Хроники Декстера

      Don’t worry. Be happy!       Первой попавшейся на глаза Дориану вещью стал жёлтый стикер с нарисованным смайликом и жизнеутверждающей надписью, сделанной чёрным маркером. Листок с напутствием был наклеен на зеркало, висевшее в прихожей Фреда. Дориан потянулся к стикеру, желая сорвать его, смять и выбросить, но вспомнил, что находится в гостях, послание адресовано не ему, и это не насмешка. Конечно, если авторство принадлежит не Фреду, решившему подшутить подобным образом над бывшим соседом по съёмной квартире, а кому-либо из его многочисленных знакомых и родственников.       В отличие от Дориана, искавшего уединения и предпочитавшего держать двери своего дома наглухо закрытыми, Фред любил шумные компании, да и сам слыл весьма общительным, доброжелательным парнем.       Поразительно, как при феерической способности заводить друзей на пустом месте и находить подход к, казалось бы, неприступной крепости, Фред так и не сумел наладить контакт со своими коллегами.       Дориан не знал, какая атмосфера царит в редакции Хьюза. Возможно, в лицо они там все друг другу улыбались, а за спиной делали гадости, но такое положение вещей не переставало удивлять его в течение всего периода, что Фред работал в своей газете. Несколько раз Фред говорил, что мечтает сменить работу, но, когда заканчивалось чесание языками, и начинались размышления о немедленных действиях и переходе в другие издания, Фред давал задний ход и обещал себе терпеть до последнего. Пережить всех неугодных коллег и однажды дорасти до должности главного редактора. Он всеми правдами и неправдами добивался повышения и, кажется, взяв в оборот Бауэра, получил реальный шанс на исполнение заветного желания.       В глубине души Дориан гордился коллегой. Не нужно было быть гением, чтобы сопоставить одно с другим и прийти к известному результату: работу Фред проделал колоссальную, сделав то, на чём многие поломали сотни копий и отступились. Получить допуск к телу, он же — официальное разрешение на интервью с мистером Бауэром, мог далеко не каждый. Тем более за полгода. У некоторых уходило на это гораздо больше времени, и не всегда затраченный ресурс окупался в полной мере.       — Ты мой спаситель, — без тени иронии произнёс Фред, открывая дверь и пропуская Дориана в квартиру. — Не знаю, что бы делал без тебя.       — Заливал спальню не только соплями, но и слезами отчаяния, сетуя на жизнь и призывая на мою голову кару небесную, — ответил Дориан, снимая очки и замечая тот самый стикер с ободряющей надписью.       Ладонь дёрнулась, и Дориан тут же поспешил засунуть её в карман.       Фред перехватил его взгляд и усмехнулся.       — Это Лори написала, когда забегала ко мне с утра. Помнишь Лори?       — Я просто не в состоянии запомнить всех твоих знакомых женского пола.       — Вообще-то Лори не просто знакомая.       — Твоя девушка?       — Моя кузина, — вздохнул Фред, высморкался и скомкал в ладони бумажный платок. — Но ничего другого я от тебя не ожидал. Ты неисправим, Декстер. Ты способен без запинки и минутного замешательства назвать курс доллара за прошедший месяц и котировки акций, сказать, в каком году состоялся первый массовый расстрел в американской школе, и сколько жертв там было, но не в состоянии запомнить то, что тебе неинтересно. А большинство людей почему-то относится к этой категории. Почему, кстати?       Дориан пожал плечами, надеясь, что этот жест собеседника удовлетворит. Судя по тишине, не удовлетворил. Фред рассчитывал на какое-никакое объяснение.       — Из-за работы, — произнёс Дориан, когда ответа от него ждать перестали. — Моя работа — это люди. Если я буду размышлять о них ещё и после работы, то, пожалуй, свихнусь.       — По-моему, ты уже давно это сделал.       — Не уменьшай свои шансы на получение сенсационного материала. Если я развернусь и уйду, никто не принесёт тебе ответы от Бауэра.       — Убедил.       — Постой. А эта твоя кузина не могла оказать родственнику услугу и поехать на интервью?       — Она предлагала свою помощь.       — И?       — Я вежливо отказался.       — Почему? Она настолько бестактна?       — Лори славная, но о профессиональной этике она имеет смутное представление, и подпускать её к Бауэру опасно.       — Правда?       — Она либо проглотит язык в его присутствии, либо сделает охотничью стойку. И этим то ли рассмешит, то ли разозлит его. Не хотелось бы своими руками развалить всё, что отстраивал больше полугода.       — После долгих раздумий ты выбрал того, кто стопроцентно разозлит. Правильное решение.       — Нет. Я выбрал нейтральный вариант. Говорил вчера, но повторю ещё раз. Уверен, он тебя не помнит. Тебе нужно последовать его примеру и постараться организовать себе временную амнезию, позабыв о событиях прошлого. Смотри на него, как на незнакомца, с которым разговариваешь по поручению начальства, а не как на давнего врага.       — Легко сказать.       — И сделать тоже, — хмыкнул Фред, скрываясь в комнате.       Дориан посмотрел в зеркало, испытывая непреодолимое желание заговорить со своим отражением, влезть в раму, ухватить двойника за полы куртки, встряхнуть основательно и задать главный вопрос текущего дня.       — Какого хрена?       Это была первооснова, на ней базировалось немало вариаций.       Четыре штуки выпадали чаще остальных.       Какого хрена ты творишь, чокнутый придурок? Какого хрена ставишь под удар перелёт и тратишь время на человека, которого перманентно ненавидишь? Какого хрена ты поступаешься принципами? Какого хрена не слушаешь чужих советов и добровольно лезешь в пасть ко льву?       Бауэр настоятельно советовал лишний раз к нему не соваться, и до недавнего времени Дориан следовал наказам, держась на расстоянии и надеясь однажды всё-таки взять реванш, отомстив так, чтобы запомнилось. Жалкая попытка уже была, и он не любил вспоминать о ней.       Стоило выйти из больницы, зализав, как выразился Лэнс, раны, и на следующий день ему доставили посылку.       Открывая коробку, он чувствовал, как дрожат руки. В коробке лежала флэшка. Та, которую у него отобрали во время воспитательного процесса. Та, на которой прежде хранилась информация о махинациях старшего Бауэра. Дориан не питал иллюзий и нисколько не удивился, когда подключив карту памяти к ноутбуку, увидел её девственную чистоту. Увлекательное чтиво перекочевало на другие носители, ему не оставили ни единой зацепки, полностью уничтожив данные, призванные после публикации сделать Дориана журналистом первого эшелона.       С тех пор Бауэр не появлялся лично на его пути.       Ни на постоянной основе, ни эпизодически. Не было ни визитов вежливости, ни напоминаний о правилах поведения.       Иногда казалось, что встреча в клинике — галлюцинация. Ему приснился тот визит, замечание о розах и предложение о работе на благо тех, кто ещё недавно фигурировал в скандальных материалах.       В жизни Бауэра были люди куда более нужные и важные, чем назойливая мошкара, вроде Дориана и всех его коллег.       Водить дружбу с определёнными журналистами было модно, но Дориан явно не входил в их число.       Однако, то, что Лэнс не проявлял интереса к жизни Дориана, вовсе не означало, что это взаимно.       Дориан напоминал самому себе свихнувшуюся ищейку, живущую мечтой о возмездии. Он с жадностью изучал все новостные блоки, в которых встречалось определённое имя, взращивал в душе ненависть и мечтал о наступлении судного дня. Дня, когда он выступит в роли обвинителя и, поднявшись на трибуну, зачитает приговор, а новый — и пока неизменный — глава семьи Бауэр окажется перед ним. Беззащитный, раздавленный обстоятельствами, неспособный на сопротивление и с готовностью принимающий смертный приговор.       Рано или поздно это случится, думал Дориан.       Рано или поздно.       Он смотрел на Лэнса через монитор и с трудом подавлял в себе порыв — швырнуть ни в чём не повинный ноутбук на пол. Смотреть на фотографию, покрытую сетью мелких трещин, и ощущать приятное опустошение.       Он ненавидел больше, чем кого-либо.       Так, как не ненавидел даже Мэда, хотя тот причинил ему боли не меньше, а, может, и больше.       Просто Мэду он уже никак не мог отомстить.       Разве что вытащить с того света и снова убить, придумав для того самые изощрённые пытки из ныне существующих. Но Мэд был мёртв, и вся агрессия, направленная в его сторону, разбивалась при воспоминаниях о луже крови на асфальте, растекающейся из развороченной выстрелом головы.       О прощальном поцелуе и обещании:       — Я вернусь за тобой, детка. Обязательно. Ведь я люблю тебя. И ты меня любишь. Ну же. Скажи, что дождёшься меня.       О резком ударе по лицу, о сорванном скотче и пострадавших губах, с которых Мэд слизывал кровь.       О собственном крике, от которого саднило горло и закладывало уши. О заляпанной кровью раковине в ванной комнате, подарках, принесённых курьером, и песенке «С днём рождения тебя», спетой на ухо, после которой ладонь закрыла нижнюю часть лица, а в шею уткнулся кончик иглы.       Снотворное потекло по венам не сразу. Игла оцарапала, язык скользнул по коже, слизывая цепочку мелких красных капель.       — Ты станешь моим лучшим творением, — пообещал Мэд и, увидев расширившиеся от страха зрачки, ввёл лекарство.       Дориан разрезал бы Мэда на куски, появись тот на его пути, но Мэд был недосягаем.       А Лэнс — вполне.       В персональном списке смерти Дориана значились два имени. Напротив первого стояла галочка. Напротив второго пока не было ничего.       — Вот перечень вопросов, — произнёс Фред, появившись в прихожей и протягивая Дориану тонкую папку. — Изучи их предварительно. Все задавать не обязательно. Смотри, как он реагирует на каждый и действуй по ситуации. Персоналия тебе знакома, так что вряд ли облажаешься, сказав что-нибудь лишнее или перепутав его достижения с чужими.       Дориан усмехнулся, представив уровень зашкаливающей неловкости и негодования.       Фред нахмурился, догадавшись о направлении мыслей приятеля.       — Я знаю, тебе хочется это сделать, — сказал, шмыгая носом и доставая из кармана новый бумажный платок; глаза у Фреда слезились, и сам он выглядел прескверно, все мысли о преувеличении масштаба трагедии отпали, стоило столкнуться с ним лицом к лицу. — Но, пожалуйста, держи себя в руках. Такие самовлюблённые мудаки, как он, не прощают небрежного отношения к их биографиям. Раз уж они снизошли до тебя, будь добр подготовиться и вести себя безупречно, иначе получишь не интервью, а пинок под зад. Меня не привлекает перспектива — носиться за мистером «У меня полно бабла, но мало времени» ещё несколько месяцев или лет.       Мне не нужно готовиться, я и так вызубрил его биографию наизусть, подумал Дориан.       Вслух произнёс совсем другое.       — Положись на меня. Скоро у тебя на руках будет этот материал.       — Ты только делаешь вид, что ненавидишь людей. На самом деле, ты классный, Декстер, — хмыкнул Фред, открывая дверь и пропуская Дориана вперёд.       — Тебе кажется.       — В любом случае, я тебе безумно благодарен.       — Я тебе тоже.       — А?       — Не забивай голову ерундой. Она у тебя и без того болит.       — Ты... Декстер, послушай.       — Что?       — Пообещай, что не сорвёшь интервью.       — Обещаю, — ответил Дориан.       — Точно?       — Точнее не бывает. Я ведь сказал, что всё хорошо. Пей найквил, береги себя и не переживай по пустякам.       — Это не пустяки.       — Если бы я знал, где в твоей квартире находится скотч, я бы заклеил тебе рот.       — Я просто волнуюсь. Это интервью... Оно... Или мой звёздный час. Или момент стремительного падения. Слишком высокая цена за провал. Ты понимаешь.       — Понимаю.       Он ничего срывать не собирался, но и гарантий не давал. Какие идеи посетят мистера Бауэра при встрече, знал только сам мистер Бауэр. От Дориана зависела половина дела, вторая оставалась на совести героя номера, и тут уж как карта ляжет.       Дориана переполняли различные эмоции, но ему бы и в голову не пришло — громить кабинет и бросаться на самого Бауэра с обвинениями и угрозами. Единственное, чего он мог добиться, применив подобную тактику, — вылета на улицу под одобрительные аплодисменты скучающей охраны, получившей возможность размяться.       У него были на этот день и на эту встречу совсем другие планы. Совсем не коварные. Скорее, испытание себя. Остановиться, перестав бегать по кругу, привести дыхание в норму, собраться с силами и посмотреть в глаза своим страхам.       В светло-голубые равнодушные глаза.       Не через экран. Не в очередном ночном кошмаре. Наяву. На расстоянии вытянутой руки.       Согласно статистическим данным, опубликованным на одном из познавательно-развлекательных порталов, для комфортной жизни в Нью-Йорке каждому жителю требовалось не менее восьмидесяти — с небольшим хвостом — тысяч в год. В среднем, утверждала та же статистика, каждый житель получает пятьдесят две тысячи.       Его бюджет был немного выше среднего показателя и составлял пятьдесят пять тысяч.       Плюс премиальные, если у начальства будет хорошее настроение.       Плюс дополнительные заработки, полученные за удачно проданные статьи, написанные в порыве вдохновения, но не имеющие никакого отношения к тематике родного журнала.       Иногда они затрагивали смежные области, иногда были невероятно далеки от выбранной руководством «Freedom & Justice» линии, а потому отфильтровывались сразу. Так или иначе, но протолкнуть их Корвену не представлялось возможным, и Дориан, что называется, ходил на сторону. У него было постоянное место работы, но он продолжал именовать себя независимым журналистом. И несколько раз открыто заявлял, что не разделяет политические взгляды руководства. Они могут поддерживать кого угодно. Хоть демократов, хоть республиканцев, а он всё равно останется при своём мнении и не станет выбирать выражения. Его дело — написать статью. Их — взять готовый материал в печать или отклонить, если он покажется им оскорбительным и не соответствующим правилам и нормам.       А что до политических взглядов, то ему, в общем-то, было наплевать на партии, как таковые. Он не питал симпатий к партиям в целом. Лишь к отдельным политикам, а они могли быть, как представителями первых, так и вторых.       Каких взглядов придерживается Бауэр и к каким течениям примыкает, Дориан не знал. Кажется, в этом они были схожи. Не поддерживали ни тех, ни других. Но только кажется. Как обстоят дела на самом деле, выведать не удалось. Несмотря на приложенные усилия, ответом его не удостоили.       Лэнс посмотрел на него и отделался коротким высказыванием.       — Это не та сфера, о которой я хочу разговаривать.       Дориан попытался сохранить хорошую мину при плохой игре и сменил тему.       Вопросы, связанные с политической ареной, были вынесены Фредом в отдельный блок, и этот блок был самым большим. И Хьюза, и его работодателя волновало, в первую очередь, это направление, а не рассуждения о семье, успехе, благотворительности и прочих аспектах, создающих в средствах массовой информации портрет со всех сторон положительного гражданина. Они, как и многие другие, хотели сенсации, но Лэнс мастерски уводил разговор в сторону, снова и снова отбивая нападки.       Дориан снова и снова шёл в атаку, но терпел поражение.       На лице собеседника прочитывалось всего одно выражение.       Скажи спасибо, что тебе не указали на дверь сразу, как только ты здесь появился.       Вслух этого никто не сказал. Персонал был вышколен, учтив и подчёркнуто вежлив, но в их голосах прочитывались привычные нотки отстранённости. Расшифровка их была проста и понятна.       Господин журналист, вам здесь не рады. Спасибо, что заглянули на огонёк. Выход там.       — Мистер Бауэр ожидает вас, — произнесла секретарша. — Можете пройти.       — Спасибо, — ответил Дориан, чувствуя, как во рту стремительно пересыхает.       Секретарша ответом его не удостоила, больше внимания уделяя монитору своего компьютера.       Напротив имени Фреда, в документах, где пришлось оставить ради получения пропуска подпись, было чёрным по белому напечатано «Посетитель», и это слово показалось Дориану клеймом, расположенным посередине лба, на самом видном месте.       Посетитель.       Просто посетитель.       Самая низшая категория визитёров.       — Вы опоздали ровно на минуту, мистер Хьюз, — произнёс Лэнс, когда Дориан переступил порог его кабинета, расположенного на тридцатом этаже небоскрёба. — Это балл не в вашу пользу.       Не попытался улыбнуться, не поднялся из кресла, приветствуя, не поинтересовался, предложили визитёру кофе или проигнорировали правила гостеприимства.       — В городе пробки, — ответил Дориан.       — Для меня это несущественная информация. Если встреча назначена на определённое время, будьте добры прийти в срок. Или вам не нужно моё интервью?       — Мне...       Нет.       Лично мне от тебя вообще ничего не нужно.       Дориан едва не сказал то, что думал, но вовремя прикусил язык, вспомнив стенания приятеля.       — Ну же? — поторопил Лэнс.       — Очень нужно, — признал Дориан, почувствовав себя маленьким ребёнком, получающим от родителей незаслуженное наказание.       — Вы недавно в журналистике, мистер Хьюз?       — Давно.       — Тогда не понимаю, почему вам не известны принципы этой работы.       — Один момент... — Дориан вскинул голову.       — Да?       — Я не мистер Хьюз. Я уже представлялся вашим помощникам, но, видимо, они не посчитали нужным донести это до вашего сведения.       — Это весомый повод отправить вас туда, откуда вы пришли.       — Отправите? — спросил Дориан.       — Нет. У меня сегодня хорошее настроение. А ваш коллега сумел удивить меня, не растеряв пыла и сумев вытянуть счастливый билет. Люблю целеустремлённых людей. Отличная работа должна быть вознаграждена. Возможно, меня сумеете удивить и вы. Вы же не обманом сюда проникли, обойдя более удачливого коллегу? Если нет, значит, у него были причины попросить о замене именно вас, а не кого-то другого.       — Были.       — Хорошо. Может быть, представитесь?       — Дориан Декстер.       Лэнс, услышав его имя, остался невозмутимым, и Дориан окончательно убедился в правдивости чужих доводов.       Фред не ошибся.       Лэнс его не помнил и сейчас знакомился заново, будто открывал новую книгу, видел титульный лист и не представлял, чего от неё ждать. Чтобы интервью получилось информативным, нужно было импровизировать, а не идти по списку предложенных вопросов. Дориан, сидя в машине, перечитал тот набор подсказок несколько раз, и с каждым новым прочтением находил их всё более неудачными. Они бы быстро утомили Лэнса, наскучили ему, и он бы захлопнул книгу, не дочитывая её через силу.       — Проходите, мистер Декстер, — предложили ему и жестом указали на кресло.       — Вы не возражаете, если я запишу нашу беседу?       — А есть иные варианты?       — Некоторые люди отказываются от записи, — произнёс Дориан. — Они имеют на это полное право.       — Но вы-то всё равно записываете, независимо от чужих хотений.       — С чего вы взяли?       — Не по памяти же восстанавливать всё сказанное, — хмыкнул Лэнс, взяв карандаш и повертев его в руках. — Подобная самонадеянность грозит искажением действительности и неосознанной подтасовкой фактов, когда свою точку зрения приписывают другому человеку. Серьёзному изданию подобные осечки на пользу не идут. Нужно понимать, о чём пишешь, а иногда точные формулировки — немаловажный критерий. Человеческая память, увы, не способна воспроизвести всё в верном порядке. Запись в этом плане — универсальный помощник.       — Так вы не возражаете? — повторил Дориан.       — Нет. Можете сколько угодно пользоваться диктофоном.       — Благодарю.       Дориан полез в дорожную сумку, желая отыскать там диктофон Фреда, но, как назло руки не слушались. Он бы списал это на отголоски вчерашнего похмелья, если бы не одно но. С утра ни единого симптома не было. Неприятности начались сразу после того, как он пришёл сюда, поднялся в лифте на нужный этаж и оказался в кабинете, из окон которого открывался потрясающий вид. Панорама Нью-Йорка, словно на ладони. Из плюсов. Из минусов — хозяин кабинета, пристально смотревший Дориану на руки, определённо презирающий журналистов, и желавший ему совершить ошибку. После которой можно выставить его за дверь без зазрения совести.       — И давайте уже начнём. Наша прелюдия затянулась.       — Наша... Простите?..       — Задавайте свои вопросы. Я жду, — сказал Лэнс, так и не повторив недавнее высказывание.       Дориан заскрежетал зубами.       С ним играли, как с тряпичной мышью. Подбрасывали вверх, ловили, цепляя когтями, и снова швыряли, проверяя, какая реакция последует.       Не последовало никакой.       Он включил диктофон и задал первый вопрос из, как представлялось вначале, бесконечного списка, укороченного стараниями мистера Бауэра более чем на половину.       Инициативу давили на корню, и Дориану приходилось импровизировать, но не сказать, что получалось сказочно.       Фред говорил, что ему необходим профессионализм Декстера.       Увидев коллегу за работой в этом кабинете, он бы поразился и не узнал Дориана. От напряжения на виске подрагивала жилка, а на лбу выступила испарина. Даже ладони вспотели.       — Что с вами? — поинтересовался Лэнс, заметив волнение оппонента.       — Со мной?       — Разумеется. Кроме нас в кабинете никого нет. Вам плохо? Попросить Викторию принести воды?       — Не стоит.       — Уверены?       — Да, — процедил Дориан.       — Надеюсь, вы точно знаете, что вам нужно, потому что у меня нет никакого желания — носиться с бездыханным телом.       Уникальное чувство. Перевёрнутая вселенная. Мир вверх тормашками.       Задавать вопросы, пытаться приставить невидимый нож к горлу человека, сидящего напротив, но не ощущать торжества. Капитулировать под его напором и чувствовать себя жертвой, выворачиваемой наизнанку. Ещё немного, и противостояние закончится не в пользу искателя сенсации.       Мячик летит от одного к другому, как в теннисе. Прыжок, попытка отбить подачу и... смешной промах. Постоянно.       Под конец разрыв в баллах невероятный.       И не только в баллах.       Пятьдесят пять тысяч долларов в год, подумал Дориан.       Если добавить ещё пять, получится шестьдесят. Знакомое число, а вот количество нулей — в разы меньше. У кого-то счёт идёт на тысячи, а у кого-то — на миллиарды, пусть и не за один год заработанные.       Удивительно, что при такой популярности книги лиц и массовой гибели её конкурентов разной степени раскрученности, социальная сеть, созданная Бауэром, живёт, процветает и даже превосходит фейсбук по востребованности. А сам он умудрился сравняться с основателем последнего по уровню доходов.       Когда проект «ToGether» стартовал, никто не верил в его успех. Никто не думал, что ещё один клон — а все социалки, так или иначе были похожи между собой в плане функционала — не только выживет на перенасыщенном рынке, выдержит конкуренцию, но и начнёт теснить предшественника. То, что это произошло, было по-настоящему удивительным явлением.       Нет никаких чудес. Просто кто-то — удачливая тварь, собравшая эту платформу в нужное время и в нужное же время её презентовавшая.       — Точно, — сказал Лэнс, сняв очки.       В некотором плане он был консерватором.       Спустя пять лет после единственной личной встречи, он всё ещё продолжал носить очки в квадратной оправе, пользовался тем же парфюмом и не менял стрижку. Не отращивал волосы, но и не укорачивал их.       — Вы?.. — начал Дориан и запнулся.       Поразительная аура, окутывавшая Бауэра, с годами никуда не делась. Не ослабела. Предположительно — усилилась.       Дориану снова захотелось провалиться сквозь землю, как и тогда, в клинике.       — С чем вы соглашаетесь?       — С тем, что я — удачливая тварь, сумевшая подгадать наиболее подходящий момент и выбросить на мультимедийный рынок свою наработку, когда аудитория так в ней нуждалась. Популярность «ToGether», сумевшей потеснить конкурентов, стала неожиданностью и для меня. Я не рассчитывал на ошеломительный успех, просто хотел повеселиться и проверить силы. В конце концов, если у тебя есть определённые задатки, и ты их постоянно развиваешь, совершенствуя, почему бы не попробовать однажды поделиться наработками с другими людьми? Да, есть аналоги. Но они есть у всего. Рестораторы, планируя новое заведение и составляя бизнес-план, не думают о том, что в городе и без того полно как роскошных заведений, так и забегаловок, потому они обязательно провалятся. Они рискуют, считая, что могут предложить что-то лучшее, нежели существующее, и люди пойдут именно к ним. Одним везёт, другим — нет, правила рынка никто не отменял. Наверное, это знание должно у многих отбить охоту к риску, но, как видите, рисковых людей находится немало. Разнообразие прекрасно. Согласны со мной? Или считаете, что люди должны быть насильно лишены выбора, превратившись в серую массу, состоящую из клонов? Единственный вариант, не имеющий альтернативы. Одно лицо на всех. Зато никто не уходит обиженным.       — Не считаю.       — Если бы «ToGether» не раскрутилась, оставшись дилетантской наработкой с парой пользователей, я бы точно не стал плакать, просто уничтожил её и попытался реализоваться на поприще семейного бизнеса. Пока в этом нет необходимости. Фрида отлично справляется со своими обязанностями, а я пожинаю плоды собственного труда. И до сих пор удивляюсь, что меня заметили и поддержали многие пользователи сети. Я им действительно признателен. До сих пор не верю, что мне настолько повезло. Достаточно банальная идея не только окупилась, но и начала приносить прибыль. Потому, да. Я подтверждаю. Удачливая тварь. Не более того.       Он поднялся из-за стола. Повернулся к окну, позволяя посетителю лицезреть свой профиль.       — Читаете мысли? — спросил Дориан, осознавая абсурдность возникшей форс-мажорной ситуации и собственный промах, зафиксированный на плёнке.       — Нет. Зато внимателен от природы и не настолько влюблён в себя, чтобы заслушиваться своими речами, не замечая высказываний собеседника.       — Я...       — Вы сказали это. Если не верите мне, можете прибегнуть к содействию техники. Как я и заметил ранее, в некоторых ситуациях она — незаменимый помощник. Прогоните запись до нужного момента, услышите свой голос и удостоверитесь в правдивости моих слов.       — Я не стану её слушать.       — Отчего же?       — Это не моя работа. Обработкой и расшифровкой информации будет заниматься мистер Хьюз.       — И вы даже ради интереса не составите ему компанию?       — У меня есть дела поважнее.       — Например?       — Билеты на самолёт. Рейс, который никто ради меня не отложит.       — О, так вы спешите?       — В какой-то мере.       — Очень жаль. У меня были планы на сегодняшнюю встречу, но, видимо, им не суждено стать правдой.       — Планы?       — Я мог бы провести для вас экскурсию по штаб-квартире и рассказать больше о работе нашей компании. Но для этого нужно время, которого у вас сегодня нет. Если появится в дальнейшем, можете нанести повторный визит, и я возьму на себя роль персонального гида. Увидите, что потеряли. Или, от чего уберегла вас судьба.       — Простите? — Дориан вскинул бровь, не совсем понимая, к чему клонит Бауэр.       — Прощаю, — произнёс Лэнс, перестав наслаждаться панорамными видами и посмотрев на Дориана. — Мне бы следовало оскорбиться и выставить тебя за дверь сразу после того, как. Но, на мой взгляд, это высказывание куда интереснее, чем бесконечные притворные поклоны и «мистер Бауэр», которыми ты сегодня сыпал, стараясь быть учтивым. Вот теперь, когда притворства больше нет, а мы снова стоим на исходных позициях, я предложил бы предаться ностальгии, поговорить о прошлом, обсудить настоящее. Люблю встречи со старыми друзьями, а нам есть что обсудить, не так ли, Дориан? Могли бы устроить вечер воспоминаний, поговорить за пределами этого кабинета о моих политических взглядах, о старых обидах... Мало ли на свете прекрасных тем для обсуждения с приятным собеседником?       — Ты всё-таки меня узнал, — резюмировал Дориан, растеряв показную доброжелательность, и по примеру Бауэра переходя на менее учтивое обращение.       — В моей жизни много важных людей, о которых нельзя забывать. Много и неважных, которых запоминать не обязательно, однако встречи с ними откладываются в памяти.       — Думаю, я отношусь ко вторым.       — Ты стоишь особняком, пристроившись примерно посредине. Тебя нельзя отнести ни к первому типу, ни ко второму.       — Вот как?       — Есть несколько причин запомнить тебя. Несколько крючков, с которых я не могу сорваться. Имя. Цвет волос. Отказ в ответ на предложение работать на меня. Этого достаточно для запоминания. Книжный герой с яркими волосами, ненавидящий розы и меня. Многие бы за место в моей команде глотки перервали соперникам, а не раскидывались шансами, коих бывает — один на миллион.       — После сегодняшнего интервью мне уже однозначно не предложат ту работу, разочаровавшись в способностях и посчитав, что с годами я деградирую?       — Вакансия закрыта, сформированная команда прекрасно справляется со своими обязанностями, но ты можешь попытать счастья и пойти в помощники к моему пресс-секретарю. Вдруг мне так понравится, что я решусь на рокировку? Единственное, о чём хотел бы попросить, так это об умении держать рот на замке и не озвучивать сомнительной ценности мысли в присутствии того, о ком в момент спонтанного откровения думаешь. Второй раз мы пересекаемся, второй раз одна и та же история. Ты всегда так делаешь, или я удостоился особой чести?       — Это не имеет значения.       — Неужели?       — Не имеет, — повторил Дориан.       — Мне нужно знать тонкости. На случай, если вдруг...       — Я не ищу работу и не планирую работать на тебя, просто к слову пришлось.       — Правда? Жаль.       — По-прежнему считаешь, что мои таланты пропадают зря?       — Не сказать, что пропадают, какую-то реализацию они всё же получают, и это бесспорно. Но считаю, что их можно использовать продуктивнее. Насколько выросла твоя зарплата с тех пор, как мы встретились впервые?       — Какая разница?       — Интерес к жизни старого приятеля.       — На пятнадцать тысяч.       — В месяц?       — Шутишь? В месяц я получаю треть названной суммы. В год, конечно.       — Я бы предложил намного больше.       — Не сомневаюсь.       — И каков будет вердикт? Сожалеешь об опрометчивом отказе или нет?       — Учитывая моё отношение к тебе, поразительно, как ты не боишься подпускать меня к своим секретам.       — Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. И, может быть, некоторые из них однажды станут твоими верными союзниками, — пространно заметил Лэнс.       — Не в этом случае.       — Нет?       — Нет. Если бы я узнал твои грязные тайны, то, не задумываясь, использовал полученный компромат против тебя.       — Надо же, — покачал головой Лэнс; его это открытие веселило. — Какая фатальная ошибка. Я-то думал, людям свойственно взрослеть и перерастать свои обиды с годами. Прошло немало времени. Получается, ты всё ещё считаешь, что я был неправ тогда?       — Моё мнение никогда не изменится, — признался Дориан.       — Ты говоришь так только потому, что сам никогда не оказывался на моём месте. Судишь с одной позиции, не пытаясь понять и принять вторую сторону конфликта. Ради интереса стоило бы это сделать. Когда в твоей семье происходит подобное, а журналисты нападают и рвут тебя на части, нервы сдадут у кого угодно. Впрочем, откуда тебе знать? Ты ведь играешь по другую сторону. И даже если кто-то из твоих родственников вдруг окажется под ударом, сделаешь из их страданий шоу.       — Ты...       — Глупый амбициозный выскочка, чьё имя никогда не трепали сволочные газетёнки, — усмехнулся Лэнс. — Мечтающий о головокружительной карьере, а получающий одни обглоданные косточки. Надеюсь, однажды с тобой случится похожая ситуация, и ты на собственной шкуре ощутишь все прелести общения с журналистами, пытающимися уничтожить тебя, пользуясь благоприятным стечением обстоятельств.       Это был тот случай, когда сказать можно многое.       А вместе с тем — ничего говорить не хочется.       Бессмысленные оправдания. Жалкие и ненужные.       Новый всплеск ненависти.       И острое желание причинить боль.       Если бы Дориан знал, как это сделать.       Но, увы...       Он был уязвим. Лэнс — нет. Пока нет.       — Думаю, наш разговор зашёл в тупик, — произнёс Дориан, шумно сглатывая и поднимаясь из кресла; во рту снова появился фантомный кровавый привкус, стало муторно, холодно и страшно. — Пока наши мнения не разошлись окончательно, завершим общение на этой не совсем позитивной ноте. Во-первых, я хотел бы поблагодарить за оказанную честь, мистер Бауэр. Спасибо, что согласились принять меня и честно ответили на вопросы. Во-вторых, спасибо за пожелание. Очень мило с вашей стороны заботиться о моём настоящем и будущем. Но... Знаете, вы, сами того не подозревая, поступаете точно так же, как я. Вы тоже судите с одной стороны, не зная ничего о моей жизни. За сим откланиваюсь. Прошу прощения, но я вынужден покинуть вас. Рейс всё ещё не отменили, а мне перед вылетом нужно успеть заскочить в несколько мест.       — Оплатить тебе такси? — неожиданно предложил Лэнс. — Раз уж ты пошёл на такие жертвы во имя дружбы, я не могу не восхититься и не предложить своеобразную компенсацию.       — Спасибо за беспокойство, но мне не нужна помощь. От вас — особенно, — отчеканил Дориан, подхватывая дорожную сумку и покидая кабинет.       Стоя в лифте, прислонившись спиной к прозрачной стенке и едва-едва удерживаясь от порыва приложиться об неё затылком, Дориан вдруг подумал о том, что, начав пререкаться с героем интервью, так и не поставил запись на паузу.       Диктофон работал, когда спланированное интервью съехало с заданной темы куда-то в сторону, тщательно фиксируя каждое слово, будь то ироничные замечания о старых приятелях или обвинения, не имевшие под собой оснований.       Продолжал работать и сейчас.       Дориан щёлкнул кнопкой.       Диктофон выключился.       Лифт остановился, и двери его открылись, пропуская Дориана в просторный светлый холл.       — Ты не знаешь, — прошептал Дориан, повторяя недавние слова. — Ты ничего обо мне не знаешь. И всё равно берёшься судить.       В его голове шёл обратный отсчёт, а перед глазами таяли, словно туман на солнце, цифры прожитых лет.       Двадцать семь. Шесть. Пять. Четыре.       Дориан сильнее сомкнул пальцы на бумажном стаканчике, едва не опрокинув на себя горячий кофе.       Двадцать четыре года. Возраст, ставший переломным в его жизни. Тот самый омерзительный период, когда что-то внутри прежнего Дориана сломалось. Сначала пошло сетью мелких трещин, а потом превратилось в дымящиеся разломы.       Не что-то.       Что-то — это мизер, незначительное, незаметное. Вроде понимаешь: определённая деталь сломалась, но какая из всего многообразия — сходу обнаружить не в состоянии. Нужно долго и тщательно пересматривать, перетряхивать, просеивать, чтобы обнаружить одну драгоценную песчинку среди песка обыкновенного.       В нём сломалось много больше.       В нём сломалось всё.       До того года он относился к праздникам ровно.       Без особого восторга, без отторжения.       Устраивал чисто символические торжества для самых близких, при наличии подходящего настроения и средств — вечеринки для большего количества знакомых. Принимал чужие приглашения, знакомился с новыми людьми, поддерживал отношения с родителями и многочисленными родственниками с обеих сторон.       Был счастлив в отношениях с мужчиной мечты.       Их отношения длились целых полгода. Точнее, пять месяцев, две недели и один день.       У него было всё или почти всё, о чём можно мечтать.       До тех пор, пока он не ввязался в очередное расследование, принесшее с собой не только нежеланную славу, но и неприятные открытия о том, насколько обманчиво бывает счастье.       О том, какие демоны таятся там, где их никто не ожидает найти.       Демоны, обожающие кровь и искусство. Поистине адская смесь.       Чем больше страданий, тем чище кровь. Чем чище кровь, тем прекраснее картины, ею написанные.        Я покажу тебе настоящее искусство, мой-не-прекрасный.       * * *       Никто не знал его настоящего имени, а сам он называл себя Мэд.       Самое подходящее имя, отражающее суть. Безумие было его плотью. Текло по его венам вместо крови. Жило в его мозгах, но не полностью уничтожило способность здраво мыслить — мирно соседствовало с ним.       Он был хитёр, осторожен, неуловим. И жесток. Безумно, конечно же.       Копы сбились с ног, пытаясь поймать сумасшедшего художника, создававшего свои картины при помощи крови своих жертв — иных красок он не признавал.       Дориан знал немало историй о преступниках, играющих в кошки-мышки с полицейскими, пытающимися напасть на их след. В их истории распределение ролей вышло иное. Преступника не интересовали копы, он выбрал себе другую жертву, сделал ставку на журналиста, мечтавшего сорвать с него маску и открыть миру истинное лицо Безумия.       Он методично подводил Дориана к самому краю.       Оставлял подсказки, подначивал, как будто говорил при каждом новом появлении: «Ищи меня. Ищи. Я совсем близко». А потом виртуозно обрывал все нити и уничтожал былые зацепки, обращая их в пыль. Когда Дориан думал, что подобрался к Мэду, тот снова умудрялся исчезнуть из поля зрения, чтобы вскоре возникнуть за спиной и столкнуть в пропасть. Поймать и столкнуть повторно.       Дориан заглатывал наживку и погружался на самое дно, не понимая, что увязает всё сильнее, теряя силы и неосознанно облегчая преступнику задачу.       На двадцать четвёртый день рождения Дориана Мэд презентовал своей любимой жертве сразу несколько подарков.       Во-первых, огромный букет не совсем белых роз.       Они были белыми при покупке, но в момент передачи в руки получателя стали красно-коричневыми. Нереальный, несуществующий цвет лепестков. Нестандартный запах. Дориан понял это не сразу, а когда догадка вспыхнула в сознании, отправился в ванную, подставил розы под струю воды, с ужасом наблюдая за тем, как краска смывается, и в стоке исчезает розоватая вода.       Запах стал невыносимым.       Это была не краска...       Дориану хватило нескольких секунд, чтобы понять, кто стал материалом для изготовления подарочных роз. Чья кровь окрасила лепестки.       Та, кого он любил. Та, что любила его, несмотря на многочисленные промахи. Та единственная из представителей семьи Маккензи, кто гордился его профессией и поддерживал во всех начинаниях. Та, кого он потерял по собственной глупости.       Кайла Маккензи.       Его младшая сестра, свалившаяся на него пару недель назад, словно снег на голову.       Он помнил, как поднявшись по лестнице, наткнулся на Кайлу, сидевшую под дверью. И в тот миг, когда она улыбнулась ему, почувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир вращается в диком ритме, провоцируя тошноту и головокружение.       Мэд был близко. Его угрозы становились всё красочнее. Он уже не сдерживал себя, расписывая в ежедневных посланиях свои мечты и фантазии, направленные на Дориана.       Я всегда стою у тебя за спиной, писал он.       И Дориан верил. Не было причин сомневаться.       Когда Кайла со счастливой улыбкой бросилась к нему на шею, он не обнял её в ответ, а сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и страх — единственные чувства, владевшие Дорианом несколько дней кряду.       — Какого хера ты приехала сюда?! Кто тебя звал? — рявкнул он, схватив Кайлу за рукав и сразу потянув на улицу. — Никогда так больше не делай. Никогда не появляйся без предупреждения, идиотка.       Она разрыдалась.       — Я хотела с тобой повидаться. У тебя день рождения через две недели, а я не смогу приехать, поэтому решила сейчас. Я же не...       — Уезжай. При первой же возможности. Берёшь первый попавшийся билет и отправляешься обратно. Поняла меня?       Кайла не спорила.       Дориан поехал вместе с ней. Сам купил сестре билет. Посадил её в автобус.       До отправления они успели поговорить. Он попросил прощения за резкий выпад. Обрисовал в общих чертах, не вдаваясь в подробности, причины срыва.       — А с тобой ничего не случится? — спросила она.       — Ничего, — ответил он, сомневаясь в правдивости сказанного.       — Пообещай.       — Обещаю.       Больше говорил Дориан, Кайла внимательно слушала, приоткрыв от удивления рот и глядя на брата широко распахнутыми, по-детски наивными глазами. Она была младше всего на два года, но окружающую действительность воспринимала иначе. В её благополучном мирке не нашлось места для грязи, крови и разнообразного дерьма, ставшего постоянной, неотъемлемой частью мира старшего брата.       Её длинные рыжие волосы пахли клубничным шампунем. Этот запах врезался в сознание. Для Дориана почему-то именно данная незначительная деталь была важнее всего. Его сестра выросла, а шампунь всё тот же, с ароматом клубники.       Странно так.       В день, когда Кайла пропала, на ней была серая винтажная блузка с бантом, завязывающимся на шее, чёрные брюки и коричневое пальто. Из украшений — серебряное кольцо. Тонкое, без камней. И серебряная же цепочка на шее.       Особые приметы? У неё небольшой шрам на правом виске и родинка за левым ухом.       Дориан повторял одни и те же предложения в разговоре с разными людьми. Полиция обещала сделать всё возможное. Работники станций качали головами и говорили, что девушки, подходившей под это описание, не видели.       Накануне дня рождения Дориан проснулся и понял, что говорил во сне. Снова и снова давал описание сестры.       — Клубничный шампунь. Серебряное кольцо. Шрам на виске. Правом. Родинка за ухом. Левым.       — Она найдётся, — прошептал Ричард, обнимая Дориана и притягивая к себе. — Всё будет хорошо. Верь мне.       В Кембридж Кайла Маккензи так и не вернулась.       Она попала в руки сумасшедшего гения современности, и кровь её окрасила лепестки праздничных роз.       Ричард исполнил обещание. Кайлу нашли. Однако он забыл упомянуть, в каком виде её найдут.       Шрам на правом виске.       И ещё сотни — тысячи — новых шрамов, покрывающих истерзанное тело.       Её волосы больше не пахли шампунем. Они пахли землёй и кровью.       Второй подарок вышел не менее страшным, чем первый.       Мэд показал своё истинное лицо.       Маски были сорваны. Актёры отыграли спектакль. Занавес не опустился — рухнул, погребая под собой одного из исполнителей главных ролей. Обрушил занавес на ничего не подозревающего коллегу исполнитель второй главной мужской роли.       Дориан понял, каким слепым был всё это время.       Но сделал это слишком поздно, когда горячее дыхание опалило шею, ладонь зажала рот, не позволяя закричать, а в зеркале отразилось не только его лицо, но и лицо Ричарда. Заботливого, доброго, нежного, понимающего и сочувствующего Ричарда Блэктона, предпочитавшего своему имени прозвище «Мэд».       Было темно и холодно.       Сознание возвращалось к нему, вырываясь из наркотического плена. Медленно, по кусочку отстраивались картины недавних событий. Подкрашенная вода в раковине, розы, усыпавшие пол, заляпанное зеркало, последняя улыбка на лице Ричарда.       Дурной сон.       Сейчас он проснётся, и всё будет... ещё хуже, чем прежде.       Темнота обступила его со всех сторон. Обняла, прижалась близко-близко. Он кое-как открыл глаза, но так ничего и не увидел. Их скрывала плотная повязка. Он хотел закричать, но понял, что губы так и остаются безмолвными, вместо осмысленных слов получается лишь невнятное мычание.       До ушей донёсся удовлетворённый смешок.       Что-то холодное и твёрдое прижалось к обнажённой коже. Следующее прикосновение было не менее противным. По телу прошлась ладонь, затянутая в резиновую перчатку. Третьим номером стало осторожное касание чего-то мягкого.       — Кисть, — пояснил Ричард. — Ты же знаешь, не могу отказать себе в удовольствии... порисовать.       Ладонь переместилась выше, перестав оглаживать рёбра, легла на щёку и замерла.       — Ты, правда, думал, что сумеешь поймать меня? — спросил Ричард, и в голосе его промелькнули снисходительные нотки. — Неужели действительно верил, что тебе это удастся? Тогда ты ещё глупее, чем кажешься. Влюблённые не наблюдают не только часов. Они вообще дальше собственного носа не видят. Розовые очки затрудняют обзор, мешая воспринимать реальность адекватно. Они парят на крыльях любви, они не замечают очевидного и упрощают задачу. Манипулировать тем, кто всей душой предан тебе, так просто. Не интересно, не занимательно, моментами — раздражающе. Но мы не всегда делаем то, что нам нравится. Правда? Знаешь, а ведь у меня с ними есть нечто общее. Влюблённые. Безумные. Amantes. Amentes. Одна буква разницы, всего-навсего. Влюблённые. Безумные.       Он приблизился к Дориану, сократив расстояние до минимального. Слова прозвучали непозволительно близко, дыхание опалило. Пальцы ловко подцепили скотч и резко дёрнули, срывая вместе с клейкой лентой кожу с губ.       — Всё ещё любишь меня, детка? — спросил Ричард, потянув прядь волос Дориана и начиная накручивать её на палец.       Губы саднило.       Дориан облизнулся. Во рту стало солоно.       — Я убью тебя, — сказал тихо.       Ричард засмеялся.       — Угрожать кому-то, находясь в подобном положении? Беззащитный, связанный по рукам и ногам. Не имеющий возможности посмотреть мне в глаза и узнать, где я нахожусь в тот или иной момент. Обнажённый и беспомощный в своей наготе. Всё равно бросаешься громкими словами. Смешной мальчишка. Ты не перестаёшь удивлять меня, Дориан. До-ри-ан... Что за дурацкое имя? Что за уродливая внешность? Запущенный случай. Ты — само воплощение эстетики уродства и природного несовершенства. Природа — посредственный творец, она создаёт все по наитию. Не плачь. Я сделаю тебя идеальным. Ты станешь произведением искусства. Я помогу тебе. Ты будешь мне благодарен.       Кончики пальцев скользнули по пострадавшим губам, втирая что-то мелкое, зернистое, провоцирующее невыносимое жжение.       — Соль, — сказал Ричард. — Так вкуснее.       Провёл языком по губам Дориана, оставляя влажный след, и подув на них.       — Вот теперь можно начинать. Сегодня мы напишем главную картину нашей жизни, Декстер. Название — половина успеха, и оно есть. Нам осталась ровно половина. Я назову это творение «влюблённое безумие». Как тебе такой вариант? Чувственный рот, шепчущий любовную чушь и желающий, чтобы его целовали, невидящие глаза, плачущие кровавыми слезами, и мозги, превратившиеся в кашу. Я вижу тебя именно таким, и я воссоздам свою фантазию на холсте.       Он действовал уверенно, размеренно, со знанием дела. Останавливаясь, когда Дориан готов был отключиться от боли, позволял прийти в себя, и начинал изощрённую пытку сначала. Менялись текстуры. Холодная сталь, оставлявшая надсечки на коже, чередовалась с мягкой кистью, собиравшей выступавшую кровь, и наносившей мазки на бумагу.       Снова и снова.       Ричард не снимал повязку.       Он хотел, чтобы ощущения были острее. Лишённый возможности видеть, Дориан обратился в оголённый нерв. Его крики заполнили комнату, слились в симфонию страдания, окрашенного ненавистью.       Если я выберусь отсюда. Если только выберусь...       Каждый новый порез был сильнее, длиннее и глубже предыдущего.       — Тебе больно? Ты действительно думаешь, я уже делал тебе больно? Ты ошибаешься, — шептал Ричард, и снова резал, вдавливая нож в кожные покровы, прорезая их уверенно, стараясь сделать так, чтобы прежняя боль не шла ни в какое сравнение с новой.       Чтобы проникнуться ею сумел даже самый стойкий, невосприимчивый и закалённый человек.       Он испытывал Дориана, стараясь определить, где находится предел, за которым наступает агония и беспамятство.       Он изощрённо любил свою жертву.       Любил её до смерти.       От удара лопнула и снова засочилась кровью губа. Лист бумаги прижался ко рту, и на белом фоне остался алый расплывчатый контур — абстракционизм нового поколения.       Дориан слышал, как расстёгивается молния. Он задёргался, пытаясь вырваться. Верёвки сильнее впились в запястья.       Ричард засмеялся громче прежнего. К подбородку прижалось нечто знакомо-холодное, а свободная ладонь дёрнула узел, позволяя повязке упасть на грязный пол, покрытый бурыми пятнами.       В комнате было непривычно ярко и светло. Повсюду висели картины, выдержанные в одной цветовой гамме, на полу валялись испорченные листы, на холсте рукой Ричарда были выведены те самые слова, отличающиеся одной буквой. И нарисован очерченный ещё не успевшим потемнеть кровавым контуром рот.       Палец прижался к нижней губе Дориана, оттягивая её вниз.       — Порадуй меня, — сказал Ричард, не позволяя Дориану отвернуться. — Будь хорошим и послушным. И, может быть, я поиграю с тобой чуть дольше, чем с другими. Я долго думал, как нарисовать безумие влюблённого, перепробовал множество вариантов, пока не пришёл к выводу: это невозможно нарисовать. Здесь нужна импровизация и твоё непосредственное участие. Смотри, что у меня есть. Красивый, правда? Серебристый. Блестящий. Он заряжен. Я буду держать палец на спусковом крючке. Если мне не понравится то, что ты делаешь, я выстрелю. Ну же, приласкай его своим блядским ртом. Ты столько раз отсасывал мне, но боишься прикасаться к пистолету? Давай, Дориан. Или я прямо сейчас прострелю тебе башку. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня. Всегда смотри на меня. Помни меня. Прими меня таким, какой я есть. Со всеми моими недостатками и достоинствами. Ты же любишь меня. И я тебя люблю.       Он приподнялся на цыпочки и поцеловал Дориана в лоб.       Дуло пистолета надавило сильнее, вжимаясь в пострадавшие губы.       — Давай, — повторил Ричард, сжимая волосы на затылке и притягивая Дориана ближе к пистолету. — Оближи его. Возьми его в рот. Не мне тебя учить. Быстрее. Или я тебя прикончу.       Дориан с осторожностью лизнул гладкую холодную поверхность, ощущая едва различимый на самом деле, но казавшийся ему невероятно насыщенным запах пороха. Ему хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, и заткнуть уши, чтобы не слышать, но Ричард неотрывно смотрел ему в глаза, следил, держал под контролем и не терпел непослушания — каждая попытка неповиновения могла обернуться трагедией.       Пистолет мерно двигался, назад и вперёд, и Дориану казалось, что это будет длиться вечность.       Ричард не торопился ставить яркую точку в финале их отношений. Он, перестав придерживать Дориана за волосы, размеренно и неторопливо ласкал себя, наслаждаясь извращённым зрелищем. Несколько раз он приближался к оргазму, его лицо искажалось, но в последний момент, уже готовый излиться, Мэд останавливался.       И всё начиналось сначала.       Прежде чем Ричард позволил себе кончить, Дориан успел несколько раз мысленно попрощаться с жизнью. Не допустить сиюминутную мысль об этом — пожелать себе скорейшей смерти и избавления от мучений.       Когда несколько тёплых капель попали на кожу, и влажная от спермы ладонь легла на бедро, растирая и размазывая их, он выпал из состояния оцепенения, и пожалел о том, что это случилось.       Он предпочёл бы остаться в том состоянии, когда грань между явью и сном истончается. Когда сложно понять, где находишься, и что происходит. Он не хотел просыпаться, потому что пробуждение не сулило ему избавления от кошмаров. Оно таило в себе новый их виток.       — Ба-бах, — сказал Ричард и нажал на курок.       Дориан зажмурился, но выстрела не последовало.       Ричард засмеялся.       — Он не заряжен. Я тебя обманул. Точнее, не сказал всей правды. Здорово, верно? Ты же думал, что там есть патроны. А их не было. Пока. Кто знает, что будет завтра?       Он швырнул пистолет на стол, стянул испачканную перчатку, потянулся к Дориану и сжал на мгновение вялый член, с нажимом проводя по тонкой чувствительной коже ногтями.       — Даже не возбудился, — резюмировал с плохо скрываемой злостью и не меньшим раздражением. — Может, немного изменить сценарий и оттрахать тебя этим пистолетом не в рот, а в задницу? Что скажешь, милый? Надеюсь, ты не против? Хотя, конечно, ты не против. Ты же любишь меня. Ты сам так говорил, значит...       — Мэд... — прохрипел Дориан, с трудом разлепив разбитые губы, и Ричард заткнулся, услышав это обращение.       — Да, мой сладкий?       — Я тебя уничтожу.       Ладонь снова легла ему на щёку, поглаживая, чтобы в итоге размахнуться и резко ударить, повторяя недавний урок послушания.       Так, что из глаз брызнули слёзы.       Ричард ничего не сказал в ответ, ограничившись действием. Он выключил свет и ушёл, оставив Дориана в спасительной кромешной темноте, где не было видно лица мучителя. Где тот, кто недавно уверял в своей любви, не был серийным убийцей.       Где была лучшая жизнь.       Или хотя бы надежда на неё.       Чьи толстовку и куртку он мне дал, думал Дориан, цепляясь за этот вопрос, как за спасательный круг.       Врачи оставили его в покое, и он оказался предоставленным самому себе.       Кого-то, кого убили раньше меня, отвечал.       Натягивал сильнее рукава, закрывая кисти и вспоминая, каким обжигающим было прикосновение металла.       Мэд отправился в страну чудес, оставив на память о себе лужу крови, натёкшую на асфальт, и тело, упакованное в чёрный пластиковый мешок.       Убит в ходе перестрелки — такой вот итог.       Дориан опустил голову, спрятал лицо в ладонях, заново прогоняя перед глазами события безумной ночи и вспоминая собственные поступки.       Ему сорвало крышу.       В первый раз, когда Блэктон упал на землю.       Дориан, стоявший в отдалении, вырвался из захвата полицейских, удерживавших его, и рванул к остывающему телу. Поднял с земли пистолет Мэда и выстрелил ему в голову, чувствуя, как по щекам бесконтрольно текут слёзы. Он видел, как пуля разворотила некогда красивое лицо, видел осколки костей и жёлто-красное месиво на асфальте. Видел и вполне осознанно проецировал эту отталкивающую картину на себя, не сомневаясь, что Мэд выстрелил бы в него недрогнувшей рукой. Его кровь растекалась бы по бетону, его мозги и кости превратились в кашу, а глазное яблоко выпало из глазницы, лежало бы в отдалении, и смотрелось бы всё это вместе — омерзительно. По меркам нормального человека. Восхитительно — по мнению Мэда.       Отдачей ударило в плечо, но Дориан не почувствовал боли. Он вообще ничего не замечал.       Он выстрелил ещё и ещё раз.       Пистолет давал осечку за осечкой — Дориан уже истратил последний из оставшихся патронов.       Но ему было мало этого. Слишком мало, и он принялся пинать остывающее тело ногами, слыша — на периферии — чавкающие звуки от соприкосновения подошв ботинок с кровавыми лужами, пока полицейские, шокированные недавним поступком, не отмерли и не оттащили его от трупа.       Во второй раз, когда ударил сотрудника полиции.       Налетел, выхватил из толпы, вцепившись в рукав форменной куртки, и впечатал кулак ему в челюсть.       — Вы обещали, что всё будет в порядке! Вы говорили, что у вас всё под контролем! — кричал Дориан, не в состоянии справиться с накатившей и накрывшей, будто ураганом, истерикой. — Кайла мертва. Я... почти мёртв. Это вы называете — в порядке? Это ваш ёбаный порядок?       Хайсмит оставил его выпад без ответа.       Нечего было сказать.       * * *       Кофе окончательно остыл и потерял вкусовые качества, превратившись в бурду, непригодную к употреблению.       В здании аэропорта было многолюдно, и это создавало иллюзию антиодиночества. Как будто ты кому-то нужен. Как будто у тебя всё славно.       Дориан скользил взглядом по толпе, ни на ком не задерживаясь подолгу.       Чёртов Бауэр.       Его слова ударили по больному, напомнив обо всех тщательно запрятанных в дальние уголки памяти событиях прошлой жизни.       Дориан написал статью о Мэде, умолчав о своей роли в истории. Собственное молчание было компенсировано интересом и неоднократными упоминаниями, исходящими со стороны других журналистов.       Писали о нём.       Писали о Кайле.       Его доставали просьбами об интервью. Иногда — вежливыми.       Иногда просьбы переходили в грубые требования.       Таких было гораздо больше, чем первых.       Журналисты вытрясали из него душу, желая узнать подробности, а он молчал. Он не мог заставить себя говорить. Проще было отказаться от этой истории своей жизни и не возвращаться к ней, чтобы не сойти с ума — безумие, теперь уже собственное, а не чужое, бродило где-то рядом.       Журналисты донимали не только Дориана, но и его родителей.       Те, в отличие от Дориана, дали интервью почти всем желающим.       — Это только твоя вина, — сказала мать, глядя на него немигающим взглядом и старательно выдерживая свою любимую «холодную» интонацию. — Из-за тебя погибла Кайла. Не появляйся здесь больше. Ни я, ни отец, ни кто-либо другой из числа наших родственников на твою сторону не встанет. Мы знать тебя не хотим. Двери нашего дома навсегда для тебя закрыты. Однажды ты сделал выбор. Продолжай в том же духе. Делай, что хочешь. Живи, как хочешь. Для нас тебя больше не существует.       В тот день их дороги разошлись окончательно и больше — за исключением одного малоприятного раза — не пересекались.       Электронный голос оповестил о начале регистрации на рейс.       Дориан допил безвкусный кофе и, смяв опустевший стаканчик, зашагал к стойке регистрации.       «Ты никогда не оказывался на моём месте», — зазвучали в сознании слова Лэнса Бауэра.       Дориан криво ухмыльнулся, поправил ручки дорожной сумки, всё время норовившие съехать с плеча.       Закрыл одно ухо наушником-вкладышем.       — Да, — произнёс тихо. — Я никогда не оказывался на твоём месте. Я уникальный. У меня всё всегда хорошо.