И мило, и не очень

Три года. Уже три года подряд, каждый месяц, как по расписанию, Питер трясется на автобусе, катится в окружную тюрьму — в холод, в слякоть, в жару. Придумывает, что сказать, чтобы не повторяться — от «старайся держать себя в руках», «не нарывайся», «держись» Уилсона уже тошнит. На суде Питер не был — хотел, но Уэйд сам настоял на том, чтобы его не пустили. Кто знает, будь на процессе хотя бы один свидетель защиты, может, еще года два назад Уилсон бы вышел, пусть шансов почти не было. — Привет, дружище, — в начале свидания-разговора через стеклянную перегородку и телефонную трубку — Уэйд, как всегда, бодр и даже пытается шутить, — Как там твои дела? Все еще не надоело сюда кататься? — Не надоело. Как сам? — Да стабильно, что уж… Небо в клеточку, друзья в наколочку, да ты и сам знаешь, что я тебе нового скажу? Ты хоть скучаешь там иногда? — Разве что иногда, — Питер тоже пытается шутить, улыбается. Получается плохо. — Но ты ведь скоро выйдешь, тогда совсем скучать не буду. — Про условно-досрочное что-нибудь говорят? — Говорят, что мне не светит. — Держи себя в руках, пожалуйста. — Беру себя в руки каждый день, утром — это как минимум. — Фу, Уэйд, я же серьезно. Первые полгода было легче — Уилсон тогда, кажется, еще не понял, куда вляпался, и что три года, даже за тяжкие телесные — не шутка там какая-нибудь. В его случае это было «всего три года, четыре месяца» — могло быть и больше. Но на самом деле это были «целых три года, четыре месяца», которые нужно было пережить. Иногда, за хорошее поведение, разрешали комнату для свиданий — без стекла и телефонов. Хорошее поведение Уэйду всегда давалось тяжело, в тюрьме — тем более. В такой комнате он почти не разговаривал — просто ложился всей грудью на стол, лицом вниз, прятал лицо в ладони и пытался унять дрожь в плечах. Питер только и мог, что гладить его то по отросшим, то по под корень почти сбритым волосам, оглядываясь на конвоира. Второй год прошел тяжело — Уилсон вел себя плохо, очень плохо, за это получал и дубинками, и ногами, и в изоляторе сидел, и наряды получал. Об этом он не рассказывал, а Питер догадывался — угадывал по неестественному положению плеч, по заплывшему глазу, по севшему голосу. Однажды зимой — зима была холодной — в карцере Уилсон как следует промерз, после чего влип в лазарет. О лазарете он потом рассказывал долго, и говорил только хорошее, хотя и мучился тяжелой пневмонией. Третий год пыл просто паршивым. Питеру надоело — надоело трястись в автобусе, надоело смотреть на Уилсона, через силу улыбающегося, надоело из себя слова поддержки выдавливать. — Уэйд, ты идиот. Ты… Ты просто долбоеб. — А я все думал, когда же ты скажешь. Ситуация и в самом деле была идиотская. Уилсон был обдолбан и невменяем, его случайный оппонент был бесстрашен и щедр на слова про педиков, которых господь велел убивать. Питер хватал Уэйда за руки, за одежду, но удержать не смог — тому хватило пары-другой ударов, чтобы переломать острослову ребра, так, чтобы отломки вспороли легкое, сломать со смещением верхнюю челюсть и что-то там еще, Питер не помнил. Светило до десяти с хвостом лет. Три — как подарок. Питер подумывал над переездом. Даже Мэй не отговаривала. Уехать в другой штат, уговорить Уэйда поступить хотя бы в колледж, про тюрьму забыть. — Ну какой колледж? Я считать-то умею разве что на пальцах. — Придурок. Когда пошел последний месяц, Питер места себе не находил. Он понятия не имел, что потом делать с Уэйдом. Отмыть, откормить? А что дальше? Питер знал, что из тюрьмы люди выходят, но не возвращаются. На пороге дома Питера Уилсон появился на день раньше, рано утром, в выходной. Паркер думал почему-то, что обязательно кинется к нему на шею, но просто стоял на пороге, в пижамных штанах и босой. — Ну что, мы разве не будем обмазываться счастливыми соплями и обниматься? — Придурок ты, Уилсон, ну какой же ты… сюда иди.