Хроники Декстера

      С Фридой и Вальтером они расстались в понедельник утром и следующие три дня провели вдвоём. Немалую часть заняли перелёты, и это была, наверное, самая интересная часть ушедших дней, потому что в остальное время прогнозы Дориана оправдывались на миллион процентов. Он старательно и с блеском играл роль бесплатного приложения, которое возят за собой с непонятной целью.       Он старался получить удовольствие от поездки и выбрался в город на прогулку, однако, настроение было не самое подходящее, и он очень быстро вернулся. На второй и третий день выходил из номера только по утрам, ради пробежки и непродолжительных занятий в спортивном зале. Всё остальное время провёл за закрытыми дверями, ненавидя этот город и того человека, что заставил его сорваться с места без особых на то причин.       Лэнс уезжал по делам в первый день, во второй и в третий тоже. Возвращался он поздно вечером, когда Дориан, устав, как ни странно, от скуки, засыпал. Не то чтобы в его компании эти дни могли стать гораздо интереснее и ярче, совсем не в этом было дело. Дориан банально не понимал, почему нельзя было отправить его обратно вместе с Фридой, раз уж она улетела в Нью-Йорк.       Они позавтракали вместе в последний день, и это был один из самых мерзких завтраков в жизни Дориана.       Просто потому, что ему хотелось заорать во всё горло. Сказать, что он живой человек, а не резиновая вагина с али-экспресс, которую можно повсюду таскать за собой, спрятав в коробку и доставая на несколько минут, если вдруг возникнет острая необходимость — присунуть кому-нибудь, а собственной руки для удовлетворения будет недостаточно. И не безголовая модель, которая способна целыми днями таскаться по магазинам, салонам красоты и благотворительным вечерам, получая от этого удовольствие, а когда однообразная жизнь доведёт её до ручки, начнёт искать утешения либо в кокаине и алкоголе, либо в объятиях телохранителей, целыми днями наблюдающими за её полуголым телом, лежащим в шезлонге у бассейна.       Просто потому, что в итоге он этого не сделал, ограничившись сдержанным замечанием-вопросом:       — Как долго ты планируешь рушить мою жизнь?       — Разве я её рушу? — спросил Лэнс, отложив нож и вилку и взявшись за салфетку.       — А сам ты этого ещё не заметил?       — Если бы я хотел её разрушить, я бы действовал иначе. То, что происходит сейчас, всего лишь демонстрация недалёкого будущего. Некая презентация и попытка показать, к какой жизни тебе стоит готовиться.       — Перепиши свою презентацию хотя бы частично. Эта мне не нравится.       — Ты же знаешь, что я этого не сделаю.       — Знаю. К сожалению, знаю.       — Раз ты понимаешь, что ничего не изменится, попробуй относиться ко всему иначе. Начни прямо сейчас. Например, перестань изображать из себя жертву и постарайся улыбнуться.       — Обязательно, как только перестану себя ею чувствовать, — произнёс Дориан, швырнув салфетку на стол. — До того, извини. Никак не получится справиться с собой и своими желаниями.       — У тебя ведь были отношения с мужчинами. Так почему бы не завести их со мной?       — Я и не отрицаю, что они были, не кричу на каждом углу, что натурален до мозга костей, всю жизнь любил исключительно девушек и по собственной воле никогда бы не втянулся в однополый тандем. Но ты — особый случай, и у меня множество причин для такой реакции. Я не хочу отношений с тобой, потому что меня тошнит от тебя, от твоих поступков, твоих слов и твоих попыток сделать вид, будто то, что с нами происходит, нормально. В тех отношениях у меня было право выбора, мне ничего грандиозного и крупномасштабного не обещали, не размахивали перед носом каталогом перспектив, о которых я даже не рискнул бы помечтать, но и условий не ставили. Там у меня было обоюдное согласие и обоюдное удовольствие, не иначе. Мы знакомы без году неделю, а ты о какой-то серьёзности говоришь. Смешно.       Уголок салфетки попал в чашку Лэнса, и на ткани появилось тёмное кофейное пятно. Совсем как подсохшее пятнышко крови.       Получилось достаточно актуально и к месту.       Отношения и кровь.       Кровь и отношения.       Два взаимосвязанных в его жизни понятия.       Он не хранил свою невинность для кого-то единственного, претендующего на звание любви всей жизни. Не считал её чем-то важным, а потому без сожалений попрощался с ней едва ли не при первой подвернувшейся возможности. После того было ещё несколько десятков возможностей, которыми он пользовался в своё удовольствие, но, по большей части, однодневных.       Его первые и единственные продолжительные отношения обернулись крахом. Те, что ему старательно навязывали, обещали обернуться крахом не меньшим, и отдача их была бы в разы ощутимее.       Дориан знал это, чувствовал, и, глядя в холодные глаза, получал подтверждение мыслям — оно читалось на дне зрачков без особых проблем. Возможностей у Лэнса Бауэра было несоизмеримо больше, чем у Мэда, и он бы ими, несомненно, воспользовался, подвернись подходящий случай.       — Насколько мне известно, у тебя отношения тоже были. И достаточно продолжительные, раз ты решил познакомить свою пассию с родственниками, — произнёс Дориан. — Почему вы расстались?       — Поняли, что устали от этой связи, она начала нас тяготить.       — Оба устали или один из вас, с большей вероятностью — ты?       — Это имеет принципиальное значение?       — Странно, если ты этого не понимаешь.       — Не стоит сравнивать себя и Юджина. У вас нет ничего общего, и итог, который я надеюсь получить, у этих ситуаций тоже различен.       — Я не сравниваю. Сложно сравнивать себя с тем, кого знать не знаешь. Просто интересно. Пытаюсь понять причины. И если устал от отношений только ты — это повод задуматься о будущем. Что со мной станет, когда я надоем? Ты пытаешься перекроить меня по своим лекалам, дотянуть до своего уровня, не думая о будущем, и о том, что мне однажды придётся спуститься обратно. Тебя это просто-напросто не волнует. Или ты всё-таки планируешь сделать из подручного материала телезвезду и главного редактора какого-нибудь издания, а после расставания оставить эти должности в качестве награды за славно проведённое вместе время? Не относишься к тем, кто после разрыва отношений отбирает подарки? Что ж, меня это должно утешить.       — Я не думаю о расставании.       — И не стоит. О нём можно думать, когда находишься в паре с другим человеком. Мы далеки от этого.       — Разве?       — Я считаю, что ты играешь в куколки, словно малолетняя девчонка. Только вместо кукол у тебя живые люди. Ни уважения, ни любви, ни понимания. Один лишь товарно-денежный обмен, да и тот, не на добровольной основе. Это полное дерьмо, а не то, что ты себе воображаешь, судя по недавним утверждениям.       — У тебя настолько плохое мнение обо мне?       — До максимальных показателей осталось немного, но у тебя есть в запасе время и реальный шанс добить недостающее.       — Например, принудить тебя к сексу и взять силой?       — Как вариант. Странно, что ты этого не сделал. Не понимаю, почему.       — Если бы хотел, чтобы всё прошло так, действия не заставили бы себя ждать.       — Не сомневаюсь. Но раз ты не хочешь так... Как тогда?       — Со временем узнаешь и примешь активное участие.       — Надо же. Я, было, подумал, что меня запишут в почётные наблюдатели и покажут эротическое шоу. Пригласят какого-нибудь заслуженного работника секс-индустрии, предложат потренироваться на нём, набраться опыта. Или, наоборот, посмотреть, как он тренируется с тобой, запомнить, что тебе нравится, то есть, опять же набраться опыта. Но, видимо, тренировка отменяется, наличие дублёра не предвидится.       — Когда речь не заходит о твоих маньяках и их деяниях, ты становишься настоящим идиотом.       — Из-за того, что не ценю перспективу?       — Из-за того, что устраиваешь клоунаду, хотя отлично знаешь, о чём я говорю, и какой смысл вкладываю в свои слова.       — Тебя сложно понять.       — Значит, ещё рано.       — В нашу первую не совсем брачную ночь ты отымеешь меня на кровати, усыпанной лепестками роз, предварительно накачав подопытного кролика шампанским и исполнив серенаду? — фыркнул Дориан. — Если в твоих планах значилось нечто подобное, спешу разочаровать, я староват для приторной романтики, и всё это уже проходил неоднократно, много лет назад. Мне не понравилось. Могу, кстати, дать совет. Добавь в шампанское возбуждающее. Без него у меня на тебя не встанет.       — Разумеется, не понравилось. Ты не любишь розы, — бесстрастно произнёс Лэнс, оставив беспомощный сарказм без внимания.       — Хотя бы это ты помнишь.       — Я помню гораздо больше и принимаю во внимание твои пожелания.       — Неужели? Почему тогда знание о том, что я ненавижу тебя и мечтаю увидеть либо за решёткой, либо под простынёй на прозекторском столе, старательно игнорируешь? Ты ведь учитываешь пожелания. Так сделай что-нибудь из этого, пожалуйста. Либо замочи кого-нибудь и отправься в тюрьму, либо сдохни сам и оставь меня в покое.       — То немногое, чего я не могу сделать. Искренне прошу прощения, — иронично заметил Лэнс, давая понять, что на самом деле нисколько не сожалеет о невозможности исполнения чужого желания.       Не выдержав, Дориан швырнул свои вилку и нож на тарелку, резко отодвинул стул и скрылся в комнате, стукнув на прощание дверью и поразившись тому, насколько громким получился звук.       Он редко желал кому-то огромных неприятностей или — хуже того, — смерти, но Бауэр действовал столь виртуозно в этой области, что не вознаградить старания было просто невозможно.       Дориан с силой провёл ладонью по лицу, поднял голову и перехватил взгляд в зеркале. В глубине его глаз светилось плохо скрываемое бешенство такой силы, какой он в себе прежде не замечал. Не подозревал, что оно существует, а теперь вдруг с удивлением обнаружил, и понял — ещё не предел. Можно больше, гораздо больше.       Он был диким зверем, пойманным и заточённым в клетку. Отчаянно рвался за её пределы, ломал зубы и срывал когти, но добивался обратного результата. Дорога к свободе становилась всё длиннее, а шансы на спасение утекали, словно вода сквозь пальцы.       Он бился о глухую стену. Костяшки пальцев радовали глаз ярко-бордовой только-только запёкшейся кровью, он ударял снова, но результат оставался прежним.       Нулевым.       Что и следовало доказать. Чего следовало ожидать.       Всего лишь вопрос времени, сказала Фрида.       Всего лишь вопрос времени, повторил хор разрозненных голосов в его голове.       Всего лишь вопрос времени, думал сам Дориан, всё чаще приходя к выводу, что обладатели голосов, звучащих в голове, правы.       Это всего лишь вопрос времени.       Он не сумеет с блеском довести до финала игру «Убей или умри».       Он, устав от бесконечного давления на не самую стабильную в мире психику, сломается и сдастся первым на милость победителя.       — До сих пор не могу поверить, что это произошло, — произнёс Стюарт, бесцельно двигая стаканчик с кофе по столешнице. — В уме не укладывается.       — Что ты там не можешь уложить? — спросила Элинор, глядя на экран планшета и изредка отвлекаясь на то, чтобы наколоть на вилку немного овощей и отправить их в рот.       Дориан, довольно часто обедавший в компании коллег в былое время, сегодня чувствовал себя не в своей тарелке, кусок не лез в горло, и перед ним по-прежнему стояло полное блюдо.       Он вяло поковырял в нём вилкой, а потом отложил столовый прибор и сразу принялся за кофе, стараясь не думать об утреннем происшествии, и о том, что Бауэр, наплевав на протесты, самостоятельно привёз его на работу.       Дориан только сегодня вернулся из Лос-Анджелеса. Была середина недели, несколько рабочих дней он благополучно пустил коту под хвост, но никаких претензий и недовольств со стороны руководства не последовало.       Шеннон Корвен во время столкновения в коридорах редакции, поприветствовал подчинённого кивком головы, поинтересовался самочувствием и настроением, после чего отправился к себе. И ни слова не сказал о пренебрежении обязанностями. Словно это не Дориан, а кто-то другой методично, день за днём, забивал на работу, не появляясь на пороге редакции ни на минуту, не говоря уже о полном рабочем дне.       — Каждый раз, когда смотрю на свою подборку «Плейбоя», вспоминаю о том, что его основателя больше нет, и я никак не могу перестать думать об этом. А ещё о его супруге, публиковавшей свои фотографии в социальных сетях, пока муж уходил из жизни. Такая культовая личность, и такая... смерть.       — Новость о его смерти — действительно громкое события для мира журналистики. Да и не только журналистики, — согласился Дориан, впервые подав голос за время обеденного перерыва. — Но с тех пор прошёл целый месяц, и сейчас об этом человеке думают только самые преданные поклонники его издания, вроде тебя. Ну и все те, кто мог претендовать на наследство, а в итоге не получил ни цента.       — Послушай-ка, я вырос на его журналах, вытащенных из отцовского тайника. Таких почитателей его творчества, как я, множество. Для них и для меня это всё равно, что прощание с добрым дядюшкой, открывшим мне дверь в мир...       — Активной подростковой мастурбации, — сказал Дориан, взяв крышечку от своего стакана с кофе и покрутив её в пальцах; судя по недовольному лицу собеседника, озвученная ремарка не пришлась ему по вкусу, а заставила негодовать. — Не уверен, что этот журнал способен открывать двери в ещё какие-то миры. Во всяком случае, в его первоначальном формате.       — Как будто ты ничего подобного не делал, — закатил глаза Стюарт. — Неужели никогда не пытался украсть у отца журналы? Ну, хотя бы ради проверки: нравятся тебе девушки или нет?       — Мой отец их не собирал, считая подобные издания напрасной тратой бумаги и денег.       — Уверен в этом? Может, он просто хорошо их прятал?       — В моей семье все чопорные и заносчивые интеллигенты, не коллекционирующие подобную макулатуру.       — «Freedom & Justice» они тоже считают бесполезной макулатурой?       — Вообще-то да. Они никогда не говорили, что им нравится издание, в котором я работаю. О том, что оно их раздражает, как и род моей деятельности, заявляли неоднократно.       — Нашли, о чём спорить, — вздохнула Элинор, отключив планшет и отложив его на край стола.       — Я говорю вам, что ушла культовая для мира журналистики фигура, но вы, похоже, не разделяете мою точку зрения. Целая эпоха. Его имя будут помнить десятилетиями. Какой смысл продолжать разговор, если вы упорно стоите на своём и не хотите слушать собеседника?! — экспрессивно заявил Стюарт, едва не опрокинув свой кофе; стаканчик качнулся, но устоял на месте. — Он был одним из первых, кто додумался работать в этом направлении. Он создал новое течение в глянце, а потому...       — Просто признай, что ты его ярый фанат, и мы без лишних слов поймём, что ты пытался донести до нашего сведения. Или скажи, что, почитывая отцовские журналы, мечтал оказаться на месте этого мужчины, и жить, окружив себя моделями, — посоветовал Дориан, которого меньше всего в жизни интересовали журналы то ли эротического, то ли порнографического содержания.       — И это тоже.       — Вот, мы подобрались ближе к истине. Хотя, если тебе интересно моё мнение, то...       — Если оно негативное, то лучше держи рот на замке.       — Это кажется мне довольно жалким, — закончил Дориан. — Старик, лапающий вчерашних школьниц ради поддержания имиджа великого любовника. Посчитай меня ханжой, но меня подташнивает при мысли об этом. Прости, Стюарт, но я не разделяю высказанных восторгов.       — По-моему, единственное, что он сумел открыть миру — это силикон Памелы Андерсон. Не самая великая вещь, которую мне доводилось видеть за всю жизнь, но если верить твоим словам, то мы бы без этого открытия не смогли полноценно жить, — произнесла Элинор, тем самым щедро плеснув масла в огонь и подстегнув начало второго витка скандала.       — Не завидуй, — оскорбился за бывшую модель «Плейбоя» Стюарт.       — Аргумент, — усмехнулась Элинор. — Я просто в восторге от твоего умения вести споры. И, похоже, знаю, на кого ты в подростковые годы дрочил активнее всего. Может, тогда она и была хороша, но сейчас «Спасатели Малибу» уже не те. Совсем.       — Что б ты понимала в женщинах.       — Конечно. Куда мне... Я не любитель проезжаться по чужим высказываниям, но в женщинах я понимаю больше тебя. Правильнее было бы сказать, что я не разбираюсь в их сиськах, и искренне не понимаю, что такого красивого и эстетически привлекательного в огромных шарах силикона, добровольно впиленных в себя. Ради чего, прости, я должна это делать? Ради прыщавых подростков, которые будут заливать фотографии слюной? И не только ею, — презрительно фыркнула Элинор. — Спасибо, но как-нибудь обойдусь. Избавь меня от таких перспектив и такой славы, потому что, на мой взгляд, она омерзительна. Равно как и общество, в котором ты не можешь добиться высот, не сняв лифчик и не стянув с себя трусы.       — Мадонну тебе это слушать не мешает.       — А что Мадонна?       — Женщина не самых строгих взглядов. Или ты считаешь, что её ранние выступления — это верх целомудрия и сдержанности?       Дориан запрокинул голову, подбросил крышечку, внимательно наблюдая за её полётом и стараясь сосредоточиться на мелочах.       С одной стороны, его раздражала тема препирательств, развернувшаяся за обеденным столом, и Дориан начинал понемногу сожалеть о том, что принял приглашение коллег. С другой стороны, радовался тому, что они не проявили чудеса бестактности и не начали расспрашивать о том, где всё это время находился он. Давать комментарии он, конечно, не собирался, но сама мысль о том, что он может стать объектом пристального внимания и активного обсуждения, была ему до тошноты противна.       На его счастье Элинор и Стюарт настолько увлеклись спором, что совершенно позабыли о присутствии третьего человека в их компании. Вопросов о причинах недавнего отсутствия не задавали и они. Ни безобидных, ни провокационных.       Он не мечтал о сомнительной славе, и уж точно не хотел становиться самой обсуждаемой темой среди сотрудников редакции. Скорее, удивляла их сдержанность, сильно бросавшаяся в глаза на фоне вечного стремления к сплетням, без которых многие его коллеги не мыслили жизни.       В этот раз они молчали, словно кто-то перекрыл им кислород. Или мог перекрыть, если бы они вдруг рискнули открыть рот.       И даже не кто-то.       Определённая личность.       Правда открылась ему немногим позже, когда пару недель спустя, он, после завершения заседания редакционной коллегии, разговорился с Лайлой.       Точнее, она решила заговорить с ним, впервые нарушив устоявшуюся традицию, согласно которой они обменивались общими фразами и разбегались в разные стороны, забывая о существовании друг друга до тех пор, пока не состоится очередное заседание, и они не сцепятся в перепалке относительно содержания новостных полос и уместности наличия на страницах издания тех или иных рубрик.       Лайла была одной из тех активисток, которые зачастую выступают за реорганизацию старого, но слабо представляют, каким должно быть новое, а потому, если нет никаких указаний и контроля сверху, чаще всего приводят свои начинания к краху. Или, если не развалили полностью, к хаосу. А уж тот, в свою очередь, через определённый отрезок времени самостоятельно перейдёт к стадии окончательного разрушения.       — Постой, не убегай так быстро, — сказала она, ухватив Дориана за рукав пиджака и заставив притормозить.       — У тебя что-то важное, или это может подождать? — спросил он.       В кабинете настойчиво звонил телефон, и Дориана невозможность ответить раздражала. Тот, кто жаждал поговорить с ним, не собирался ограничиваться одним звонком и надеялся на ответ.       Вряд ли это был Лэнс.       Тот теперь не звонил в редакцию. Предпочитал звонки на мобильный и письма, сброшенные в личный почтовый ящик.       Лайла улыбнулась.       — Я просто хотела спросить... Как дела?       — Отлично, — бросил Дориан. — Спасибо, что поинтересовалась. Надеюсь, у тебя всё тоже неплохо.       — Да, спасибо, — улыбнулась она, всё ещё удерживая ткань в пальцах. — Но я спрашивала немного о другом. Не о делах в целом, а о тех, которые у тебя с Бауэром. Ты ведь теперь работаешь ещё и на него? Точнее, пока не работаешь, но есть шанс, что вскоре покинешь наши ряды. Насколько мне известно, ты сейчас находишься на испытательном сроке в пресс-службе «ToGether»? Вот и хотела узнать, как продвигаются дела. Может, тебе нужна помощь? Или... Просто, если нужно, обращайся в любой момент, и я постараюсь помочь. Посоветовать что-нибудь, подсказать.       — О, — удивлённо произнёс Дориан, не в силах придумать что-то более содержательное.       — Говорят, у него сложный характер, — продолжала нелепые расспросы Лайла.       — Определённо.       — Но...       — Прости, мне нужно работать, — прервал её Дориан, осторожно разжав пальцы девушки и с трудом удержавшись от порыва — отряхнуться. — Спасибо за предложение, но это не тот случай, когда кто-то посторонний может помочь. Извини. Ещё раз.       — Да, конечно. Это ты прости, что отвлекла.       Телефон зазвонил снова, и Дориан поспешил в кабинет.       До сегодняшнего дня Дориан был уверен в том, что его считают вещью. Повесили этот ярлык и теперь стараются донести до всех мысль о том, что Дориан Декстер — собственность, коей Лэнс Бауэр распоряжается по своему усмотрению.       Слова Лайлы это мнение не сказать, что опровергали, но частично ставили под сомнение.       Мысли главной офисной сплетницы летели в абсолютно ином направлении. Она не допустила мысли о возможном личном интересе.       Испытательный срок в пресс-службе? Надо же.       Официальная версия, коей Лайла успела всех попотчевать, порождала зависть, но отсекала пересуды.       Хотя бы на начальной стадии.       Однако не было уверенности, что это продлится долго.       Дориана, впрочем, она повеселила. Мадам "Я-всегда-знаю-самые-горячие-сплетни" признала его чудовищем, неспособным пробудить в Бауэре сексуальное желание.       — Мне исполняется тридцать три, а я хочу, чтобы у меня была вечеринка, как у семнадцатилетки, — сказала Элинор во время одной из совместных вылазок в бар. — Забавно, правда?       Они не напивались до тошноты, ограничились небольшими дозами алкоголя и потратили почти весь вечер на обсуждение предстоящего торжества.       Откровенно говоря, придумать советчика хуже, чем Дориан, было сложно, поэтому его содействие ограничилось односложными ответами, следовавшими после вопросов, которые Элинор, фонтанирующая идеями, ему задавала.       — Ты ужасен, — сказала она в итоге.       Дориан развёл руками и виновато улыбнулся.       В конце концов, Элинор организовала всё сама, без посторонней помощи. Дориану, как и всем остальным, оказавшимся в числе приглашённых гостей, нужно было только прийти и насладиться атмосферой праздника, получив удовольствие от общения с неплохими людьми.       Помимо виновницы торжества, Дориан был единственным человеком из их редакции. Все остальные гости не имели никакого отношения к миру журналистики. С некоторыми из них Дориану доводилось сталкиваться в былые годы, некоторых он видел впервые.       Вечеринка и, правда, наталкивала на мысли о школьных годах. Было шумно, ярко, многолюдно. Слишком накурено в комнате. А ещё — громко, и Дориану приходилось кричать, когда он пытался донести что-то до своего собеседника или собеседницы. После — старательно вслушиваться, чтобы не переспрашивать по несколько раз и не казаться идиотом.       Он казался. Самому себе. И вовсе не потому, что периодически переспрашивал, даже если в первый раз услышал большую часть сказанного. Просто мыслями он находился далеко отсюда — сосредоточиться не получалось.       Что думали посторонние, он не знал. И не особо интересовался.       Когда большая часть гостей разделилась на группы по интересам, в каждой из которых велись оживлённые споры, Дориан плеснул себе в бокал неразбавленного виски и сделал всё для того, чтобы остаться незамеченным. Пару раз его приглашали составить компанию в покере, но он отказывался, ссылаясь на небольшую усталость и желание немного побыть в одиночестве. На самом деле, он чувствовал себя преступником, скрывающимся от правосудия и опасающимся, что в любой момент запястье окажется в плену наручников. Нечто, схожее с ощущениями Тома Рипли, переходившего из одного бара в другой, знающего о слежке и на подсознательном уровне ожидающего засады.       Десять лет? Пятнадцать? Сколько?       Он нервничал, и тому была вполне весомая причина.       Например, неоправданные ожидания.       Чужие неоправданные ожидания.       Дориан понимал, что его недавний поступок не тянет на осмысленный, больше походя на детскую выходку, но не смог сдержать порывы и сделал то, что сделал. Точнее, не сделал. Сначала пообещал, а потом, без объяснения причин отключил телефон и приехал сюда, оставив настойчивого поклонника в гордом одиночестве.       — Поужинаем сегодня вместе? — предложил Лэнс, напомнив о себе с самого утра.       — Давай, — легко согласился Дориан, радуясь тому, что они разговаривают по телефону, а не тет-а-тет.       Случись им общаться с глазу на глазу, Лэнс раскусил бы его ложь за считанные секунды. Он обладал такими навыками, и это не было тайной. Достаточно было один раз увидеть его самодовольную ухмылку, чтобы стало понятно: он видит собеседников насквозь. Они могут лгать по-разному. Хоть улыбаться, хоть изображать смирение, хоть извиваться, подобно ужам на сковородке...       Он раскусит своих оппонентов за считанные секунды.       Но пока он находился на расстоянии, можно было лгать в своё удовольствие.       — Я заеду за тобой около семи, — пообещал Лэнс.       — Не стоит.       — Почему?       — Я приеду сам, — сказал Дориан, зная, что не сделает этого.       Да. В определённой мере он сдержал обещание и приехал. Но совсем не туда, куда приглашал его Бауэр. И первые полчаса, проведённых дома у Элинор, чувствовал себя превосходно, до тех пор, пока не увидел на экране чужого смартфона логотип «ToGether», и не почувствовал, как к горлу подкатывает ком. У самого Дориана аккаунта в этой сети не было — не регистрировался из принципа, но сомнений не возникло ни на мгновение. Он не мог не узнать. Раньше — может быть, теперь — нет.       Дориан затушил сигарету и поспешил покинуть балкон, чтобы лишний раз не цепляться взглядом за знакомую надпись и не испытывать чувства страха. То ли иррационального, то ли очень и очень оправданного.       На плечо опустилась ладонь, и он невольно вздрогнул, едва не опрокинув на себя содержимое стакана. Медленно повернулся и с облегчением выдохнул, увидев за спиной Тео, приходившегося Элинор то ли двоюродным, то ли троюродным братом.       — Что-то случилось? — спросил Дориан.       Тео смотрел на него со смесью недоумения и напряжённости во взгляде, словно был чем-то неслабо озадачен.       — С тобой хотят поговорить, — сказал, указывая горлышком пивной бутылки, крепко зажатой в ладони, в сторону выхода.       Теперь нахмурился Дориан.       Осознание промелькнуло в сознании яркой вспышкой, но он отказывался верить, продолжая хвататься за призрачную надежду.       — Кто?       — Какой-то мужчина. Понятия не имею, кто он, но...       — И где он?       — Ждёт тебя в прихожей.       — Как он здесь вообще оказался?       — Я слышал, как позвонили в дверь, и пошёл открывать, — признался Тео. — Несколько друзей Эл задержались и обещали приехать позже, потому я думал, что это они. Ошибся.       — Но ты всё равно позволил ему зайти? Плевать кто, главное, набрать нужное количество гостей? Не думаю, что Элинор обрадуется, узнав, что ты пускаешь посторонних в квартиру, — произнёс Дориан, гадая, кого из охранников прислали за ним.       И какова вероятность сбежать отсюда, пойдя в обход.       Например, выпрыгнув с балкона. Вспомнив о том, что квартира Элинор находится на двенадцатом этаже, Дориан отмёл вариант, как нежизнеспособный, и прикусил щёку изнутри, пытаясь успокоиться, не совершать ошибок. Действовать по обстоятельствам, надеясь на благополучный исход.       — Не уверен, что мой отказ произвёл бы на него впечатление и заставил уйти ни с чем, — промямлил Тео.       Дориан хорошо понимал сомнения Тео.       С тех пор, как Бауэр начал проявлять к нему интерес, подобные мысли возникали в голове всё чаще и чаще.       Отказ не произведёт впечатления.       Не будет услышан.       Проигнорирован — сколько угодно.       Глупо было надеяться, что его не найдут.       Глупо рассчитывать, что Бауэр, прождав пару часов и придя к выводу, что его обманули, воспримет этот поступок, как безобидную шутку, посмеётся и забудет.       Глупо было всё.       — Дориан, можно тебя на пару секунд? — спросила Элинор, оказавшись поблизости и одарив родственника мрачным взглядом.       Словно без слов говорила ему: с тобой я разберусь потом, а пока скройся с глаз моих и не появляйся, пока не позову.       Теодор всё понял верно и отошёл, снова прикладываясь к бутылке, а потом присоединяясь к разговору о самых удачных экранизациях уходящего года.       — Я смутно представляю, что происходит, — произнесла Элинор. — И не уверена, что пойму, если ты попытаешься объяснить. Но мне кажется довольно странным расклад, когда человек, которого я вижу — за исключением рабочих моментов — впервые в жизни, приходит ко мне домой, ведёт себя так, словно мы закадычные друзья, вручает цветы и дорогущий подарок. А потом просит позвать тебя, всем своим видом давая понять, что мне лучше не затягивать с этим. Чем быстрее сделаю, тем меньше проблем наживу.       — И как он объясняет свою просьбу?       — Я не спрашивала, а сам он сказал, что дело не терпит отлагательств, и вам необходимо поговорить прямо сейчас. Много ты встречал в своей жизни людей, у которых есть неотложные дела, но они где-то берут цветы-подарки, наверняка тратя на это драгоценное время?       — Ни одного.       — Наверное, ты знаешь больше меня. И, думаю, не ошибусь, предположив: как минимум догадываешься, о ком я говорю?       Дориан закрыл глаза, медленно, с расстановкой, досчитал до десяти, и снова широко их распахнул. Сделал большой глоток виски, почувствовав, как крепкий алкоголь продирает всё внутри, сбегая по пищеводу огненным ручейком.       — Если это тот, о ком я подумал, покупками мог заняться его помощник. Неужели сам сюда заявился? Я думал, пришлёт кого-нибудь из охранников или водителя.       — Собственной персоной, — подтвердила Элинор. — Смотрю, ты не удивлён?       — Очень слабо. В целом, было ожидаемо.       — Странный контроль над жизнью потенциального подчинённого, не находишь? Уверен, что в будущем хочешь иметь дело с тотальным контролем со стороны работодателя? Или Лайла, по своей любимой привычке, додумала подробности самостоятельно, попутно ввела нас всех заблуждение, и открытая вакансия, которую тебе предлагают, дело десятое?       — Меня не особо-то спрашивают.       — А... — начала Элинор, но не договорила, оборвав себя на полуслове.       — Если в понедельник не появлюсь на работе, считай, что меня уже нет в живых, — хмыкнул Дориан. — Или, что я сижу в каком-нибудь подвале на цепи.       — Ты это сейчас серьёзно? — прищурилась Элинор, имевшая смутное представление о безумии, творившемся в чужой жизни.       — Пока не знаю, — сообщил Дориан, допивая остаток виски и наливая новую порцию. — Но уверенности в обратном у меня нет.       — Послушай, может...       — Спасибо за заботу, но я разберусь без постороннего вмешательства.       Получилось резко. Он сам это понял, когда последние слова повисли в воздухе.       — Как скажешь, — согласилась Элинор, не устраивая бесконечные споры на пустом месте и возвращаясь к гостям, коротавшим время за покером, алкоголем и разговорами.       Бауэр стоял в прихожей, перебросив пальто через плечо и неотрывно глядя на дверь, ведущую в гостиную. Он ждал и не сомневался, что дождётся появления глупого мальчика, решившего, будто хотя бы на один вечер реально вырваться из-под тотального контроля, коим его с некоторых пор окружили, и который пытались выдать за заботу.       Как будто Дориан действительно в ней нуждался.       Как будто он не помнил, при каких обстоятельствах они столкнулись впервые, и теперь, перешагнув через несколько лет молчания, знакомился с этим человеком заново, не подозревая, каких сюрпризов можно ожидать.       Как будто...       Вечные как будто.       — Я думал, пришлёшь за мной кого-нибудь, — сказал Дориан. — А ты сам. Надо же. Как ты меня нашёл?       — Сегодня вечером у меня намечался ужин с определённым человеком, — произнёс Лэнс, отлипая от двери и медленно подбираясь ближе, словно хищник, осознающий своё превосходство, к трясущейся внутри, но пытающейся сохранить внешнее самообладание жертве. — Так вышло, что планы сорвались, но человек забыл меня о них предупредить. У меня было время. Много времени на раздумья и на сеть. Просмотрел в сети-конкуренте профили твоих знакомых и, о, чудо, увидел упоминание о дне рождения на одной из страниц.       — А если бы меня здесь не оказалось?       — Я бы не приехал, если бы не увидел кое-кого на фотографии, появившейся в профиле одного из приятелей твоей коллеги. Но я увидел, и решил, что тоже стоит заглянуть на огонёк. Хозяева оказались гостеприимными, не стали держать незваного гостя на пороге и позволили зайти. Приятно иметь дело с хорошими людьми, — с преувеличенно-наигранным восхищением выдал Лэнс.       Ярость его была ощутима столь же явно, сколь могли ощущаться прикосновения, если бы Лэнс протянул руку и схватил Дориана за запястье, резко дёрнув к себе. Приказывая следовать за ним и не принимая отказов.       Он пока ограничивался словами, не переходя к действиям.       Дориан ждал. Подсознательно ждал, когда Лэнс перестанет сдерживаться, и ярость его выплеснется наружу, а самоконтроль прикажет долго жить.       Он представлял, как Бауэр размахнётся и ударит его по лицу, глядя с равнодушием, а то и со скрытым торжеством на крупные капли крови, падающие на пол из разбитого носа. Представлял, как их драка, в которой он, по определению, не может стать победителем, привлекает внимание остальных гостей, собравшихся здесь. Как они с Лэнсом переворачивают всё в квартире вверх дном, как звенит разбитое стекло, звучат на заднем плане испуганные женские крики, а мужчины пытаются разнять дерущихся, но терпят раз за разом поражение. Потому что оторвать от него Лэнса не сможет никто. До тех пор, пока он не дотянется до ножа и не исполнит давнюю мечту о мести. Или до тех пор, пока оскорблённая невинность не возьмёт реванш и не смоет позор кровью обидчика.       — Мои планы изменились в последнюю минуту, — сказал Дориан. — Я собирался приехать, даже костюм подходящий случаю отыскал и парадно-выгребное нижнее бельишко, без кружева, конечно, но тоже ничего так, подобрал на случай, если ты всё-таки решишь, что пора от культурного досуга переходить к тому, ради чего мы собрались. Но потом подумал: «Какого чёрта? Ты и так видишь этого человека постоянно. Он сжирает всё твоё свободное время, заполняя его собой, хотя его об этом никто не просит. Так почему ты должен жертвовать ещё одним вечером своей жизни, если можешь провести его в приятной компании?». Поэтому я здесь, а не с тобой в ресторане. Ты же сам сказал. Приятно иметь дело с хорошими людьми. Поддерживаю и разделяю твоё мнение. Приятно. В отличие от...       — Однако сообщить мне о смене планов ты не посчитал нужным. Решил, что это очень весело — заставить человека сидеть в одиночестве, смотреть на часы, думать о худшем, а потом внезапно наткнуться на снимок в сети, и понять, что тебя просто кинули.       — Поставь я тебя в известность, мои планы снова изменились бы. Насильно. Не без посторонней помощи. Не говори, что это не так. Рискни я сказать о своём решении, ты бы тотчас притащил меня к себе или попросил охранников — притащить, и сейчас я бы цедил вино, сидя напротив, улыбаясь, мечтая подавиться и сдохнуть. Или мечтая о том, чтобы это произошло с тобой. Отличная перспектива.       — Ты ведёшь себя, как ребёнок, — усмехнулся Лэнс. — Капризный, глупый ребёнок, который делает что-то назло другим и чувствует себя героем.       — Так не занимайся педофилией, — посоветовал Дориан. — Найди себе взрослого, умного, послушного, который будет в рот заглядывать и к ноге жаться, боясь потерять расположение.       — Не усугубляй.       — Это угроза?       — Просьба. Или предупреждение. Расценивай, как хочешь. Есть шанс исправить неудавшийся вечер. Попрощайся с хозяйкой, и уедем отсюда.       — Уверен, что я хочу ехать? Уверен, что я это сделаю?       — Нет, но рассчитываю на благоразумие.       Он говорил сдержанно, невозмутимо. Он был непробиваем, а Дориан чувствовал, что с каждой секундой напряжение внутри него нарастает, обещая превратиться в огненный шар, что вскоре достигнет катастрофических размеров, и уничтожит всё. И остатки благоразумия, и попытки сдержаться.       Всё, без исключения.       — Ты знаешь мой ответ, — сказал Дориан. — Если ты действительно прислушиваешься к моему мнению, принимаешь его к сведению, сделай, как я прошу. Уезжай в одиночестве.       — Ты тоже знаешь мой ответ, — заметил Лэнс.       Он потянулся, собираясь схватить Дориана за руку и потащить его к выходу.       Разум Дориана в этот момент, похоже, благополучно уснул. Или рефлексы дали о себе знать раньше, чем он осознал масштаб совершённой ошибки, спровоцированной поступком, больше подходившим истеричной девчонке, чем ему, но оставшимся частью его истории. Не думая о последствиях, Дориан выплеснул содержимое стакана в лицо Лэнса. Тёмная жидкость побежала по лицу, неравномерно оседая на ткани пиджака и тёмной рубашки.       Теперь точно всё, подумал Дориан.       Ответная реакция не заставила себя ждать.       Бауэр размахнулся и врезал ему по лицу, отвесив очередную пощёчину. Не раскрытой ладонью — ребром.       Это было ощутимее, больнее, нежели в тот раз, на гоночной трассе.       Дориан не успел и слова сказать. Лэнс схватил его за ворот рубашки, выглядывающий из-под свитера, и, словно нашкодившего котёнка, потащил в сторону ванной комнаты, действуя интуитивно, наугад. Пальто полетело на пол ванной. О сохранности вещей Бауэр, похоже, не слишком-то заботился, раз использовал некоторые из них в качестве половых тряпок. Сейчас его не волновала одежда — перед ним стояли другие, куда более важные и интересные задачи.       Лэнсу не пришлось прикладывать много усилий, чтобы молниеносным движением заломить Дориану руки, пустить воду и засунуть его голову под ледяной поток.       Дориан сопротивлялся первые несколько минут, старательно вырываясь, но тем лишь усугубляя собственное незавидное положение, а потом перестал.       В борьбе против Лэнса у него не было ни единого шанса. Очевидно.       Несколько лет жёсткой муштры Риверсайда, несколько лет, проведённых в рядах наёмников, несколько лет в службе безопасности Фриды. Понятно, что своих врагов Лэнс устранял не силой мысли. Физическая подготовка его была потрясающей. Он мог бы стать идеальной машиной для убийств, если бы вдруг непредвиденные обстоятельства заставили его сменить сферу деятельности и податься в киллеры. Такому, как он, не потребовался бы ни пистолет, ни нож, ни удавка. Он переломил бы шею своему противнику голыми руками, словно тонкую деревянную зубочистку.       Ему ничего не стоило — справиться с человеком, чьи тренировки состояли из утренних пробежек и — в глубокой юности — занятий большим теннисом. Любительским, само собой, а не профессиональным.       Он и справлялся, продолжая удерживать Дориана под холодным душем.       Хотелось разразиться гневной тирадой, состоящей преимущественно из непечатных слов, но Дориан молчал. Кусал губы, запрещая себе открывать рот, концентрировался на ощутимой боли в заломленных руках, на пылающей от недавнего удара щеке, и молчал.       Почти как в полиции.       Всё, сказанное вами, может быть использовано против вас.       Водяной поток внезапно иссяк. Хватка ослабла, но не исчезла полностью. Вторая ладонь собрала мокрые волосы, заботливо отжимая с них воду.       Когда пытка прекратилась, и шум стих, Дориан услышал, как стучат, выбивая определённый такт, его зубы.       — Ещё один сеанс? — спросил Лэнс, склонившись к нему. — Или ты способен на нормальный диалог?       — Нормальный, это, вероятно, тот, в котором собеседник не имеет собственного мнения и на всё отвечает согласием? Если да, то не способен.       Лэнс перестал удерживать его, и Дориан первым делом потянулся размять запястья. Растерев их, оперся обеими ладонями на ванну, продолжая стоять, опустив голову. С волос всё ещё капала вода.       Лэнс набрал немного в пригоршню и плеснул в лицо. От него остро пахло спиртным, и Дориан подумал, что теперь, проассоциировав одно с другим, надолго откажется от виски. Хотя бы какую-то пользу Лэнс своим существованием ему приносил. Впрочем, кроме этого напитка существовало множество других разновидностей алкоголя.       Не одно, так другое.       Он самостоятельно отжал волосы, помотал головой, словно собака, выбравшаяся на берег. Фыркнул соответствующе и, наплевав на правила приличия, закурил прямо тут, сидя на бортике ванны.       Пустой стакан из-под виски, один из виновников его проблем, стоял на раковине. И Дориан с удовольствием смахнул бы его на пол, но на сегодня цирковых номеров и без того хватило.       — Не знаю, кто из вас с Келси устал от отношений, — произнёс Дориан, затянувшись сигаретным дымом и отвернувшись от несчастного стакана, — но мне искренне жаль, что так получилось. Вам стоило бы держаться вместе и дальше. По ряду причин. Самая очевидная, вы находитесь на одном, или примерно на одном уровне. Отличное сочетание, а не мезальянс, вроде того, который ты пытаешься создать сейчас. Как сказали бы романтики, мы слишком разные и не созданы друг для друга. Как сказал бы я, отъебись от меня, Бауэр. По-моему, второй вариант звучит круче. Ты как? Разделяешь мнение или придерживаешься иной точки зрения?       Дориан затянулся повторно. Запрокинул голову, издевательски ухмыльнулся. Картинно, словно в замедленной съёмке, выпустил струю дыма в лицо подошедшему к нему Лэнсу.       Он бы не удивился, прилети ему за выкрутасы во второй раз за этот вечер.       Но Бауэр продолжал просто стоять и смотреть.       Несколько секунд, показавшихся вечностью, он просто наблюдал. После чего протянул руку, отобрал у Дориана сигарету, затушил её о раковину и швырнул туда же.       Дориан коротко хмыкнул, а потом захохотал.       — У тебя во рту не будет ничего, кроме моего члена, да? — протянул издевательски.       Более или менее успокоившись, положил руки на плечи Лэнса, продолжавшего стоять рядом.       — Дубль два, — произнёс сдержанно, почти бесцветно. — Пособие для начинающих питомцев. Как должен проходить момент встречи. Нацепи улыбку. Добавь страсти во взгляд. Обними и скажи то, чего от тебя ждут. Здравствуй, хозяин. Нет? Не нравится? Может, вот этот вариант попробуем. Здравствуй, любовь моя. Я так скучал.       — Правило номер один, два и три. Прикусывай язык каждый раз, когда тебе хочется сказать чушь, — столь же бесцветно отозвался Лэнс. — Возможно, тогда не будет ни пощёчин, ни холодного душа.       — А что будет? — с вызовом бросил Дориан. — Погладишь по голове и оставишь спать в своей постели, не скинув на коврик под дверью? Я же теперь твой питомец, обязанный отчитываться в том, куда собираюсь ходить с друзьями, что планирую съесть на завтрак и покупать в ближайшем магазине одежды. И отказываться от всего, что мне нравится, если это не придётся по вкусу тебе. Может, начнёшь и темы для статей выбирать? Совсем не оставишь мне выбора. Контролируй мою жизнь. Контролируй всю, без остатка. Каждый вдох. Каждый выдох. Сделаю лишний — сразу наказывай. Почему ты опять молчишь? Почему ты вечно молчишь, когда речь заходит о моих чувствах, чёрт бы тебя побрал, грёбанный ты солдафон. Ты вообще человек или сраный киборг с микросхемой вместо мозга? Сука, да скажи ты уже что-нибудь. Только... не молчи.       Бауэр делал всё с точностью до наоборот, словно ждал, когда Дориан окончательно сорвётся в истерику, и начнёт громить ванную в порыве неконтролируемой злости. Снова получит пару обучающих ударов, окажется под холодным душем, и эти воспитательные методы продолжат чередоваться до тех пор, пока он не поймёт, не смирится со своей участью. Пока не начнёт делать исключительно то, чего от него ждут.       Этого не было в реальности, но Дориан, продолжая смотреть на Лэнса, наяву представлял, как тот в своей дрессировке идёт дальше, не ограничивается словами, переходит к действиям. Сажает на цепь, отправляет в изоляцию от окружающего мира, заставляя медленно, но верно сходить с ума. Держит там до тех пор, пока вся жизнь не уложится в набор нескольких простейших рефлексов, реакции на раздражители станут слабыми, сопротивления не останется, появится эталонное послушание, за которое его как-нибудь поощрят, хотя, лучше бы пристрелили прямо там, на месте. Иногда отпускает, но только для того, чтобы проверить, насколько хорошо усвоен урок, насколько жертва дрессировки осознаёт последствия очередной попытки побега. Сломлена окончательно и полностью покорна, или ещё есть, над чем работать.       — Да ты и, правда, хренов киборг, — сказал Дориан. — Ни чувств, ни эмоций. Одна заданная программа, отступление от которой вызовет короткое замыкание.       Он схватил пачку, подпалил сигарету и, глядя в глаза Лэнсу, неторопливо, смакуя каждый миг, затушил её о своё запястье, стараясь выглядеть спокойным и сосредоточенным. Словно это было в порядке вещей, ежедневной практикой ради тренировки силы воли, а не спонтанным сумасбродством по случаю и пустой попыткой кому-то что-то доказать.       — Мне больно. Правда, больно, — произнёс с усмешкой и подул на пострадавшее место. — Если сделать это с тобой, ты ничего не почувствуешь.       Дориан отшвырнул сигарету. Ладони сжались в кулаки, и он ударил Лэнса в плечо, частично копируя свои действия из лифта. Только теперь перед ним было не зеркало, а главный источник проблем.       Ударил один раз, второй, третий.       Не испытывая восторга, не упиваясь торжеством от осознания, что его действия не пресекают, не заламывают руки, заставляя скулить от боли, а позволяют бить дальше, пока он не успокоится окончательно, или пока ему не надоест безразличие второй стороны конфликта к его действиям.       — Ненавижу тебя, — прорычал он. — Слышишь? Ненавижу! Когда ты уже поймёшь это и свалишь на хер? Когда ты...       — Слышу, — равнодушно бросил Лэнс. — Ненавидишь. Не новость. Никогда. А раз мы это выяснили, приводи себя в порядок и спускайся вниз. У тебя есть шанс сделать всё самостоятельно, не привлекая лишнего внимания. Я буду ждать тебя в машине. Не пойдёшь сам, вернусь и притащу туда силой. Или попрошу своих людей это сделать.       Дориан не сомневался, что сегодня сорвётся.       Раньше.       Или позже.       Но в обязательном порядке.       Сомневаться и жалеть уже не будет.       Он ударит, он разобьёт этот рот, повторяющий одни и те же слова, он увидит кровь на руках, поймёт, что скоро на чужих её будет ещё больше. И он примет это, как благо. Потому что будет больнее в разы, чем от прижигания сигаретой, а боль — та тонкая нить, что ещё связывает его с реальностью. Которая даёт понять, что это не мрачный сон, а тёмная явь. Потому что тот, кто её создал, однажды показывал свою истинную натуру, а теперь примеряет на себя чужие роли. Играет топорно, действия не выдерживают критики, но он уверен в собственной неотразимости и продолжает насиловать образ нежного влюблённого, который идёт ему так же, как платье с балетной пачкой.       И в первом, и во втором Лэнс Бауэр будет выглядеть ужасно нелепо.       Скопировав недавние действия Лэнса, Дориан ударил ребром ладони не по щеке, а по плотно сомкнутым губам, с размаха. Без предупреждения. Без пафосных речей.       Кровь была на лице, кровь осталась на пальцах.       Удивительное открытие в свете недавних размышлений о киборгах, состоящих из стали и железа, а не из плоти и крови.       Ладонь Лэнса сомкнулась на его горле почти моментально, едва Дориан успел осознать и принять собственный поступок. Сдавила, лишая воздуха.       Дориан прикрыл глаза и удовлетворённо улыбнулся. Добился. Вытащил наружу то, что от него старательно скрывали на протяжении нескольких недель. Теперь получит сполна, и больше не будет притворства.       Он не помнил, когда Лэнс вжал его спиной в дверь. Тем более не помнил, когда Лэнс успел закрыть эту самую дверь изнутри. Лишь, ощутив спиной её гладкую поверхность, удивился, что она не распахивается от толчка, и они не вылетают в коридор, устраивая кроваво-рейтинговое шоу на радость благодарным зрителям.       Не помнил, когда тиски, его удерживавшие, исчезли, и ладонь прошлась по пострадавшей в начале встречи скуле.       Он очнулся ровно в тот момент, когда понял, что одна рука крепко держит его за шею, но уже не спереди, а сзади, путаясь в волосах, а вторая, забравшись под свитер и рубашку, медленно скользит по коже, там, где остался на долгую и вечную память, приметный шрам за авторством Ричарда Блэктона.       На запястье продолжал пульсировать тянущей, вязкой, похожей на горячий крахмальный раствор, болью сигаретный ожог. Короткая, но раздражающая щетина царапала, во рту появился привкус железа. Дориан по-прежнему не открывал глаз, но эта попытка побега от самого себя и осознания действительности, не дала результата. Не перечеркнула оглушающую правду.       Бауэр поцеловал его, и это было омерзительно.       Вдвойне омерзительно было то, что он не начал снова вырываться, а инстинктивно потянулся и ответил.       Продолжал отвечать и сейчас.       — Вот так, Грей, — произнёс Лэнс, первым разорвав поцелуй и слегка отстранившись.       Его ладонь по-прежнему покоилась на затылке, удерживая за волосы, сжимая их — на кожу попадали новые капли воды, холодящие и порождающие озноб, проходящий вдоль позвоночника.       Вторая продолжала хозяйничать под одеждой. Пальцы скользнули вдоль рёбер. Переместились в сторону, царапнув напряжённый сосок. Почти больно — пара мгновений, больше усилий, и станет плохо, неприятно, а сейчас в самый раз.       Открывать глаза Дориан не хотел. Уровень ненависти не только к Бауэру, но и к самому себе зашкаливал, с каждым мгновением набирая обороты и усиливаясь.       Достаточно было одного поцелуя и пары прикосновений, чтобы он, вопреки своим заверениям, почувствовал не отторжение, а возбуждение. Острое, словно кончик иглы, резко вогнанный под кожу, и запустивший процесс падения в самую глубокую на свете пропасть. Чтобы оно непрерывным потоком пронеслось по его крови, чтобы почти полностью отключились мозги, чтобы он прижался затылком к двери, а с губ непроизвольно сорвался первый стон.       Лэнс перестал удерживать его волосы.       Кончики пальцев очертили контур приоткрытых губ, мягко поглаживая тонкую кожу, а после проталкиваясь в рот.       Дориан точно знал, что ему ничего не подмешивали, но чувствовал себя так, словно его уже до отказа накачали то ли афродизиаком, то ли наркотиками, то ли ещё какой-нибудь мозговышибающей хернёй, от которой все существующие границы стираются, а запреты автоматически отменяются. Мысли, от которых становится не по себе, но с которыми ничего нельзя поделать.       Он чувствовал себя подростком, у которого встаёт за секунду, притом железно так встаёт, всерьёз, а желание потрахаться уже с кем-нибудь, не важно даже, с кем, перекрывает все доводы разума. Он бы, наверное, не корил себя, если бы причиной каменного стояка не был Бауэр, получивший в свои руки новый козырь и теперь наверняка планировавший разыграть несколько комбинаций, воспользовавшись подвернувшейся возможностью. Однако это был именно Лэнс, его присутствие поблизости делало одновременно плохо и хорошо. Его жесткие, властные, максимально выверенные действия, заставляли падать на самое дно и чувствовать себя грязью.       Они же возносили на небеса.       — Какой ты развратный, оказывается, — выдохнул Лэнс, наклонившись и прижавшись губами места за ухом; щетина снова царапнула кожу, а ладонь прижалась ко рту, лишая возможности ответить что-либо то ли на сомнительный комплимент, то ли на оскорбление. — Немного ласки, и сразу же готов подставляться, несмотря на то, что гонора было, как у королевы-девственницы. И даже не пьяный, не спишешь свои ошибки на алкоголь. Умираешь от стыда, не так ли? Мокрый, грязный, горячий. На всё готовый ради того, чтобы тебя отодрали, словно дешёвую блядь.       Дориан прикусил кожу на ладони Бауэра. Не в шутку, а так, словно жаждал помимо отпечатка зубов оставить кровоточащие следы.       Он бы сделал это, вцепившись в ладонь повторно и сжав зубы сильнее, если бы не отвлёкся — колено вклинилось ему между ног, с силой проводя по натянувшейся ткани, снова играя на этой ебучей грани между болезненными ощущениями и блаженством.       Вверх и вниз несколько раз.       Лэнс, продолжая зажимать его рот ладонью, сменил положение. Оказался сзади. Свободной рукой расстегнул ремень, разделался с застёжкой на джинсах, потянул молнию.       — Моя шлюха, — шепнул в затылок; наклонился, отводя в сторону волосы и прижимаясь губами в том месте, где шея переходила в плечо, немного выше одного из застарелых шрамов. — Запомни это. Ляжешь ещё под кого-нибудь — пожалеешь, а он пожалеет вдвойне. Потому что я узнаю. И как только узнаю, без сожалений и долгих раздумий отрежу ему яйца. Или попрошу кого-нибудь отрезать, чтобы не марать руки лишний раз. А потом подарю их тебе на память.       Он прижимался сзади, и Дориан чувствовал чужое возбуждение столь же остро, как своё собственное.       Представлял, как Лэнс заставляет его опереться обеими руками на раковину, произносит «Нагнись», раскатывает резинку по члену и сразу вставляет, не тратя время на подготовку, а, может, уделив ей самый минимум времени. Разминает быстро и не слишком осторожно, хлопает по заднице, оставляя на коже красноватый след. Тянет второй ладонью за волосы, причиняя боль, и начинает трахать, любуясь отражением в зеркале. Нарциссично наблюдает за собой любимым, а попутно — за тем, как Дориан под ним шипит, извивается, царапает поверхность раковины ногтями и подвывает на одной ноте, если ему не заткнут рот вновь.       Вместе с иррациональным желанием по крови гулял вполне оправданный страх, усиливающийся с каждым новым мгновением. Его жизнь делала очередной виток, не нарушая правило спирали, а подтверждая его существование собственным примером. Снова была ванная комната, ладонь, закрывающая нижнюю часть лица, человек, стоявший за спиной. Для полного сходства не хватало лишь крови на грязноватом фаянсе, перекрашенных роз и шприца. Иглы, поблёскивающей под электрическим светом рядом с воротом рубашки.       От проводимых параллелей становилось не по себе. Но вместе с тем, они играли немаловажную роль, словно один образ вытеснял другой из памяти, замещал его, затемняя, заслоняя собой.       — Открой глаза, — произнёс Лэнс, и Дориан послушно приподнял веки, глядя на их общее отражение. — Смотри, кто будет тебя иметь. Смотри внимательно. Запоминай. Проникайся мыслью об этом. И привыкай к тому, что с этого момента я буду единственным твоим любовником.       Дориан смотрел.       Смотрел пристально, как от него требовали.       Так, что глаза едва не начали слезиться от наблюдения.       Он ощущал прикосновения на своей коже. Наблюдал за тем, как скользит рука по члену, и смазка блестит на пальцах, тянется тонкой нитью, что разрывается, если широко расставить пальцы.       За тем, как Бауэр, запрещая ему, сам прикрывает глаза, проводит носом по шее, втягивая аромат одеколона, и его ведёт от этого. Ведёт отчаянно, словно именно в этот момент странной близости с него спадает маска, и на короткий промежуток времени Бауэр становится настоящим.       Таким, каким его доводилось видеть немногим.       А, может, и вовсе — никому.       Дориан слишком сильно закусил губу, когда короткий и странный желанно-нежеланный оргазм, походивший на сотни мелких осколков, вошедших в кожу, накрыл его.       Смотрел, как тонкая бордовая струйка стекает, расчерчивая подбородок, представлял, как зеркало покрывается трещинами-ранами, выступившая на гладкой поверхности кровь смывает существующую картинку и отбрасывает его в прошлое. Беспощадно, не давая ни единого шанса на спасение от воспоминаний об извращённом художнике.       — Мэд, — сказал он и повторил протяжно. — Мэ-э-эд. В следующий раз завяжи мне глаза и выеби дулом пистолета. Договорились?       Бауэр смотрел на него с недоумением, не понимая перемен в настроении.       Кажется, знал он далеко не всё, пусть и утверждал обратное.       Дориан приподнял угол рта в торжествующей ухмылке.       — Давняя эротическая фантазия, — пояснил, заводя руку назад, и осторожно касаясь щеки Лэнса. — Как только исполнишь её, я без сожаления тебя убью.       Со стороны это обещание могло показаться угрозой. Глупой, самонадеянной, учитывая положение, в котором они находились по жизни.       И только Дориан понимал, какой смысл, на самом деле, вкладывает в свои слова.