Моя Пташечка.

Летели дни, летели недели, прямо как в песне какого-то популярного нынче исполнителя, или даже исполнительницы. Я даже был уверен, что знал его или её и мы определённо в этой жизни пересекались и даже не один раз, но напрягать свой мозг и вспоминать было лень, да и не хватало времени. Конечно в тот день Пелагея сделала выстрел «в самое сердце, на поражение» (прямо как поёт мой замечательный друг Сергей Лазарев), разодрав напрочь еле затянувшиеся раны. Снова открылось кровотечение в виде тяги к алкоголю, сорванного в больных криках голоса и желания стать бесчувственной куклой. Но, оказалось, что в этот раз регенерация наступила мгновенно. Спустя два дня усердной работы на концертах (я просто не мог позволить себе скатиться в пропасть, скоро же голос, Крокус и прочее-прочее), я вернулся в исходное состояние, где «не люблю» было моей ключевой позицией. Боль, кажется, выветрилась и растворилась, как сахар в воде, и теперь я снова чувствовал себя свободно. А сегодня снова появился риск стать овощем на какое-то время. Потому что сегодня слишком велика вероятность увидеть её снова. Потому что сегодня репетиция. У всех и разом. А мне было стыдно за свою слабость. Ведь наверняка она заметила моё странное состояние во время прогулки, наверняка всё поняла, но виду не подала. Поэтому я придумал достаточно своеобразный и завуалированный способ извиниться за свою бешеную и необузданную любовь. На съёмках профайлов я оказался вовремя, даже на десять минут раньше назначенного времени. И лучше бы я опоздал, приехал последний, получил выговор от Аксюты, но не драл бы своё нутро, как и предполагалось. Эта женщина, либо и впрямь ничего не поняла, либо хотела довести меня до смерти. Нет, ну вы посмотрите на её наряд! Открытые плечи, её прекрасные ключицы, которые так и хочется покрыть поцелуями и оставить на них пару красных отметин, кричащих о том, что это моя и только моя девушка! Но, к сожалению, те времена, когда мне было дозволено это, канули в Лету.  — Привет, — тихо поздоровалась она, улыбнувшись. — Дим, ты скоро во мне дырку взглядом прожжёшь.  — А, да, привет, — стараясь смотреть куда угодно, только не на неё, промямлил я.  — Ну, из крайности в крайность. Ты на меня смотри, но не так.  — Зашибись объяснила, — улыбнулся я, всё-таки посмотрев ей в глаза. — Ты расскажи лучше: как твои дела? Как здоровье? Как Таисия Ивановна?  — Дела мои хорошо, здоровье тоже. А вот Таисию Ивановну ты очаровал, зар-раза! Вчера листала каналы, а там твой клип. Так вот, эта мадам такую истерику закатила, что я сделать ничего не смогла. Но стоило мне только переключить назад — успокоилась. Лежала себе, дрыгала ножками в такт мелодии. Кажется, сегодня я качаю все твои клипы.  — А как же Чайковский? — выпалил я, понимая, что сболтнул лишнего.  — А его мы до дыр заслушали, надоел.  — И я, значит, надоем? — с ноткой грусти спросил я. — Вот она, ваша любовь. И сам того не замечая, я снова затронул самую больную для себя тему.  — Тебя мы не только слышим, но и видим, — щёлкнула меня по носу девушка. Вот зар-раза, обычно я так делал. — Так что, думаю, ты поинтересней Петра Ильича то будешь. А я, слушая краем уха всё, что она говорила, медленно, но верно впадал в какой-то транс, где представлял, что всё ещё имею право на неё. Где я без зазрения совести стягивал с неё это чёртово красное платье, припадая губами к шее и набухшим полушариям грудей. Где я рычал, что больше не хочу, чтоб она носила это платье. Если только дома, чисто для меня. Мечтатель. До сих пор. Как ровно пять лет назад я мечтал быть с ней рядом, так и сейчас мечтаю примерно о том же.  — Дим, у тебя глаза по мне танцуют, не надо, — тихо попросила блондинка.  — А ты такие платья почаще надевай. Так, глядишь, не только у меня глаза затанцуют, если не ещё чего поинтереснее, — выпалил я, уходя от неё куда подальше. Года идут, а повадки не меняются, Билан! Опять наговорил ей всякой ерунды и ушёл. Ну не идиот ли? Мне явно дали второй шанс, чтобы исправить все свои ошибки уже навсегда, чтобы сгладить непонимания, чтобы отпустить, в конце-то концов! А я? А я наступаю на те же грабли. Она наверняка обиделась. Ну, та Пелагея, что я знал раньше точно бы со мной полдня не разговаривала. А эта, со статусом «мадам Телегина» — не зна-аю. Резко развернувшись на все 180 градусов, я быстрым шагом возвращался назад. Конечно, она может обижаться, но, попытка — не пытка, как говорится. На месте, где мы разговаривали вдвоём, её уже не оказалось. Нет, ну, а чего я хотел? Что она будет стоять и ждать, пока дурак-Дима передумает и придёт извиняться? В конце то концов, она — замужняя дама, какой ей смысл ждать чего-то от меня? Верно, никакого. Не обращая внимания на всё, что происходит вокруг, я тихо плёлся куда-то вперёд, пока не заметил у окна тоненькую фигурку в красном платье. Что ж, привычка смотреть в окно в любой непонятной ситуации осталась с ней до сих пор.  — Поль, — тихо позвал я, борясь с желанием подойти и обнять, — Поля? Сделала вид, что не слышит, ла-адно.  — Пульхерия Сергеевна? Пелагея? Полина, блин. Снова ноль эмоций.  — Сковородка ты недочищенная! Вздрогнула. Вспомнила, значит, как эта кухонная утварь приелась к ней.  — Поля, Поля, Поля, Поля-Полюшка, — пропел я строчку старой песни Гагариной.  — Чего тебе? — отстранённо и так и не обернувшись на мой зов, спросила она.  — Обижаешься что ли? — больше утвердительно, чем вопросительно, произнёс я.  — С чего это ты взял? — неестественно холодно фыркнула блондинка. — Пойми, Димочка, ничто в этой жизни не крутится вокруг тебя, а если крутится, то не бесконечно.  — Вроде бы это ты всегда эгоцентризмом страдала, — хмыкнул я, делая уверенный шаг вперёд. — Это заразно что ли? Она ничего не ответила, лишь легонечко вздрогнув.  — Извини, пожалуйста, — ещё шаг, — мне очень-очень стыдно за весь бред, что я тебе наговорил, — и ещё, — я ни в коем случае не хотел тебя обидеть, — легонечко обнимаю её за плечи, — просто я дурак и несу какой-то бред. Пелагея даже не пыталась отстоять свою позицию, не стала сопротивляться, просто расслабилась в моих руках.  — Не обижаешься?  — Нет, — прошептала она в ответ, тихо-тихо, но стопроцентно искренне.  — Замёрзла совсем, — прошептал я, заметив её покрывшиеся мурашками плечи и не отказав себе в удовольствии хоть раз коснуться её плеча. — Стой, хоть погрею чуть-чуть. Обхватив руками её холодные плечи, я совсем не беспокоился о том, что мы можем оказаться увиденными. Это была наша стихия и тут все были наслышаны о нашей странной дружбе.  — Прости меня, я не хотел обидеть, правда.  — Да ладно тебе, — уже совсем-совсем весело откликнулась Поля, — я же помню, что у тебя характер, как у пороховой бочки.  — Так мир? — на всякий случай переспросил я.  — Странно спрашивать об этом, находясь в таких позах, — справедливо заметила блондинка, взглянув на часы. — кстати, ты знаешь, что съёмки профайлов уже начались и нас там наверняка уже с собаками ищут?  — Ну, значит плохо ищут, раз не нашли, — улыбнулся я, расцепляя объятия, — пойдём найдёмся сами, будто и не пропадали. И на душе было легко-легко, несмотря на то, что я уже точно понял, что больше чем друзьями нам не быть. Больше некуда спешить, дальше наше общение не зайдёт.

***

С Полей мы разошлись на абсолютно позитивных и дружеских нотах, пообещав, что завтра, на нокаутах, не будем плакать. Точнее, это Поля обещала, а я сказал, что ничегошеньки гарантировать не могу. Теперь мой путь лежал к репетиционной базе, на которой я планировал провести весь оставшийся день. На этот раз явились все без опозданий, каким-то чудом добравшись сюда со съёмок профайлов быстрее меня, так что, выходит, единственным опоздавшим в этой истории был я.  — Ну что, быстрее начнём, быстрее закончим? — оптимистично предположил я. — Давайте хотя бы попробуем. Юля Валеева, давай-ка, будь первой.  — Это потому что я Агутинская? — наиграно возмутилась девушка.  — Гэша, ну-ка объясни ей своей коронной фразой, — подмигнул я китаянке.  — Ты не чужая, ты другая, но ты родная, — выдала девушка.  — Вот, видишь. Просто, понимаешь сама, твоя песня — это очень личная и переживательная история и я не хочу слушать её, когда мы все уже устанем.  — Да ладно, хорошо, — согласилась Валеева, подходя к микрофону. А я не зря дал ей именно эту песню. Я снова весьма завуалированно обнажил душу наизнанку, а Юля поддержала идею спеть Земфиру, совершенно не представляя, что ей доверено. Это вам не совершенно оптимистичная «девочка созрела», которую мы делали с Александром Боном в финале третьего сезона. Это надрывная и драматичная: «мы разбиваемся», столь полюбившаяся мне за строки: «прости, что я так странно и отчаянно люблю». Потому что это было абсолютно про меня. Потому что амплитуда колебания от «не люблю» до «люблю до гроба» достигла своего максимального значения. И это было очень странным. Но одно я знал точно: я до сих пор люблю, пусть и с какими-то непонятными перерывами, пусть и весьма экстравагантно.  — Спасибо, поблагодарил я девушку, которая уже, так сказать, «отстрелялась». — А теперь извините, мне нужно ненадолго выйти. Дойдя до уборной, я шумно выдохнул. Эмоции таки брали верх надо мной и чтобы хоть как-то освежиться, я умыл лицо холодной водой. Стало легче моментально. Вода, кстати, ещё ни разу не подводила, всегда была лучшим успокоительным для меня. Ещё пару минут посверлив взглядом собственное отражение, я наконец отправился назад, к своим ребятам. В конце-то концов, они пришли репетировать, а не ждать, пока их наставник разберётся с нерешаемыми проблемами личной жизни. Присев на свой стул я снова абсолютно спокойно продолжил свою репетицию, будто бы это и не я вовсе буквально пять минут назад задыхался от безысходности, наслушавшись песен гениальной Земфиры.

***

Репетировать нам пришлось едва ли не до самой ночи. Поэтому, когда я объявил заветное: «на сегодня всё», до ужаса уставшие и засыпающие мои участники быстро разбежались по домам, лишь Ян Гэ всё что-то мешкала.  — Ди… Дмитрий Николаевич… — с характерным для неё китайским акцентом обратилась она ко мне.  — Ну зачем так сложно? — устало улыбнулся я, — достаточно всего лишь Дима. Так и произносить будет легче.  — Ди-ма, — медленно растянула девушка по слогам, будто пробуя имя на вкус. — Хорошо. Я спросить хотела. Моя мама очень хочет с вами познакомиться. Ей интересно, во что я опять вляпалась.  — Так в чём проблема? Приходите с ней на следующие репетиции — вот и познакомимся.  — Просто так? — удивилась Гэша.  — Ну-у, если тебя так не устраивает, то за тобой должок. Помнишь, кто-то обещал меня китайскому научить.  — Да-да! — радостно запрыгала китаянка. — Могу начать прямо сейчас.  — Ну уж нет. Извини, но по-моему, полдвенадцатого ночи это не лучшее время для изучения китайского.  — Я тоже так думаю, — устало зевнула Ян.  — Иди, отдыхай, — снова улыбнулся я. — И маме передавай большой-большой привет от меня, твоего русского наставника.  — Хорошо. До свидания, — искренне улыбнулась напоследок брюнетка, спешно покидая репетиционную базу.  — До завтра, — крикнул я ей вслед. Когда я вышел на улицу, я осознал, что и впрямь слишком засиделся на работе. Кругом кромешная тьма, или, как говорят в народе, «глаз коли». Но мне мои глаза пока были нужны. Домой ехать не хотелось совершенно, поэтому, вдохнув холодного, почти морозного осеннего воздуха, я поднял взгляд к небу, вверх, разглядывая звёзды. Быть может, там написана вся моя судьба, да и не только моя, но и всех остальных семи миллиардов человечества. Не зря же умные люди под общим названием астрологи, составляют всяческие прогнозы и гороскопы. В конце то концов, они тоже иногда сбываются. На минуту захотелось стать каким-нибудь средневековым западноевропейским королём, у которого непременно был звездочёт под рукой. Чтобы вот так позвать к себе седого старца и обязательно с бородой, чтобы он расшифровал мне звёздное послание. Но я не западноевропейский король, я всего лишь российский певец Дима Билан, а значит, позвать мне некого. Значит, моя судьба так и останется непрочтённой на ночном небосводе. Может, оно и к лучшему. Так же интереснее! Ведь неспроста на душе так спокойно и легко?