И мило, и не очень

Питер Паркер не особо-то много понимал в человеческих любовных делишках, да и во взаимоотношениях вообще. Так, например, он был искренне уверен, что с Уэйдом Уилсоном, внезапным соседом через пару домов, они друзья. Хорошие друзья. Ну, знаете, вроде тех, что запросто могут допоздна сидеть перед телеком и грызть чипсы, потом уснуть, закинув друг на друга ноги, вроде тех, у которых на пиво и кино общий бюджет, ну и тех, которые иногда позволяют себе шутить о себе, как об образцовой семейной паре. Питер в этом был уверен, и шутки Уилсона про «Netflix and chill» понимал исключительно в вертикальной трактовке. Почему-то глядя на Уэйда, двухметрового детину лет где-то в районе тридцати, прямого, как палка, и простого, как дважды два, иных мыслей в свою голову Питер и не допускал. Так было ровно до тех пор, пока Уэйд, очевидно, понимавший их дружеские отношения несколько иначе, затащив Питера на последний ряд кинотеатра, не совершил первую попытку к пересмотру их взаимоотношений в пользу дружбы не только душевной, но и организменной. Что это было, Питер так и не понял, но больше всего это было похоже на «потрогал ртом». Потому что попытка поцелуя вышла крайне, крайне неудачной — в самый ответственный момент на кинозал обрушился сокрушительный скример, да такой, что Питер аж на кресле подскочил — если не от страха, то от неожиданности. И когда сразу после моментного испуга лица Питера что-то коснулось, подозрительно теплое и живое… В общем, сперва было страшно до усрачки, потом была краткая перезагрузка, затем осознание произошедшего — и Уэйд вовремя захлопнул Паркеру рот широкой ладонью, буркнув что-то вроде «Не шуми, тут люди кино смотрят». Это был провал, и чувство стыда почему-то испытывал Питер, ведь Уэйд, кажется, стыдиться не умел по природе своей. Долгое и мучительное принятие внезапной телесности их дружбы Питер пропустил, и как-то вполне естественно для себя пришел к выводу, что ничего, в общем-то, в этом страшного и ужасного нет. Ну, знаете, некоторые по дружбе и вовсе трахаются, а тут всего лишь ртом потрогали. Вторая попытка тоже не задалась — конфуз, пожалуй, случился даже больший, хоть на этот раз Питер даже готов был признать за собой некоторую готовность к подобного рода действиям. Любовь нечаянно нагрянула на эскалаторе, и пик решимости пришелся как раз на последние перед неподвижным полом ступеньки. Поцелуя вновь не произошло, зато получилось болезненно удариться зубами, да еще и получить опухшую верхнюю губу на полчаса. От третьей в своей жизни попытки первого поцелуя Паркер открещивался, как мог, здраво рассудив, что дружится им и так неплохо, а обмениваться слюнями и микрофлорой — вполне себе опционально и не обязательно. Но Уэйд так, видимо, не считал, а идеей дружбы организмами проникся. В конечном итоге это ожидаемо не привело к поцелую в том виде, в каком ему должно быть — Уилсон легких путей таки не искал, и воспылал решимостью в вагоне метро. И, разумеется, вагон не могло не тряхнуть, в результате чего сперва Уэйд приложился лбом о поручень, а затем, уже «на излете», едва ли не случайно, а оттого крайне целомудренно чмокнул Паркера в висок. Шишка на и без того внушительном лбу Уилсона была немаленькая, но романтический настрой из головы его таки не вышибло. В четвертый раз Питер ожидал разве что падения метеорита или пришествия инопланетян непосредственно в его комнату, куда до этого заблаговременно (через окно, правда) явился Уэйд. И пришествие случилось — в роли инопланетных захватчиков появилась тётя Мэй, на пару секунд приоткрывшая чудом не закрытую дверь, и с громкими извинениями её тут же захлопнувшая. Надо думать, что зрелище было колоритным — смутно знакомый мужчина, тянущий руки и все, что можно тянуть, к любимому племяннику, и собственно племянник, воодушевленный донельзя, а потом почему-то крайне разочарованный. В пятый раз — у Уилсона дома, как раз при вечернем просмотре чего-то в меру занимательного, Паркер чихнул ровно в тот самый момент, когда Уэйд наклонился было к его лицу со вполне ясными намерениями. Внезапно чихнул, даже для самого себя неожиданно. Уэйд скорчил недовольную морду. — Нет, так не пойдет, — заявил Уэйд, когда Питер прочихался. — Ну не судьба, — самому Питеру было смешно. — Я эту судьбу знаешь, на каком месте вертел? Значит, делаем так, — Уэйд решительно ткнул в кнопку выключения на пульте от телевизора. — Телефон свой давай сюда. Давай-давай! — Уэйд решительно, не дожидаясь, пока Питер сообразит, что вообще делается, вытащил телефон из кармана его джинсов, и убрал вместе со своим куда подальше, аж на журнальный стол, где обычно стояла пепельница и початая бутылка чего-нибудь. И чипсы. — Очки снимай. Ну снимай, очки же, а не трусы. Чихать, блевать, в туалет тебе не хочется? — Нет, — Питер ожидаемо смутился, отчего бесцельно вертел очки в руках. — Тогда начнем, пожалуй, — Уэйд без лишней скромности подсел вплотную к Питеру и охватил ладонями его шею, чуть поглаживая большими пальцами, — возражения принимаются. Возражать будешь? — Не буду. — Чудно, — левую руку все так же (кажись, для верности, чтоб не убежал) удерживая на шее Питера, правую Уилсон переместил к его лицу, и, как мог более бережно и даже с претензией на нежность коснулся его щеки, большим пальцем повторил контур его губ и затем для чего-то слегка надавил на подбородок, чуть приопуская вниз. — Вот сейчас постарайся не чихать и вообще ничего не делать, глаза закрой, сиди спокойно. Спокойно, говорю тебе! — Питер чуть дернулся от неожиданности, ощутив так близко к своему лицу чужое дыхание, и Уэйд едва сам от него не отскочил, наученный горьким опытом. — Все, сижу, спокойно сижу, не зли… — Питер не договорил, потому как поцелуй наконец случился. Это было… не неожиданно, не больно, как на эскалаторе, не страшно, как в кино, и вообще довольно приятно — кто б мог подумать, что такой громила, как Уэйд, способен к совершенно легким, почти невинным и едва ли не нежным поцелуям. Что делать, Питер понятия не имел, но происходящим был доволен. — Ну, для первого раза, да еще и с шестой попытки — неплохо! — так заявил Уэйд. А потом где-то под коленом Питера хрустнули его же очки.