Хроники Декстера

      Во внешности Вальтера Штокенберга практически ничего не наблюдалось от матери; он был почти точной копией своего отца, разве что на тридцать лет моложе. Те же коротко стриженные светлые волосы, те же серые глаза.       Фотографии господина вратаря несколько раз попадались Дориану в газетах. Издания с радостью хватались за информацию, которую им подбрасывал Нильс. Сомнительная надежда немецкого футбола пыталась привлечь к себе внимание за счёт супруги, а потому не скупилась на подробности разлада и, отказавшись от полюбовного расставания, потребовала от Фриды несколько десятков миллионов компенсации за моральный ущерб.       Разумеется, команда адвокатов, сотрудничавших с Бауэрами, отлично сработала. Нильс остался ни с чем, но не успокоился — пыл азарта, ему присущий, разгорелся сильнее. Нильс принялся ещё активнее поливать бывших родственников грязью. Казалось, его откровениям — иногда противоречащим друг другу — не будет конца, но он внезапно замолчал, в экстренном порядке собрал вещи и переехал обратно в Германию, заявив, что там дышится легче, работается лучше, да и вообще давно известно: где родился, там и сгодился.       До сегодняшнего дня Дориан полагал, что в ситуации со спонтанным переездом не обошлось без вмешательства со стороны Лэнса. Столкнувшись с Фридой, он подрастерял былую уверенность. Она могла и самостоятельно избавиться от проблемы. Просто не торопилась предпринимать решительные меры, пока бывший супруг не выходил за рамки дозволенного. Когда он переступил грань разумного и начал болтать больше положенного, наступила незамедлительная реакция. Ему пообещали укоротить язык, и он, трезво оценив перспективы и собственные шансы на победу в противостоянии с двухголовым монстром, предпочёл ретироваться.       За право видеться с сыном он не хватался. Во время бракоразводного процесса его интересовали исключительно деньги, которые он планировал пустить то ли на строительство нового стадиона, то ли на создание тренировочного комплекса, то ли профинансировать команду, в которой играл прежде. Это была официальная версия, из первых, что называется, уст, и каждый раз она менялась. Нильс искал лучший предлог, а, может, забывал, о чём говорил прежде. Дориан подозревал, что о благотворительности речи не идёт. Она — лишь прикрытие. Ни футбол, ни судьбы юниоров Нильса не интересовали. Он бы потратил деньги в своё удовольствие, а, оставшись на мели, пришёл просить ещё. Или требовать. Если бы его не осадили в самом начале.       О внешнем сходстве между отцом и сыном Дориан задумался далеко не сразу — только теперь, когда они остались с Вальтером наедине и сидели друг напротив друга в молчании. Дориану не о чем было разговаривать с четырнадцатилетним подростком. Подростку, по всей видимости, с ним разговаривать тоже было не о чем.       Вальтер смотрел на него исподлобья, но стоило посмотреть на него, сразу утыкался носом в книгу, посвящённую кораблестроению. Судя по пожелтевшим страницам и обложке не первой свежести, пусть и неплохо сохранившейся, издание было старым и не столь востребованным, чтобы кто-то взялся его переиздавать.       Несмотря на то, что со стадиона Фрида уехала первой, на вилле она пока так и не появилась. Лэнс и Дориан приехали первыми. И если первого Вальтер встретил с радостью, то на второго посмотрел настороженно, протянул ладонь для рукопожатия, солгал, что ему приятно познакомиться, повторно окинул оценивающим взглядом и ушёл в гостиную.       Неотложные дела Лэнса, связанные с многострадальным представительством «ToGether» в Лос-Анджелесе, послужили причиной того, что Дориан и Вальтер остались наедине.       Так себе ситуация.       Дориан не собирался добиваться симпатий со стороны всех членов семьи Бауэр-Штокенберг, но на протяжении десяти минут, показавшихся ему вечностью, неоднократно поймал себя на мысли о том, что подростки — самый сложный контингент. Он бы предпочёл, чтобы Вальтер был старше лет на пять. Или, наоборот, значительно младше. С детьми Дориан, как ни странно, находил общий язык лучше, хотя опыт общения с ними у него был крайне мал. Может, везло, и дети попадались неприхотливые. Может, правда, умел располагать их к себе. В отличие от промежуточного звена, которое и с родителями через раз способно отыскать точки соприкосновения, не говоря о посторонних людях.       Ужинать предлагалось на террасе, нанятый персонал занимался сервировкой.       Дориан отстранённо, словно находился где-то далеко, а эту картину увидел случайно, наблюдал за чужими действиями и думал, что с большим удовольствием поужинал бы в одиночестве, а не под пристальным наблюдением. Когда они соберутся вчетвером, внимание к нему будет приковано от всех троих. Хорошо, если, согласно сценарию, ему отведут роль молчаливой мебели, а не главной звезды вечера, которой постоянно задают вопросы и стараются добиться шокирующих признаний.       Специальный гость реалити-шоу «Частная жизнь семьи Бауэр».       Не любите и не жалуйте.       — Декстер — ваша настоящая фамилия? — впервые за время их пребывания наедине подал голос Вальтер.       — Прости? — не сразу понял Дориан.       — Декстер — ваша настоящая фамилия? — повторил Вальтер, покрутив закладку и всё-таки вложив её в книгу.       Осторожно закрыл последнюю и отложил на краешек прозрачного стола.       — Можно сказать, что да.       — Как это?       — Не совсем моя.       — Тогда чья?       — Близкого родственника, которого, впрочем, мой выбор не обрадовал, — признался Дориан. — Я давно использовал её в качестве творческого псевдонима, привык больше чем к собственной и в конечном итоге решил, что хочу видеть её не только под своими статьями, но и в паспорте.       — Как у того книжно-сериального маньяка, — сказал Вальтер.       Дориан не выдержал и засмеялся.       — С тем персонажем у меня точно ничего общего нет. Кроме его имени, идентичного моей фамилии. Хотя...       — Чем вы занимаетесь?       — Пишу статьи для журнала «Freedom & Justice». Веду свою колонку «Хроники Декстера». У статей определённый формат. Иногда это журналистское расследование, проведённое специально для издания, по заданию главного редактора, но чаще я самостоятельно придумываю темы и пытаюсь отыскать интересный материал, подходящий нашему изданию. Бывает, мне везёт, и материал сам плывёт в руки, а бывает, что приходится приложить немало усилий и пойти на риск ради написания статьи.       — А имя?       — Что?       — Настоящее? Или тоже было частью псевдонима?       — Настоящее, разумеется. Странный вопрос.       — Впервые встречаю человека, которого так зовут. Получается, вы действительно занимаетесь расследованиями? — спросил Вальтер, и интерес, мелькавший в его голосе прежде, стал уже не показным, а настоящим.       — Зависит от того, о чём собираюсь писать в текущем месяце. Если это преступления прошлых столетий, я при всём желании не смогу взяться за расследование, только собрать воедино имеющиеся в архивах материалы. Если речь о современности, то тоже неоднозначно. Временами прибегаю к помощи своих приятелей из полиции и пишу всё, опираясь на их слова, но, по большей части, да, занимаюсь, хотя мои действия мало напоминают расследования, проводимые полицией, — произнёс Дориан. — Сложно писать о том, чего не знаешь. Высока вероятность переврать многие факты. Я предпочитаю самостоятельно во всём разобраться, а не полагаться на слова других людей.       — Разве не в этом суть вашей профессии?       — То есть?       — Не договаривать, выворачивать наизнанку и писать то, что скажут, а не то, что происходило на самом деле.       — У тебя несколько искажённые представления о моей профессии. Не отрицаю. То, о чём ты говоришь, встречается, но это не повсеместное явление. Всё сложнее и зависит от множества факторов.       — Дядя говорит, что журналисты только тем и занимаются, что приукрашивают всё благодаря своей больной фантазии, — пожал плечами Вальтер.       Следовало с самого начала догадаться, откуда дует ветер. Вряд ли сам Вальтер интересовался основами журналистской работы и подумывал о возможности — связать с этим делом свою жизнь. Журналистика не интересовала его, ни как голос справедливости, ни как источник жареных фактов, придуманных и отправленных в печать ради повышения рейтинга, всплеска интереса и, как следствие, увеличения тиражей. Вальтер не рассматривал её в качестве культурного феномена, прошедшего долгий путь, и то ли эволюционировавший, то ли деградировавший с годами, чтобы стать таким, каким его наблюдали современники. Вальтер всего лишь повторял слова Лэнса, а тот не считал нужным притворяться и кричать на каждом углу, будто все без исключения репортёры — его закадычные друзья, а статья в газете, упоминающая его имя — величайшее достижение.       — Все лгут. Без исключения. Хотя бы раз в жизни, но лгут. И журналисты. И твой дядя. Это аксиома.       — А...       — Послушай, давай оставим эту тему и поговорим о чём-нибудь другом. Например, о том, чем занимаешься ты. Я слышал, ты учишься в Риверсайде?       — Учусь, — подтвердил Вальтер и, предупредив следующий вопрос, принялся рассказывать о своей академии. — Школа, как школа. Программа немного отличается, и упор идёт на физическую подготовку, но, в остальном — ничего примечательного. Помимо тренировок математика, английский и несколько курсов на выбор. Кружки по интересам. Я мог бы сказать, что там скучно, но это не совсем так. У меня много приятелей, а в библиотеке достаточно книг. Общение и чтение скрашивают однообразные будни, а по выходным наши преподаватели устраивают интересные экскурсии, поездки или соревнования, потому скучать не приходится. В этот раз мы тоже должны были соревноваться, планировалось прохождение полосы препятствий повышенной сложности. Я хотел бы поучаствовать, но гонки я люблю больше.       — Мне рассказывали.       — Кто?       — Мистер Бауэр.       — Вы называете моего дядю «мистер Бауэр»? — недоверчиво спросил Вальтер.       — Тебя что-то удивляет?       — Нет. Совсем нет.       Он замолчал. Неловкость, повисшую в воздухе, можно было разрезать на части, словно торт, и раздать всем желающим. И даже тем, кто от подношения отказывается.       — За кого ты будешь болеть во время завтрашнего этапа Гран-при? — спросил Дориан, выбирая нейтральный вопрос.       Обсуждать с окружающими отношения, связывающие его с Бауэром, было феерически неловко и глупо. Особенно, если второй участник обсуждения едва выбрался из пелёнок. Нет, Дориан не думал, что Вальтер в свои годы поразительно чист, словно белый лист, и столь же поразительно наивен. Но сам факт смущал.       — За Феттеля. А вы?       — За Хэмилтона.       — Вы его поклонник?       — Нет. Просто из солидарности с почти земляком, — хмыкнул Дориан.       — Думаю, вам повезёт больше. Хэмилтон в этом сезоне творит чудеса. И наверняка здесь удача от него не отвернётся.       — Посмотрим, — отозвался Дориан и постарался увести разговор от обсуждения гонок. — Книга, которую ты весь вечер читаешь, тоже из школьной библиотеки?       Вальтер опустил глаза на обложку, провёл по ней ладонью, любовно очерчивая контуры изображённого корабля.       — Да, оттуда.       — Почему именно она?       — Когда меня отправили в Риверсайд, я мечтал, что, когда вырасту, обязательно сделаю карьеру в морской пехоте. Сейчас не уверен, что буду строить военную карьеру, — поделился Вальтер. — Да и флот меня уже не так сильно привлекает, но почитать о кораблестроении интересно, хотя я многого в этой книге не понимаю. Это скорее для общего развития, чтобы было чем себя развлечь во время перелёта. У меня полный рюкзак книг с собой. В детстве я вообще хотел стать пиратом, начитавшись «Остров сокровищ». Говорят, многие мальчишки в детстве хотят стать пиратами. А вы? Не хотели?       — Я хотел стать киллером, — признался Дориан. — Лет в пять. Так и говорил всем нашим гостям, когда они начинали меня расспрашивать о будущем.       — Почему киллером?       — Не знаю. Наверное, слово нравилось, а о значении его я не задумывался. Мои ответы всех шокировали. Ответы моей сестры им нравились больше. Она говорила, что станет певицей.       — А кем стала?       — Фотографом. Она стала заниматься фотографией ещё в начальной школе. Вообще-то она много чем увлекалась, но этому хобби уделяла больше всего времени, и оно переросло в любимое дело. У неё даже пара персональных выставок проходила в нашем родном Кембридже. Возможно, однажды её фотографии добрались бы и до центральных галерей Нью-Йорка. Ей очень хотелось получить от них предложение о сотрудничестве, но прежде не сложилось, а сейчас об этом бессмысленно говорить.       — Почему?       — Кайлу убили, — ответил Дориан. — Около трёх лет назад. В какой-то мере, из-за меня.       — Как это?       — Ей не повезло родиться именно моей сестрой и попасть в руки к тому, кто жаждал запугать меня. Как понимаешь, ему удалось это сделать. Потом к нему попал уже я сам, но мне удача благоволила больше, чем Кайле.       — Простите, — стушевался Вальтер, опуская голову и начиная говорить тише, чем прежде. — Я не знал. Ещё раз простите. Я, правда, не...       — Ничего страшного, — сдержанно сказал Дориан, коря себя за внезапный приступ откровенности, которой от него не просили, озадачившись событиями прошлого исключительно из вежливости, а не по причине искреннего интереса к собеседнику. — Хватит об этом. Придумай другую тему, если хочешь поговорить. Если не хочешь, возвращайся к чтению. Думаю, книга намного интереснее, чем малознакомый и, подозреваю, малоприятный хрен, которого скинули на тебя и заставили развлекать беседой. Ты не обязан делать то, что тебе неприятно, тем более — сейчас. Тем более со мной.       Дориан потянулся, чтобы взять со стола запечатанную бутылку с минеральной водой. Подвинул пустой стакан, налил больше половины и сделал несколько глотков, смывая с языка фантомный кровавый привкус — очередной привет от Мэда.       Вальтера недавнее, не слишком сдержанное замечание, вероятно, развеселило. Он раскрыл книгу, устроил её на коленях и сказал оживлённее, чем во время остального разговора:       — Вы не похожи на них.       — На кого? — уточнил Дориан.       — На тех, других, с кем дядя знакомил нас прежде. Особенно, на того, который был с нами на гонках пару лет назад. Во всяком случае, вы не пытаетесь понравиться и не ведёте себя так, словно уже стали частью семьи.       — Это хорошо или плохо?       — Не знаю. Я не так часто пересекаюсь с мамой и дядей, чтобы понимать, какими проблемами может грозить репутации нашей семьи, о которой они оба так пекутся, те или иные люди. Когда речь заходит о собственном окружении, разобраться с этим намного проще, а вас я вижу в первый раз, потому сложно судить. Да и стоит ли, если мне, по большей части, всё равно?       — Тогда к чему ты завёл этот разговор?       — Непривычно, — признался Вальтер, перебирая страниц; переложил закладку и снова заговорил: — В конце года, перед рождественскими каникулами, у нас в школе будет проводиться ежегодный традиционный концерт для родителей и прочих родственников. Вы с дядей приедете посмотреть на моё выступление?       — Насчёт твоего дяди ничего сказать не могу. От меня его расписание не зависит.       — Разве?       — Совершенно точно.       — Он каждый год приезжает.       — Значит, и в этот раз приедет. Зачем спрашивать у меня, если сам знаешь ответ?       — А вы?       Дориан серьёзно посмотрел на Вальтера.       Похоже, тот, как и его мать, считал Дориана новой игрушкой для постоянного пользования, что обязательно будет сопровождать Лэнса на всех более или менее важных мероприятиях.       Не сказать, что они оба были в восторге от осознания этого.       Не сказать, что Дориан пребывал в восторге от предложенной жизни, где его мнение не стоило ни цента, а Лэнс принимал решения за него, навязывая свою точку зрения.       Насильно насаждая её и не интересуясь мнением Дориана. Не понимая и не принимая его отказов, а, может, считая их глупым кокетством.       — Нет, — ответил, спустя несколько минут, проведённых в тишине. — Я — нет.       Напрасно он вспомнил о сестре. Напрасно начал откровенничать в присутствии Вальтера.       Теперь, скрывшись в гостевой комнате, отведённой ему, Дориан снова думал о Кайле. Как всегда бывало в подобных случаях, не обошлось без приступа активного самобичевания и попыток съесть себя без соли, сахара и соуса.       Дориан лежал, подсунув руку под голову, лениво пролистывал новостную ленту, водя пальцами по экрану смартфона — благо зарядка от него всегда была рядом, и он не остался в изоляции от внешнего мира.       Вальтер отправился спать самым первым, прихватив книгу с собой. Дориан хотел попросить у него другую книжку, но в итоге передумал и промолчал. Он ушёл вторым, сославшись на усталость, оставив Лэнса и Фриду наедине. Кажется, последнюю это удивило. Она посмотрела сначала на Дориана, потом на брата, пытаясь понять, что происходит. Никаких комментариев не последовало, и Дориан удалился, предвкушая, как в этот вечер его обсудят в деталях, пытаясь разобрать на составные части, проанализировать, оценить и вынести окончательный вердикт. Бракованное изделие им попалось или всё не так уж плохо, как могло показаться в первый момент.       Оказавшись в комнате, он поставил телефон на зарядку и принялся разбирать сумку с вещами, подаренными ему по случаю первой совместной вылазки. Их было гораздо больше, чем требовалось среднестатистическому человеку на два дня, но, как выяснилось ранее, длительность поездки не совпадала по времени с выходными. Лэнс не собирался возвращаться в Нью-Йорк в воскресенье вечером, далее по плану у него значилась жаркая Калифорния и город ангелов.       Дориану в этой поездке тоже отводили место, но он всё ещё не понимал, какое.       То есть, как раз понимал, и отлично, но не мог разобраться с причинами, заставляющими Лэнса ограничиваться сомнительным общением, не настаивая на моментальной оплате.       Почему он так делал?       Знал об истинной роли Мэда в жизни Дориана и не хотел торопить события, применяя силу и принуждая к сексу здесь и сейчас?       Совсем не обязательно было демонстрировать благородство и пытаться казаться лучше. Дориану хватило событий пятилетней давности, чтобы увидеть истинное лицо и не очаровываться сейчас, с радостью хватаясь за мечту то ли романтичных, то ли меркантильных, то ли романтично-меркантильных особей, жаждавших, чтобы в их жизни появился человек, способный дарить им бриллианты и оргазмы. Или два человека. На совести одного — ювелирные украшения. Второй всеми правдами и неправдами старается удовлетворить свою королеву в постели. Ну, или не королеву, а короля, если вдруг так получилось, что мечтающая о красивой жизни особь принадлежит к мужскому полу.       Сидя на кровати в окружении спонтанно полученных подарков, Дориан думал о многом. Сначала о том, что у помощника Лэнса, несомненно, есть вкус. Потом о том, что Лэнс нисколько не преувеличивал, заявляя, будто знает о нём всё, вплоть до размера одежды, поскольку все, без исключения, приобретения сели идеально, будто влитые. Он не подобрал бы себе гардероб лучше, чем это сделал помощник Бауэра.       Стянув очередной пиджак, Дориан с ожесточением швырнул его в кресло.       Многие, оказавшись на его месте, несомненно, обрадовались бы. Билет в красивую жизнь, выхваченный случайным образом, доставался далеко не всем. Спрос был, определённо, выше, чем предложение. Возможность сблизиться с Бауэром дарила Дориану ещё один козырь. Став не пресс-секретарём, как ему предлагали прежде, а любовником и разыграв безумную страсть, вспыхнувшую в душе, он получал доступ ко многим секретам. И уж теперь-то мог взять реванш за давнюю обиду, отомстив с размахом.       Что-то его останавливало и тормозило.       Было нечто противоречивое в этой затее, и он отказывался от неё, отметая раз за разом.       Он вспоминал почти семейный ужин, на котором сегодня присутствовал, думал об отношениях Фриды и Лэнса, и мысли его перетекали в ином направлении. Брат и сестра, чем-то похожие внешне, иногда скандалящие так, что стены трясутся, но в большинстве случаев готовые стоять друг за друга до последнего.       Понятно, почему Лэнс хотел сохранить семейные дела, связанные с деятельностью отца, в секрете. Ограждал мать, сестру и племянника от потрясений и повышенного внимания журналистов, умевших виртуозно трепать нервы даже самым терпеливым, не говоря уже о менее сдержанных людях. Так на месте Лэнса поступил бы любой. И Дориан, наверное, проникся бы уважением к Лэнсу, как к личности, если бы тот эпизод жизни не стал для них общим.       Если бы месть не коснулась его. Если бы не его оставили лежать на асфальте в луже крови, с переломанными рёбрами и неслабо пострадавшей челюстью. Если бы не эти грёбанные отполированные до блеска носки ботинок, мелькнувшие перед глазами за пару мгновений до потери сознания.       Частная жизнь семьи Бауэр, в которую ему запрещали заглядывать прежде.       Но в которую старательно затягивали теперь.       Он ненавидел моменты, когда его посещали мысли о Кайле.       Но сейчас они перебили поток размышлений, связанных с именем Лэнса, и Дориан был им благодарен, хотя ненавидел их не меньше, чем раньше.       Отложив телефон в сторону, он смотрел в одну точку, подозревая, что в этот момент взгляд его потрясающе потухший и пустой.       Дориан слышал, как кто-то осторожно постучал в дверь, но ответа не последовало, и посетитель ушёл, не настаивая на обязательном разговоре. Был ли там Лэнс, или посреди ночи на разговоры потянуло его сестру, Дориан не знал. Он не хотел видеть ни первого, ни вторую. Ещё меньше его тянуло на откровенные разговоры.       Он закрыл глаза и сам не заметил, как заснул.       Первая половина сна была мрачной и беспросветной. Однотонной. Бесконечно чёрной — ни единого проблеска. И в этой темноте он слышал голос, не перестающий звать его куда-то. Голос сестры.       Кайла звонко засмеялась.       Чернота рассеялась, и он, осмотревшись, утвердился во мнении, что стоит в гостиной родного дома, неотрывно глядя в сторону бассейна, где как ни в чём ни бывало, плавала на надувном матрасе Кайла.       На вид ей было лет тринадцать, не больше.       Дориан толкнул дверь, выходя к бассейну.       Чем ближе он подходил, тем яснее становилось осознание.       Он уже находился в схожей ситуации. Проживал её наяву, и Кайле тогда действительно было всего тринадцать, а ему пятнадцать.       Он наблюдал за происходящим в двух измерениях. Один продолжал идти к бассейну, не подозревая, что сейчас поскользнётся и рухнет в воду, подняв сотни брызг. Второй продолжал прижимать ладонь к стеклянным дверям, подглядывая за братом и сестрой Маккензи.       Как и наяву, больше десятка лет назад, между ними завязалась шуточная потасовка, определить победителя которой было с позиции наблюдателя не так просто. В реальности победила Кайла, не рассчитав силы и едва не утопив его. Но сейчас он почему-то не был уверен, что сон в точности скопирует давние события.       Его ладони легли на шею Кайлы, она, пытаясь вырваться из крепкого захвата, потеряла преимущество. Матрас уплыл в сторону, а Кайла оказалась под водой. Дориан разжал руки и ждал, когда она появится на поверхности, но этот момент не наступал. Чем больше времени проходило, тем яснее становилось осознание.       Вода, прежде светлая и прозрачная, изменилась, став сначала розоватой, а потом насыщенно-красной.       Запах хлорки сменился насыщенным запахом железа. Вода обратилась в кровь, и Дориан снова увидел Кайлу.       Она была совсем не такой, какой уходила под воду.       Не было смешных очков в форме звёздочек и оранжево-зелёного купальника. Не было разноцветных браслетов и забавных заколок на волосах.       Исчезла и одна из его личностей. Та, что стояла в воде. Остался лишь наблюдатель, перед которым показалась иная Кайла.       Взрослая.       Обнажённая.       Иссечённая острыми лезвиями.       Тело в полиэтилене.       Вся в крови и засохшей грязи.       Её синеватые губы были приоткрыты, длинные волосы потемнели от крови, спутались и пахли землёй.       Издевательская надпись «Angel never dies» и маленькие крылья, вырезанные под ключицами.       В руках зажата белая роза, перекрашенная в красный цвет при помощи природной краски.       Незабываемый подарок от Мэда. Очередное послание с указанием, где искать пропавшую девушку.       Дориан помнил тот день в деталях. Помнил, как Джейк Хайсмит и другие полицейские заламывали ему руки и едва не приложили лицом об асфальт.       Ярость и отчаяние придавали сил, и справиться с ним копы не могли до тех пор, пока не подоспела медсестра и не вколола дозу снотворного.       — Кайла... Кайла, нет!!! — кричал он, срывая голос и пытаясь пробиться за линию ограждения.       Он знал, что это она. Хватило пяти секунд, чтобы опознать её.       Знал. Но не хотел верить.       Кто-то другой, просто колоссальное сходство, но не она. Пожалуйста, кто угодно, но только не она.       — Кайла, нет!!!       Кричал он и сейчас, находясь вдали от Нью-Йорка.       Открыв глаза, он окинул взглядом смутно знакомый интерьер. Поднялся с кровати и направился в смежную со спальней ванную комнату. Пустил воду и, набрав полную пригоршню, плеснул в лицо. Стало холодно и мокро.       Из крана текла прозрачная вода.       Сон ушёл.       Мерзкое послевкусие осталось.       Когда Дориан, потеряв надежду на нормальный отдых, спустился на первый этаж, на часах было далеко за полночь.       Он шёл осторожно. Крался, будто преступник, боясь нарушить сонную тишину дома. Он опасался встречи с кем-то из своих вынужденных соседей. Случись это, пришлось бы неизбежно объяснить, отчего он не спит, куда направляется и почему, если это будет человек, наносивший ему визит, не открыл дверь.       Надежды не оправдались.       Он был не единственным полуночником, пренебрегающим сном в столь поздний час. В гостиной тоже кто-то был, и Дориан, постояв некоторое время у подножия лестницы, решил заглянуть в комнату, опровергая недавнюю мысль о нежелании с кем-либо пересекаться и заводить разговор. Точнее, надеясь в глубине души, что человек, находящийся в гостиной, занят и не заметит появления постороннего. Или заметит, но вида не подаст и позволит ускользнуть.       Посомневавшись в правильности поступка, он всё-таки подошёл к двери. Сейчас, когда это случилось, он перестал чувствовать себя преступником, примерив амплуа маленького мальчика, которого родители отправляют спать, и он вроде как соглашается, а потом спускается снова и суёт нос, куда не просят. Это было гораздо ближе к истине. Его действия не тянули на полноценную шпионскую деятельность, они были глупыми детскими играми. Слишком детскими даже для Вальтера, а для него — подавно.       В гостиной находилась Фрида.       Она не меняла знакомый Дориану выходной наряд на пижаму и, по-видимому, даже не поднималась наверх. Она неспешно, с ленивой грацией, перелистывала страницы толстого глянцевого журнала, судя по формату, это был «Harper’s Bazaar». На столе стоял неполный бокал вина, чуть дальше, на противоположном краю расположился закрытый ноутбук.       Кажется, до недавнего времени Фрида работала, а сейчас дала себе передышку. То ли перед вторым заходом, то ли перед тем, как подняться в спальню и постараться поспать хотя бы пару часов.       Уйти незамеченным она Дориану, разумеется, не позволила. Стоило появиться на пороге, и она тут же оторвалась от чтения, повернув голову и посмотрев на нарушителя спокойствия. Она по-прежнему не пыталась изобразить повышенный уровень дружелюбия в крови, не улыбалась приветливо и не обращалась к Дориану с предложением выпить чего-нибудь вместе.       Она отложила журнал, потянулась к бокалу и сделала глоток.       — Так и будете молчать, Дориан? — спросила, махнув рукой в сторону нескольких кресел и предлагая на выбор любое. — Раз уж так получилось, что на дворе глубокая ночь, а мы оба страдаем бессонницей, почему бы не поговорить? Присаживайтесь. Думаю, у нас найдётся немало тем для обсуждения, начиная от вашей статьи, не увидевшей свет несколько лет назад, заканчивая сегодняшним личным знакомством. Не сомневаюсь, что вы посчитали меня заносчивой и бестактной дамой, ревностно относящейся к переменам. На самом деле, это не совсем так. Правильнее будет сказать, это совсем не так. Я не контролирую жизнь младшего брата, и не указываю ему, будто заботливая мамочка, с кем стоит дружить, а кто нам не подходит по статусу. Зато нисколько не преувеличивала, говоря, что я — в плане бестактности — младенец по сравнению с некоторыми личностями.       — Значит, ситуация со статьёй не обошла вас стороной? — уточнил Дориан, переступая порог гостиной и после недолгих раздумий опускаясь в пустующее кресло. — Вы знали, кто собирается написать этот материал, и сегодня, когда мы встретились, тоже поняли, кто стоит перед вами. Так?       — Не совсем, — снисходительно улыбнулась Фрида. — То, что ты являешься автором той статьи, я поняла, конечно, но не сразу. Сначала, правда, подумала исключительно о том, что фамилия знакома, и удивилась, узнав о родстве. А вот после того, как ты назвал род деятельности, вспомнила о давнем происшествии и, пожалуй, удивилась ещё сильнее, чем прежде.       — Я бы тоже удивился, — произнёс Дориан. — Если бы мне однажды сказали, что человек, который хотел меня убить, внезапно сменит приоритеты... Я бы не поверил.       — А ты?       — Что?       — Что ты думаешь об этой ситуации?       — Она безумна, как и вся моя жизнь, — резюмировал Дориан, складывая руки на груди. — Не уверен, что моё пребывание здесь необходимо, но моё мнение никого не интересовало. Меня поставили перед фактом и привезли сюда. Я стараюсь по мере возможности наслаждаться и не вспоминать о прошлых обидах.       — Получается с трудом?       — Не получается вообще.       — Ты ненавидишь моего брата?       — Сложно сказать, какие мысли меня посещают в отношении этого человека. Временами пытаюсь поставить себя на его место, подумать, как поступил бы я, окажись моя семья под ударом, признаю закономерность таких поступков. Временами понимаю его, но однозначно не питаю к нему тёплых чувств.       — Я говорила, что он совершает ошибку тогда и идёт на крайние меры. К большому сожалению, он меня не послушал.       — Вероятно, привык сам принимать стратегические решения. Насколько мне известно, он считает себя главой семьи и несёт ответственность за ваше душевное равновесие. Кто же посмеет оспорить решение главы? Разве найдётся такой отчаянный человек? Или вы придерживаетесь мнения, что именно вы, а не он несёте ответственность за репутацию Бауэров?       — Никто не запрещает ему так считать. В отличие от моего бывшего супруга, мало что собой представлявшего, но имеющего максимум неоправданных амбиций, у Лэнса есть на это полное право. Согласна, он не идеален. Он совершает промахи иногда, но я тоже их совершаю. Нет на свете людей, которые никогда не ошибаются. После смерти отца на нас действительно много всего обрушилось, он взял ситуацию под контроль и блестяще со всем справился. За исключением пары штрихов в самом конце, испортивших общую картину. Большинство журналистов согласилось бы при схожих обстоятельствах пойти на диалог. Ты оказался слишком упёртым и не стал слушать, когда тебе предлагали переговоры. Всё можно было решить миром.       — Ну да. Я это уже слышал от вашего брата, — кивнул Дориан. — Я виноват, я заплатил за ошибку сполна. Пора мириться и обменяться обещанием о вечной дружбе на мизинчиках. После этого время автоматически отмотается назад. Моим рёбрам не придётся срастаться, потому что их никто не сломает. Мне не будет больно. Это не меня подкараулят после работы, и не моя кровь будет растекаться по асфальту. Правильно? Если ваша великолепная семья предпочитаете думать, что этого не случалось, значит, так и есть? Скажите, это вы надоумили своего брата оплатить мне лечение и предложить в качестве извинений работу в штате ваших или его сотрудников? Или он самостоятельно дошёл до гениального стратегического решения?       — И всё-таки я была права, — заметила Фрида, не удостоив заданные вопросы вниманием. — Выбирать мужчин Лэнс не умеет. Однако должна признать, в подобном подходе есть определённый шарм. Находи он себе сентиментальных и влюблённых по уши, либо меркантильных и шлюховатых парней, готовых днями напролёт валяться перед ним с раскинутыми ногами в обмен на деньги, дорогие подарки или любовь, это было бы и вполовину не так интересно наблюдать.       — Мне кажется, или вы отзываетесь о его вкусах и предпочтениях со снисхождением? — спросил Дориан.       — Тебе кажется. С непривычки. Это моя обычная манера общения. В некоторых аспектах Лэнс ведёт себя недостаточно зрело. Это не снисхождение и не жалость. Констатация факта. Я могу казаться надменной, холодной и равнодушной, настоящей гадиной, ненавидящей всех и вся, включая моих родственников, но, на самом деле, это не так. Я не ставлю себя выше остальных. Просто у меня такой подход, такой характер, такой взгляд на жизнь. И, да, я действительно не слишком люблю людей. Особенно тех, которые суют свой нос в чужие дела, пытаясь влиять на принятие решения, когда находятся в семье без году неделю.       — Вы обо мне?       — Нет. О твоём предшественнике. Сложно поспорить, что ужасный бывший — это затёртое до дыр клише, о котором и заикаться не стоит. Однако в случае Лэнсом, это не клише — правда жизни. Потому и при встрече с тобой у меня была подобная реакция. Не обессудь. Я стала свидетельницей не самого приятного в мире разговора, когда ты со всей серьёзностью озвучивал список сомнительных требований. Что я должна была подумать о тебе? Что ты внук уважаемого мной профессора Гарварда и известный в своей области специалист, что сложно не признать даже при наличии давних разногласий? Или записать в очередные любители лёгких денег?       — Лёгких?       — Ну не сложных же, в самом-то деле, — закатила глаза Фрида. — Какая невероятная задача — подставить задницу и получить за свой, поистине героический поступок вознаграждение! Это ведь всё равно, что работать в шахте или вручную разгружать вагоны. Никаких отличий. Именно что лёгких, и не пытайся доказать мне обратное. Я всё равно останусь при своём мнении.       — Я не собирался этого делать.       — Вот и отлично. Нет, я готова пойти на уступку и признать, что проституция, как таковая, мерзкая, грязная и тяжёлая работа, но мы говорим о проституции высшего порядка. А не о той, когда человек стоит на улице, дрожит то ли от холода, то ли от страха быть избитым сутенёром и предлагает каждому встречному отсосать за двадцатку. Мы говорим о юношах, которые продаются за суммы куда большие, за карьеру, за комфорт, потому что их нежные руки созданы не для разгрузки вагонов. Они выставят себя на продажу, найдут покупателя и будут тянуть из него средства до тех пор, пока не начнут раздражать, и их не передадут кому-нибудь другому. Или пока они сами не подыщут нового благодетеля.       — Очень познавательная информация.       — Как будто ты сам этого не знал. Можно подумать, ты никогда не писал о проституции и не делил её на классы. Я лишь повторила знакомый материал. Можешь принять его к сведению, можешь выбросить из головы.       — Это был сарказм.       — Аналогично. С моей стороны был он же, — сказала Фрида и задала вопрос, далёкий от прежней темы. — Ты знаешь Юджина Келси?       — Как-то не доводилось сталкиваться. Многое потерял?       — Тебе повезло, — сказала Фрида, допивая вино. — Моему брату — не очень.       — Надо полагать, бывший Лэнса, постоянно мелькающий в вашей речи, и Юджин — это один человек.       — Это было нетрудно, правда?       — Проще простого, — согласился Дориан. — Что же такого он успел натворить, чтобы попасть в немилость?       — Тебе действительно интересно?       — Вы так стараетесь донести до меня эту информацию, что я не могу отказать вам в удовольствии выговориться.       Фрида снова улыбнулась.       — Вовсе нет. Я никогда и ничего не пытаюсь, как ты выразился, доносить. Я просто говорю то, что думаю. Как я замечала ранее, это такой подход к жизни. И меня мало волнует, как мои слова воспринимают слушатели. За исключением тех, с которыми меня связывают деловые отношения, и которые обязаны прислушиваться к моему мнению, а не гнуть свою линию, заранее обречённую на провал, но представляющуюся им верной. Бизнес — не та среда, где можно постоянно рисковать и безболезненно переживать многочисленные промахи. Там как раз нельзя оступаться, иначе тебя съедят, а твою империю разорвут на части, при этом уничтожив половину бывших союзников, потому как каждому захочется больше. Воевать против кого-то всегда приятно, но, когда общий враг побеждён, единомышленникам становится скучно, и они обращают взгляд друг на друга, чтобы в итоге развязать второй этап войны. Вращаясь всю жизнь в окружении таких людей, волей-неволей стараешься соответствовать, чтобы не потеряться в их мире и не стать первой жертвой. Во всех остальных случаях, мне абсолютно наплевать на мнительность собеседников, придумывающих бредовые интерпретации для моих безобидных замечаний.       — Это у вас тоже семейное, — усмехнулся Дориан. — Как и многое другое.       — Воспитание, которое дают нам родители, играет не последнюю роль, — заметила Фрида, поправляя волосы. — А наш отец был не из тех людей, которые отчаянно балуют своих детей, спуская им с рук любую провинность. Казалось бы, с возрастом многие оттаивают, меняются, но в случае с нашим отцом данная теория не работала. Ему было сорок семь, когда родилась я, и пятьдесят два, когда на свет появился Лэнс. Мама моложе его на двадцать лет, она-то нас и баловала, по мере возможности. Дети не сделали нашего отца другим. Он был жёстким, даже жестоким человеком до нашего рождения, остался таким после. Того же хотел и от нас. Понимаешь ли, Дориан, когда детей воспитывают так, как воспитывали нас с Лэнсом, они либо ломаются и превращаются в запуганных инфантильных кукол, всю оставшуюся жизнь боящихся принимать самостоятельные решения, легко идущих на поводу у каждого встречного и живущих за стеклом, в коробочке. А то и вовсе пускают слюни в комнатах с мягкими стенами. Либо перенимают тактику нападающей стороны и вырастают достойными противниками, способными дать отпор и резко осадить советчиков, дав понять, что могут принять решение самостоятельно. Другое дело, что никогда нельзя предсказать со стопроцентной уверенностью, какой вариант победит, и кем ребёнок станет. Твоим союзником или противником, твоим продолжением или противоположностью, твоей гордостью или главным разочарованием. Схемы кажутся выверенными и максимально точными, но в жизни слишком много нюансов, потому все эти схемы могут не оправдывать себя и давать колоссальные сбои, приводя к непредсказуемым последствиям.       — Тяжёлое детство, — подвёл итог Дориан. — Ещё одно известное клише. Судя по вашим словам, жизнь Бауэров — сплошной шаблон. Если собрать их все, и в вопросах о прошлом отпадёт необходимость, потому что всё предстанет, как на ладони.       — Я не говорила, что оно было тяжёлым. У тебя, похоже, приступ профессиональной болезни.       — Какой?       — Стремления извратить услышанное и выдать своё субъективное мнение за правду.       — Ни секунды.       — Наше детство не было тяжёлым. Я предпочитаю именовать его сложным, больше в эмоциональном плане, нежели в каком-либо ином. Мы не подвергались психологическому насилию со стороны родителей, но нашлось достаточное количество людей, желавших подрезать нам крылья, и не гнушавшихся ничем. Будь отец не так строг с нами, проявляй он больше снисхождения и давай больше поблажек, мы не стали бы теми, кем стали. И не добились того, чего добились. Я не одобряю его методов и, воспитывая сына, стараюсь находить компромиссы, не бросаясь из крайности в крайность, но я по-настоящему ему благодарна за те уроки, которые он мне преподал. Лэнс тоже благодарен, хотя к нему относились ещё строже и спрашивали сильнее, чем с меня. Что с меня взять, у меня три предназначения в жизни. Дети, кухня, церковь. А Лэнс — надежда, опора и будущее семьи. В некоторых аспектах отец порядком отстал от жизни. Мы, повзрослев, сами решили, что нам ближе, и сами начали творить свою историю.       — На моменте рассказа, гласившем, что с вашего брата спрашивали больше, мне следует проникнуться безграничным уважением к несломленной, сильной личности?       — Не обязательно. Достаточно выслушать и сделать для себя определённые выводы.       — Я делаю их с первого дня встречи.       — Тем лучше.       — И всё-таки, где и когда некий Келси успел перейти вам дорогу? Невнимательно слушал наставления или дело зашло в тупик на следующем этапе, когда следовало сделать определённые выводы? — поинтересовался Дориан. — Или, может, относился к представителям лёгкой профессии?       — В случае с Юджином всё упирается в вопрос воспитания, — сказала Фрида, сцепив ладони в замок и устроив их на колене. — Он не нуждался в деньгах и не нуждается теперь. Как раз наоборот. У него их достаточно. Он младший ребёнок в семье, которого баловали все. Родители, бабушки, дедушки, сестра, брат. Они приучили его к тому, что все прихоти исполняются, когда он делает так, — Фрида щёлкнула пальцами и усмехнулась. — Он, кажется, ваш ровесник, но по поведению остаётся вечным ребёнком, начинающим топать ногами и истерить, как только что-то идёт не по его желанию. Это занимательно, держит в тонусе, не позволяя расслабляться, но лучше применять дозировано, а не на постоянной основе, иначе может сорвать стоп-кран, и вся выдержка полетит в пропасть.       — Иными словами, прежняя комплектация перестала устраивать потенциального потребителя, и он решил присмотреть иные модели для длительного пользования, — резюмировал Дориан. — Не сказал бы, что мне по душе это решение, и я поддерживаю его обеими руками. Глупо после длительного использования роскошной модели переходить на нечто, неоднократно побывавшее в авариях и вдвое не такое статусное, как прежний транспорт. К тому же, мечтающее о новой аварии. Но уже не для себя, а для владельца. Не спорю, его пытаются облагородить, но пока безуспешно.       — Это уже не твоя забота. Машины не выбирают, кто будет на них ездить. Так уж сложилось, что право выбора у другой стороны, а тут единый вариант действий. Если их выбрали, они будут служить владельцу, и с этим ничего не поделать.       — Зачем ему это?       — Понятия не имею. Не задавала вопросов, а если вдруг захочу это сделать, скорее всего, они останутся без ответа. Да и постель — это не та сфера жизни, в которую стоит пускать всех любопытствующих, даже если они из числа близких родственников. Здесь каждый решает сам для себя и за себя. Возможно, Лэнса потянуло на экстрим. Возможно, есть какие-то причины, о существовании которых я не знаю и не догадываюсь. Точно есть. Они есть у всего. И раз ты спишь с моим братом, значит, так тому и быть. Он захотел, никто ему не запретит.       — Один момент. Я не любовник вашего брата.       — Пока. Но не думаю, что это продлится вечность. Вопрос времени, — сказала Фрида, махнув слегка загорелой рукой, и подвески на её браслете мелодично зазвенели. — Всего лишь вопрос времени.       После чего переложила журнал на столик, и, прихватив ноутбук, удалилась из гостиной, оставив Дориана в одиночестве.       Он неотрывно наблюдал за тем, как в камине, за стеклянной перегородкой мерцает пламя.       Вместе с этим пламенем сгорали остатки его самообладания и уверенность в успешном разрешении странной ситуации, которая не могла быть правдой, но отчего-то была.