И мило, и не очень

Питер Паркер вообще-то медбратом не был. Но Уэйд Уилсон, наскребая на своё лицо приключений и крепких ударов, об этом почему-то забывал. Зато не забыл однажды прихватить откуда-то полный набор всякой всячины в аптечку, а потом даже иглодержатель и одноразовые иглы с шовным материалом подогнал. Питер тогда очень долго и громко матерился и наотрез отказался даже прикасаться к этому. И вот сейчас Уэйд снова сидел перед Питером на кухонном столе, по-детски болтая ногами, пока Питер стирал салфетками кровь с его лица, обильно натёкшую из разбитой брови. Небольшой шов наверняка был нужен, но шить раны Питер не умел, поэтому надеялся, что и на этот раз заживет, как на собаке. — Как на этот раз? — уже выкинув окровавленные салфетки и упаковки от пластыря, а ненавистную аптечку закинув в ящик, Питер наконец заговорил. Вообще после подобных явлений он говорить с Уэйдом не любил — наглая его рожа бесила Питера своей беззаботностью и полным отсутствием какого-либо сожаления и раскаяния. — Сказал одному еблану, что он еблан. И ведь прав был. Смотри, что этот еблан наделал! — Уэйд тронул отекающую и синеющую скулу. «Хрен знает, вроде бы не сломал», — так Питер сказал, а Уэйд и поверил — в самом деле, трогать особо больно не было, так, болело, как обычный синяк. А уж как болят переломы, Уэйд знал. — Опять шрам останется. На диване сегодня спи, — Питер потёр переносицу, уставшую от очков, затем поставил греться чайник. — Что, не любишь мужиков со шрамами? — Уэйд полез обниматься, но тут же получил по рукам полотенцем. — Мужиков без мозгов не люблю. — Понял, пойду на диван от греха подальше, — Уэйд и в самом деле быстро ретировался с кухни — к телевизору, смотреть какую-нибудь научно-популярную дрянь для детей. — Ну тебе же уже за тридцать лет, до сих пор не научился язык за зубами держать? — чай в чашке уже остыл, а Питер так и не отпил ни разу, все болтая ложкой в кружке, размешивая уже давно растворившийся сахар. — Мой язык слишком хорош для этого, ты же знаешь, — перекрикивая закадровый голос, повествующий о древней панцирной рыбе, отозвался Уэйд. — Зато достаточно хорош, чтобы нести чушь и получать за это в морду, — Питер выплеснул чай в раковину, нечаянно стукнув кружкой о борт раковины. Кружка, притащенная в квартиру Уэйда из дома тети Мэй, выдерживала многое — и падения, и удары, — выдержала и на этот раз. На ней была уже немаленькая трещина, да и ручку Питер несколько раз уже приклеивал. Вообще кружки у них и другие были, разумеется, но на этой были нарисованы смешные разноцветные кошачьи морды, и она была чем-то из детства, не опошленного совместным бытом и взрослой жизнью. Рядом с раковиной, как всегда, стояла грязная посуда — не куча, но достаточно. Тарелки с обколотыми краями и хорошо так надтреснутые, такие же покоцанные кружки — Питер все никак не мог собраться и завести новую посуду, а от этого всегда с каким-то фанатизмом эту старую посуду мыл. Так, как если бы старость и изъяны можно было смыть. Шумел телевизор, шумела вода, и Питер почти уже не злился, как вдруг посуда звонко сбрякала, левую ладонь полоснуло болью, и пена в раковине порозовела. Это тарелка, давно уже треснутая, так не вовремя и так курьезно раскололась прямо в руках, и острые края крупных фарфоровых отломков неведомо как порезали руку. — Блядь! Сука! — порез, пусть неглубокий, кровил изрядно, и жгло его даже холодной водой. — Ну ты чего, посуду теперь бьешь от злости, что ли? — Уэйд пришлепал босиком на кухню. Питер только фыркнул и полез за аптечкой. — Давай, теперь моя очередь, — Уэйд отнял у Питера аптечку, а самого его усадил на кухонный стол, — Ну и тебе, видимо, тоже придется спать на диване. Жаль только, что наш не раскладывается. Но я подвинусь.