Семь смертных грехов Сезаре Борджиа

1501год       Ватикан умело расширял свою территорию, объясняя захват мелких герцогств Италии долгом, невыплатой дани, положенной церкви по закону. В действительности во главе многих областей стояли родственники бывших князей церкви, и им в голову не приходило, что они должны что-то Ватикану.       Семейство Борджиа стремилось объединить Италию.       Зима 1500-1501 гг выдалась холодной на Апеннинском полуострове. Снег выпадал часто. Пролежав несколько дней, таял, делая воздух влажным и пропитывая тела солдат, заставляя промерзать до костей. Промерзшими казались не только люди, но и лошади, и дома, и деревья, и, казалось, даже сам воздух. Осада цитадели Равальдино длилась четвертый месяц. По утрам туманы, возникавшие при смене погоды, давали возможность осажденным выбираться из крепости. Редко когда после такого утра не обнаруживалось несколько зарезанных ножами трупов. Еще чаще пропадала еда и вода. Запасы воды пополнить было легко, а вот с едой было очень плохо. Дороги из-за постоянной распутицы были плохими. Обозы из папской области с провизией приходили редко. Местные жители покинули близлежащие поселения ещё осенью, когда стало ясно, что войска остаются на зиму. Часть лошадей пришлось забить, чтобы они не погибли от голода. Это несколько ослабило дефицит продовольствия, но сделало войско менее маневренным.       В цитадели тоже не хватало еды и воды, там свирепствовали болезни, вызванные большим скоплением народа. Тела умерших жители крепости часто сбрасывали прямо на голову врага.       Сезаре Борджиа, гонфалоньер церкви, готовился к решающему штурму. Собственно, штурмом это можно было назвать с большим трудом, подкоп вот уже неделю был готов. Просто погода была неподходящей, и сегодня, наконец, зарядил дождь. Дождь загонял стражу на стенах цитадели под навесы, давая осаждавшим тем самым свободу передвижения без опасности получить в спину арбалетный болт и не привлекать внимания к странному передвижению в лагере под стеной.       Крепость считалась неприступной. Располагаясь на открытом месте, она имела всего один вход. Пространство вокруг крепости было абсолютно ровным, что не давало возможности незаметно подойти к стенам. В цитадели было несколько колодцев и большой запас провизии. Имелось и несколько подземных ходов за её пределы, но Сезаре за четыре месяца осады смог узнать только про один. Семья Сфорца умела хранить свои секреты. Осажденных возглавляла Екатерина Сфорца, по мужу — Екатерина де Медичи. Её муж Пьерфранческо де Медичи скончался от болезни в 1498 году. Внебрачная дочь Галлеацо Сфорца. Сезаре ещё в детстве слушал с замиранием сердца страшные рассказы о его деяниях. Закопанные живьём люди были самым безобидным из его зверств. Трудно было сказать, что там было правдой, а что вымыслом. Факт его смерти от рук собственных дворян был известен всем, так как произошло это при большом скоплении народа.       Воспользоваться этим поземным ходом не удалось. Он был завален. Тогда Сезаре и пришла идея с подкопом. Рыли на глазах у всех прямо из палатки, вынося землю по ночам. Работа длилась три месяца, дважды ход заваливало. Под один из завалов попал Миккеле. Сезаре тогда напугался, что может потерять друга. Миккеле, несмотря на его бурные возражения, был отправлен в Рим на лечение. И вот теперь работа была закончена, двое разведчиков уже побывали за стеной. План был прост. Небольшая группа проникает внутрь, перебив стражу, и открывает дверь, расположенную на воротах. Группа побольше проникает через дверь и открывает ворота. Поскольку вторжение было неожиданным, сопротивления не ожидали. Вторую группу Сезаре вел сам. В палатке было холодно, две металлические жаровни с углями совершенно не грели. Взяв в руки шёлковый стеганый дублет, Сезаре ласково погладил красного быка на золотом фоне, герб его рода, вышитый сестрой накануне похода. Перед глазами возникла картина. Его сестра плачет над могилой своего мужа Альфонса, пытается броситься туда, в яму, где лежит тело любимого. Он, как старший брат, удерживает её. Картина меняется. Лукреция машет перед ним букетиками цветов.       — Братик, ну скажи, какие лучше приколоть на волосы? Он такой красивый. Я такая счастливая. Я хочу ему нравиться. Всегда! Всегда! — и, надув губки, продолжает: — Ты меня не слушаешь!       И убегает в поисках более надёжного советника.       Другая картина. Лукреция у окна в белой вдовьей одежде. Сидит, вышивает картинку, на вышивку падают слёзы. Сезаре прерывает свои воспоминания и быстро одевается. Завернувшись в чёрный плащ, выходит в ночь.       План срабатывает без сбоя. Сегодня у него будет крыша над головой, и у его воинов тоже. К утру цитадель взята полностью, закончились бои в многочисленных коридорах и подвалах. Катерине удалось сбежать до того, как они проникли в подвал. Два дня свободы. Это обещал своим солдатам ещё при начале осады Сезаре. Ему же сейчас хочется просто спать, он покидает комнату, где его офицеры празднуют победу. Идя по коридору в поисках комнаты с хорошей кроватью, он обгоняет юношу в длинном котта с капюшоном. Резкая боль в левом боку заставляет его повернуться, и он видит, что лицо юноши закрыто маской.       Сезаре выхватывает шпагу, её рукоять влажная, испачкана в чём-то липком. Получает второй укол в правое плечо, при повороте. Наконец он просто толкает обидчика ногой. Во время падения капюшон спадает с головы. Длинные каштановые волосы рассыпаются по плечам. Сезаре срывает маску, прижимая ногой клинок шпаги противника к полу. Перед ним Катерина Сфорца.       Мужчина со всей силы бьёт каблуком сапога по руке со шпагой. Рука разжимается и клинок со звоном падает на пол. Сезаре отпихивает его ногой. Боль в боку становится всё сильней, мешает соображать. Хочется схватиться за бок, сложится пополам и выть. Превозмогая это желание, он хватает женщину и тащит в комнату, которую покинул несколько минут назад. Бросив её на кучу грязной соломы в углу комнаты, срывает с неё одежду. Она что-то кричит, кусается и царапается. Боль он уже не чувствует, возбуждение действует на него как наркотик. Крики кондотьеров, раздающиеся вокруг него, он не слышит. Он вбивается в её тело с желанием причинить как можно больше боли, унизить, просто стереть с лица земли. Он теряет сознание, не достигнув оргазма.       Сознание возвратилось внезапно, как будто кто-то резко откинул штору. Первое, что видит Сезаре, это потолок, каких он видел множество. Сначала появляется боль в боку, потом память. Осада цитадели и её взятие и уже потом ранение и изнасилование. Гвидо сидит у его кровати.       — Сколько я был без сознания? — спрашивает его Борджия.       — Трое суток, — отвечает герцог. — Ты должен это прекратить, — добавляет он.       — Что? — спрашивает Сезаре.       — Издевательство над Катериной, — отвечает Гвидо. — Я пытался. Меня не слушают. Она женщина и к тому же из знатного рода.       — Она солдат, — прерывает его Сезаре. — Она напала на меня и ранила, а если бы смогла, то убила. Я бы не сделал ей ничего плохого, сложи она оружие и сдайся в плен. Но она пробралась туда, где были одни офицеры. Я лично велел осмотреть это крыло перед тем как занять его. И выставил стражу у лестницы.       — Стражу нашли заколотой под лестницей, — сообщил Гвидо. — Ты сам не простишь себе, если допустишь её смерть, — продолжал он настаивать. — Её семья богата, пошли к ним гонца с предложением выкупа. Война — дело дорогое, и деньги пригодятся. Не верю, что священнослужитель в тебе умер.       — Где она? — спросил Сезаре.       — Недалеко, — ответил герцог.       Сезаре встал с кровати, прижимая руку к левому боку. Боль была не особо сильной, а вот голова кружилась. Гордость не позволила опереться на плечо друга. По причине этого при ходьбе он не отходил от стены. Комната, где находилась Катерина, представляла из себя что-то вроде борделя. Пахло спермой и потом. На полу на соломе сидели три женщины. Одежды на них не было, они кутались в одеяла. В комнате было чисто, камин был растоплен. Тут же стояла лохань и пара вёдер воды и даже ночной горшок. Сезаре про себя ухмыльнулся, увидев этот бордель для избранных. В дальнем углу двое занимались сексом, и на изнасилование это не походило.       Катерину он узнал сразу. Лицо её было в синяках и ссадинах и даже укусах, голова была побрита. Промелькнула мысль о сволочной природе человека и о войне. Многие из тех, кто в эти дни развлекался с Катериной, сидели на пирах с ней за одним столом, были и такие, кто при других обстоятельствах не были бы приглашены за её стол. Покинув рассадник разврата, Сезаре направился в комнату, где собирались офицеры. Он быстро отдал распоряжения поместить Катерину в отдельную комнату под охрану. Отправить гонца к её брату Джану Сфорца, герцогу Милана, с требованием выкупа. Бордель он закрывать побоялся, так как хорошо знал природу человека и не хотел лишних волнений среди офицеров, понимая, что четыре месяца осады измотали всех. Людям была нужна разрядка.       Джан Сфорца прибыл очень быстро. Сезаре подозревал, что Гвидо послал за ним, в то время когда Сезаре был в забытьи. Гвидо и вёл переговоры со Сфорца. Выкуп был заплачен. Брат Катерины вел себя спокойно, в отличие от неё самой. Он не сказал ни слова про синяки, ссадины, укусы на её лице, про то, что сестра лишилась своих волос, а только побледнел, когда увидел её. Зато она, садясь в повозку, разразилась гневной речью, в которой «гореть в аду всем Борджиа» было самым мягким из проклятий. Сезаре слушал эту пламенную речь, прячась за дверью. «Тигрица из Форли» была себе верна. Она проживет долгую жизнь, а её сына Джованни де Медичи историки назовут последним Великим итальянским гондотьером, Бонопартом XVI века. Зимой 1501 ему было меньше трех лет. Мать предусмотрительно отправила его к родне в Милан ещё до осады.

31 декабря 1502 года       Сезаре стоял над убитым им Вителлоцо Вителли. Удар кинжала был точен. Трудно промахнуться, когда твой враг спит. Миккеле стоял у другой кровати, он тоже успешно справился. Оливеротто де Фермо был мертв, задушен собственным шарфом. Гвидобальдо де Монтефельтро, Гвидо, стоял в углу комнаты в нижнем белье, бледный как сама смерть.       — Ты чудовище, — шептал он.       — А вы нет? — отвечал ему Сезаре.       — Убить людей в их собственной кровати... Подлость, — уже громче сказал Гвидо.       — А замышлять моё убийство не подлость? Пытаться продать свою родину королю Франции не подлость? Вы действительно думали, что он ограничится протекторатом и вы сохраните реальную власть? У меня ваши письма к нему, Миккеле их перехватил. Возможно, не все, но тех, что есть, вполне достаточно для смертного приговора за измену. И есть одно с ответом от него, последнее, вы его ждали, не действовали. Хотите, скажу, что он ответил? Может, вы сами догадались.       Сезаре говорил злобно, помахивая окровавленным кинжалом перед лицом человека, который был его другом.       — Это не оправдания грязному убийству, — прошептал напуганный Гвидо.       — Можешь не шептать. Не трону. Сейчас ты оденешься, сядешь на коня и уедешь из страны. У тебя три дня. Навестишь Елизавету. Потом всё дойдет до Ватикана и я не дам за твою жизнь и гроша. Так как ты думаешь, что ответил Людовик на ваше щедрое предложение? — с ухмылкой спросил Сезаре.       — Потребовал твою голову за его помощь, — шёпотом сказал Гвидо.       — Две головы. Мою и Папы. Меня бы вы просто убили, а его, наверное, отравили. Я думаю, что братья Орсини договорились бы со своим дядей кардиналом о данной услуге. Они тоже убиты. Все, кто подписывал эти письма, мертвы. Кроме тебя. Хотел бы я знать, что ты сказал о моём убийстве, не попади ко мне эти письма.       Сезаре подал Гвидо платок утереть испарину на лбу.       — Ты хотел Урбино, моё герцогство. Ты как и твой брат. Люди и их судьбы для тебя просто ступени для достижения цели, — почти плача, помолвил Гвидо.       — Чисто символически, чтобы показать всем серьёзность своих намерений. Не надо сравнивать меня с Джованни. Для него люди были ступеньками к своему величию, я же хочу возвеличить славу Церкви. Миккеле, пошли, у нас ещё много дел, — сказал Сезаре и покинул комнату.       Изгнание Гвидо было недолгим. Он вернулся в Урбино в конце августа 1503 года после смерти Папы Александра VI. Своих детей у него не было, и он усыновил Франческо делла Ровере, осиротевшего племянника, который волей судьбы (или чьей-то другой) приходился племянником и папе Юлию II. Жизнь научила его, что благосклонность церкви очень важна для спокойствия семьи.       Но сейчас он гнал лошадь в Урбино. В его кармане лежал платок с вышитыми на нем синими цветочками. Память о его потерянном друге.

***

      Звук, похожий на удар камнем, прервал молитву мужчины.       — Наверное, птица в темноте врезалась в стекло витража, — подумал Сезаре, поставил свечу к распятию и зажёг другую. — Я был солдатом и не мог по-другому. Был ли это гнев? Судить тебе, Господи. Гвидо... — думал Сезаре. — Его единственный настоящий друг из высокородных семей Италии. Каким же он выглядел в его глазах, избалованным сыном своего отца, или?