемодан в спальню. Он залез в ближайшую карету, проигнорировав тянущих ее ужасных созданий, похожих на лошадей. Он поднял голову, чтобы посмотреть, кто еще был в купе, и застонал, когда встретился с настороженными взглядами своих соседей по комнате. – Кто сказал, что ты можешь сидеть с нами, Люпин? – требовательно спросил Питтегрю. Ремус как в тумане уставился на того, в то время как Поттер ткнул мальчика в ребра и выразительно переглянулся с Блэком, который, вдруг осознал Ремус, сидел прямо рядом с ним. Не имея сил вступать в спор, Ремус вздохнул и поднялся, чтобы уйти в другую карету. Когда чья-то рука схватила его, останавливая, он подпрыгнул от неожиданности. Он медленно проследил линию руки и обнаружил лицо Блэка. И увидел, как глаза того расширились. – Черт возьми, приятель, – сказал Блэк, всматриваясь в него сквозь полумрак кареты. – Ты выглядишь, как труп. Блэк дернул его за руку, и ноги Ремуса подкосились. Он тяжело плюхнулся обратно на сидение и покрылся мурашками, когда рука прикоснулась к его липкому от пота лбу. Головокружение было столь сильным, что лица мальчиков плыли перед его взглядом, словно нечеткие колдовские фотографии. Он подумал, что, должно быть, Блэк или Поттер говорили что-то еще, но он не был уверен, потому что уши заполняло гудение. Смутно он чувствовал, как тряслась карета, преодолевая путь, и в животе закручивался тугой узел. Вокруг были слышны взволнованные, приглушенные голоса. Кто-то попытался немного раскрыть его мантии, но вероятно, Ремус ударил по рукам в ответ, однако в этом он тоже не был уверен. Затем тряска прекратилась и открылась дверь. Кто-то взял его под руки и помог выйти из кареты, но этот кто-то случайно коснулся одного из ожогов и эта боль стала последней каплей. Чернота поглотила его.

***

Ремус медленно пришел в сознание. Ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что он в Больничном Крыле. Его острое обоняние тут же учуяло стерильный запах чистых простыней, мытых полов и целебных зелий. Кто-то – Мадам Помфри, догадался он, – снял с него мантии и рубашку и теперь натирал чем-то очень холодным воспалившийся ожог на его животе. Прохлада и одновременно боль заставили его напрячься, но он не подал ни звука и не открыл глаза. Он услышал, как она пробормотала заклинание себе под нос, и постепенно жгучая, пульсирующая боль, терзавшая его неделями, начала проходить. Не удержавшись, он содрогнулся от облегчения. – Мистер Люпин? Ремус? Нехотя, Ремус открыл глаза и посмотрел вверх на ее размытую фигуру. Он осознал, что находится в кровати в основной палате Больничного Крыла, а не в той потайной комнате, в которой он обычно оставался после своих трансформаций. – Кто сделал это с тобой? Я знаю, это ожоги от серебра. Даже пребывая в сонно-туманном состоянии сознания, Ремус знал, что он не может сказать ей правду. Она не поймет. Не поймет, что его отец делает это для того, чтобы не допустить его превращения в животное, которым пытался его сделать волк. Поток мыслей проносился в его голове, когда он отчаянно пытался найти нормальное объяснение. – Ремус? Поговори со мной, пожалуйста. Кто это сделал? – Люди. Там, где я живу. Его голос был странным. Скрипучим и сухим, похожим на голос старика. – Кто, Ремус? – Люди, которые знают, что я о-о-оборотень. Было странно от того, как сложно было произносить это слово вслух. – Взрослые? Ее голос был обманчиво нежным, но Ремус уловил явный поток гнева в нем. По какой-то причине, это вызвало у него ощущение тепла внутри. Это было впервые с момента смерти его мамы, когда кто-то злился в его защиту. Его отец обычно был зол на него. – Да. Не нужно показывать ей, что я слаб. – Кто? Ремус закрыл глаза, не дав ответа. – Почему твой отец не делает ничего, чтобы тебе помочь? – Я скрыл это от него. – Почему? – Я не хотел, чтобы он б-беспокоился. Я думал, что он будет переживать. – Это нелепо! Ты представляешь, как много яда попало в твой организм от этого заражения? Если бы те ребята не принесли бы тебя сюда, тебе было бы только хуже. Как твой отец не замечал этого? – Его не было дома. Ремус был в отчаянии. – Ох, Ремус...– она наклонилась и осторожно положила ему руку на лоб, не давая ему поднять голову. – Я не злюсь на тебя, дорогой, но это ведь бесчеловечно. Это насилие. Ремус резко вздрогнул от последнего слова. – Скажи мне, кто это сделал? – Я не знаю! Н-не зн-наю! Я не видел их лиц. Она молчала. Она снова взяла банку с лосьоном и начала намазывать его на небольшие ожоги, которые усеивали его тело. – Как долго, Ремус? – Что? – Как долго они причиняли тебе боль? Не думай, что я не вижу, что некоторые ожоги старые. Я должна была заметить это раньше. Ремус не ответил. Он не мог придумать нормальную историю, и его голова начала снова кружиться. – Ремус? Белый потолок начал сливаться с серыми, каменными стенами. Ремус моргнул, и все потемнело. Мадам Помфри вздохнула, и он перевел взгляд на свое тело, когда она снова начала касаться краев ожога. Это выглядело отвратительно. Она начала промывать его, и сейчас он выглядел как кровавый кратер. Одно из ее движений вызвало целую цепочку жгучей боли, которая пронеслась по его телу, до груди и до бедер. Не в силах сдержаться, он издал громкий, волчий визг боли. Как только он услышал его, он тут же замер, ожидая наказания. – Извини, дорогой, – прошептала она, явно думая, что его реакция была больше из-за боли, чем из-за страха. – Понимаю, что это больно, но мне нужно убедиться, что все чисто. Думаю, тебе нужно будет остаться здесь на несколько дней. – Но Распределение... – Оно давно закончилось. Вы некоторое время были без сознания, Мистер Люпин. Блэку и Поттеру потребовались усилия, чтобы принести вас сюда и Петтигрю, который держал двери. Ремус не мог понять, что думает на этот счет. Он помнил, как Петтигрю называл его Полоумным и руку Блэка на своей руке. – Выпей это. Он послушно принял зелье от боли, которое ему дала Мадам Помфри. Постепенно, стены опять начали становится нечеткими, и он уснул.

***

Он снова проснулся, чувствуя, что кто-то смотрит на него. Год совместного проживания в общей спальне позволил ему определить, кто это был, по запаху – утонченная смесь качественной ткани, пряный цитрус дорогого шампуня и синевато-серый запах приближающегося дождя со штормом. Все это, вероятно, принадлежало Блэку. Ремус тяжело вздохнул, открыл глаза и повернулся лицом к запаху. Блэк стоял рядом с ним, держа руки в карманах мантии. На его красивом и аристократичном лице было непривычно серьезное выражение. Без своей постоянной озорной усмешки на лице, он выглядел старше. Ремус отвел взгляд от этих серых глаз и посмотрел на свою грудь, проверяя, одела ли его Мадам Помфри в больничную одежду, чтобы прикрыть его раны и шрамы. – Все в порядке, я не вижу их, – сказал Блэк. – Что? – Ремус старался, чтобы его голос звучал как можно более пустым и неприветливым. Это даже и не был вопрос. – Твои шрамы, – ответил Блэк, без тени неловкости. – Я не вижу их, но знаю, что они есть. Ты чуть не откусил мне пальцы, когда я пытался развязать твою мантию, чтобы тебе было легче дышать. Ремус понятия не имел, как реагировать на эту ситуацию. Было неловко, но в то же время необъяснимо заманчиво. У него был нормальный разговор с человеком его возраста и слово "чокнутый" еще ни разу не использовалось в нем. – Я не знаю, что ты имеешь ввиду под ш-шрамами. – Черта с два, не знаешь! Прежде чем Ремус смог среагировать, Блэк потянулся к Ремусу и отдернул его рукав, обнажая шрамы на его руке. Скомканная ткань задела один из ожогов, и Ремус захныкал от боли. Он выдернул руку из-под схватки Блэка и опустил рукав. – Извини. Впервые за все время Ремус подумал, что Блэк возможно действительно извинялся. – Я не хотел делать тебе больно. Но я знаю про шрамы. Что говорит Мадам Помфри насчет этого, м? Она знает, кто это делает с тобой? – Не то, что ты предполагаешь, – ответил Ремус, немного съежившись. Все хорошие чувства испарились, и он хотел, чтобы Блэк ушел. – Она знает, что это твой отец? Если бы он использовал слово 'насилие', Ремус, возможно, смог бы полностью отказаться от своих слов. Даже понимание того, что это было для его же блага, не отменяло того факта, что тот, кто причинял ему боль, был его отец. – Ты ничего не знаешь о моем отце, – рявкнул он. – Он хочет для меня только лучшего. Оставь меня в покое! – Я задел тебя за живое, – отметил Блэк, наклонив голову так, что его волнистые черные волосы задели его плечо. – Ты ничего не знаешь. – Я уверен, что видел, как он прислонил что-то к твоей руке на станции. И знаю, что тебе было так больно, что ты прокусил свою губу. Ремус почувствовал, будто его ударили в живот. – Ты ошибаешься! – закричал он хриплым и протестующим голосом. – Ты ошибаешься! Ужас и страх, которые отхватили его, дали ему сил принять сидячее положение в кровати, его руки сжались в кулаки, губы обнажили зубы. Блэк сделал шаг назад, испугавшись. – УБИРАЙСЯ! Блэк мигом удалился из больничного крыла, в то время как Мадам Помфри выскочила из своего кабинета. Ремус откинулся на кровать, ощущая себя полностью истощенным.

***

2 сентября Дорогая Минерва, Я должна поговорить с тобой относительно Ремуса Люпина. Я беспокоюсь, что кто-то дома причиняет ему боль. Намеки, которые он неосознанно делал, зародили во мне подозрение, что это может быть его отец, но он яростно отрицает это и утверждает, что это другие взрослые, которые знают, что он оборотень. Я очень переживаю за его здоровье – и психическое, и физическое. Пожалуйста, зайди в Больничное Крыло при первой же возможности, чтобы мы могли обсудить это. Поппи