Хроники Декстера

      Дориан Декстер никогда не ходит к психологам, психоаналитикам, психиатрам.       Он разбирается со всеми проблемами самостоятельно, не пытаясь вовлечь в этот процесс других людей.       Не прислушивается к чужим советам.       Не желает, чтобы в его прошлом, настоящем и возможном будущем копались чужаки.       До недавнего времени вышеозначенный набор утверждений считался в его жизни аксиомой, принципом и одним из главных правил.       Сейчас Дориан нарушил давнее обещание, данное самому себе, и пытался отыскать ответы на интересующие вопросы, прибегнув к помощи профессионала. Он не называл имён, ограничиваясь общими словами, обрисовывая ситуацию и ненавидя самого себя за внезапно накрывшую откровенность. За то, что позволил, казалось, наглухо и надёжно законсервированным эмоциям прорваться на свободу, просочиться вместе с гноем и кровью, хлынувшими после того, как он надсёк раны, залеченные в былые годы. По сути, даже и не до конца залеченные, не обработанные, как следует, не продезинфицированные, а наскоро заклеенные яркими пластырями с изображениями «Хэллоу Китти». Не от большой любви к этому бренду, просто, чтобы добавить больше непосредственности и беззаботности. Сделать вид, что всё хорошо, он отлично себя чувствует, пребывает в отличном расположении духа.       У него милая жизнь.       Прямо, как эти пластыри.       Вероятно, из-за халатности прошлого в настоящем всё обстояло так, как обстояло, и самостоятельно справиться с возникшими переживаниями он оказался не в силах.       Он не искал специалиста в сети, не бросал клич среди журналистской тусовки. Он предпочёл пойти по иному пути и направился на приём к психиатру-криминалисту, которого — точнее, которую — знал несколько лет — познакомился тогда же, когда и с Джейком, — но никогда не обращался к ней за советом.       То, о чём он хотел поговорить, не входило в сферу деятельности Нуры Йорденссен, но никому другому Дориан не сумел бы довериться полностью. Раз уж в разговоре с ней старался выдавать минимум конкретики и максимум размытых данных, то в общении с другими и вовсе не сумел бы правильно обрисовать ситуацию, в результате оставшись непонятым.       Он не пошёл бы и к ней, найдя огромное количество предлогов бездействию, если бы не рабочие вопросы, в очередной раз столкнувшие его с давними знакомыми. Раз уж так сложилось, почему бы не попробовать разобраться в себе и своих переживаниях? Во всяком случае, Дориан старался убедить себя в этом, и к моменту появления на пороге дома Нуры, назначившей ему приём на внерабочее время, неплохо справился с поставленной целью.       Стоя у двери, Дориан практически не нервничал, начав думать о проблеме, вынесенной на обсуждение, как о событиях чужой жизни. Опровергало эту теорию только то, что он уже не первый день надевал вместо привычной куртки пальто Лэнса, брошенное и забытое на полу в квартире Элинор.       Лэнс удалился оттуда, ничего не сказав на прощание и не прокомментировав — если не считать комментарием вопрос — предложение о завязанных глазах и использовании пистолета в сексуальных играх.       Просто оттолкнул Дориана и ушёл, не дождавшись ответа на свой вполне закономерный вопрос, что это было за высказывание и какого, собственно, чёрта? Задержись он хотя бы на мгновение, ничего бы не изменилось. Дориан отвечать не собирался.       Нельзя сказать, что Бауэр исчез вовсе, никоим образом о себе не напоминая. Он был незримой тенью, преследующей по пятам, продолжал наблюдать за своим подопытным крысом, бегущим по лабиринту, но не приветствовал его на каждом новом повороте, стоя в отдалении.       Дориан ни разу не заметил, чтобы за ним велась слежка, но он не сомневался, почти на сто процентов был уверен: Лэнс знает о каждой его встрече в редакции и за пределами оной. Лэнсу обо всём неизменно докладывают. Просто поклонник сменил тактику, перейдя от активного наступления к пассивному наблюдению. Возможно, проверял Дориана, гадая, пойдёт тот на риск и попытается завязать с кем-нибудь знакомство на одну ночь, или же, помня об ответственности за сохранность чужой жизни, постарается держать себя в руках. Возможно, были другие причины, о которых Дориан не знал и не догадывался.       Каждый раз, когда он пытался провести анализ чужих слов, поступков и действий, он заходил в глухой тупик.       Бауэр напоминал одержимого, которого собственная зависимость-привязанность удивляет и ломает не меньше, но откуда это отношение взялось, оставалось загадкой.       Дориан не понимал Лэнса Бауэра.       Не понимал мотивации его поступков.       И совсем не желал видеть его своим постоянным любовником, но... Было одно важное «но».       Тело хотело его.       Отчаянно, до дрожи и одури хотело.       Принимало, как лучший вариант из существующих в мире, безоговорочно подчиняясь, реагируя и с восторгом отзываясь на каждое прикосновение.       Мозги не хотели — перед глазами выплывали картины зимних дней: свет фар, начищенные носы ботинок, хрупкий лёд под ногами, красные розы с ароматом разложения.       Подсознание кричало, что только Бауэр способен вытащить мистера Декстера-младшего из затяжной комы чувств, ощущений и переживаний, некогда замороженных. А теперь, после появления Лэнса, начавших таять со скоростью арктических ледников.       Наследие Мэда, думал Дориан, снимая и вешая верхнюю одежду в прихожей Нуры.       Всё, что сейчас со мной происходит, происходит по вине проклятого ублюдка, поломавшего мне жизнь и психику, продолжал делать вполне логичные умозаключения, меняя ботинки на предложенные уютные домашние тапочки.       Не будь Мэда, не было бы никаких проблем.       Ни в обычной жизни.       Ни в сексуальной.       Сколько бы Дориан от них не отмахивался, и не заглушал голос разума, а посмотрев правде в глаза, он признавал правдивость опасений. Несколько дней, проведённых в заточении у Мэда, наложили определённый отпечаток на восприятие. Породили проблемы, после которых он безуспешно пытался излечить себя на протяжении нескольких лет.       Он не любил жестокость, не считал кровопролитие идеальной прелюдией к сексу, но и концентрированная нежность не приносила ему удовольствия. Он искал чего-то, но сам не знал, чего. На стыке одного и другого, без перекоса в одну из сторон, смеси в идеальной пропорции. Искал, но не находил.       После Мэда в его постели побывало не меньше двух десятков людей-однодневок, иногда в единственном экземпляре, иногда — с вариациями, но никто из них не смог уничтожить страх, перебить его, перекрыв своими действиями, излечить.       В тот момент, когда они находились в ванной Элинор, и Лэнс держал его в руках, нашёптывая на ухо совсем не романтичные слова, у Дориана появилась шальная мысль о том, что подобное можно излечить только подобным.       Сделай Лэнс с ним то, что делал Мэд, образ, отравляющий жизнь, испарился бы навсегда. Может, не с первого раза, но испарился.       Что делать с образом Лэнса, поселившимся и прочно закрепившимся в сознании, он постарался бы разобраться позже.       Решать проблемы по мере их поступления, а не до, накручивая себя лишний раз.       Они сидели в гостиной.       Нура внимательно слушала.       Дориан рассказывал, и то, что он проговаривал каждую из проблем, ранее старательно скрываемых, похороненных внутри, уже приносило с собой определённое облегчение. Не стопроцентное, но достаточно ощутимое, и он, воодушевившись первыми успехами, продолжал откровенничать.       Он испытывал неловкость, периодически ловил себя на мысли о том, какое мнение составит о нём Нура. Удивить её, конечно, было сложно. Практически невыполнимая задача — поразить до глубины души своими откровениями человека, потратившего внушительную часть жизни на исследование психологии убийц и разнообразных — в том числе сексуальных — девиаций, присущих им. Поиску причин формирования искажённого мировоззрения, мотивов, приводящих к совершению преступлений, факторов, определяющих степень жестокости во время расправы над жертвой или жертвами.       Слова лились из него непрерывным потоком. Он испытывал воодушевление, а когда закончил рассказ, это чувство сменилось невероятным опустошением. Словно он выложился полностью, и больше ничего не осталось — одна оболочка.       — Человеку, о котором ты говоришь, нужны отношения на равных, — заметила Нура. — В большинстве аспектов, но только не в том случае, если речь заходит о постели. Ты говоришь, что у него немало проблем в сексуальной сфере. И, судя по рассказу, это не очередная попытка найти себе какой-нибудь модный диагноз. Они у него действительно есть. Здесь существует два варианта. Какова вероятность претворения в жизнь каждого из них, судить не возьмусь, но остановлюсь на каждом из них. Первый. Критический. Кризисный. Тупиковый. Человека будет бросать из стороны в сторону, и однажды победит агрессивное начало. Он станет копией того, кто породил в нём эту боль, и придёт к мысли, что сам может причинять боль не меньшую. Больше того, он должен это сделать, чтобы получить отмщение. Раз тот, кто сделал его таким, уже мёртв, месть перейдёт на посторонних, непричастных к делу людей. Он будет выбирать себе жертв заведомо сильнее себя, завлекая их обманом в свои сети, а затем расправляясь с ними по знакомому сценарию, видя в лицах жертв давнего своего обидчика. Вариант второй. Прогрессивный. Купирующий последствия давнего происшествия. Фактически, лучшее, что с ним может случиться. Тем более что он сам это осознаёт и ощущает на подсознательном уровне. Ты отметил, что он стремится быть самостоятельным и независимым по жизни, но в постели ему нужно быть ведомым. Пожалуй, с этим я соглашусь. Необходим некий сдерживающий фактор. Особый тип личности у второго человека в паре. Любовник того, о ком мы говорим, должен быть сильнее. Определённо, сильнее.       — Чемпион мира в супертяжёлом весе? — усмехнулся Дориан, в который раз отмечая, что с иронией у него всё весьма печально.       Нура улыбнулась.       — Нет. Разумеется, нет. Я говорю сейчас не только и не столько о физической силе, сколько о способности контроля, об умении держать ситуацию в определённых рамках, не срываясь, не делая ошибок, проводя по острию бритвы, но не позволяя пораниться. Человек ищет острых ощущений, опасности и вместе с тем, как бы странно ни звучало моё заключение — уверенности в собственной безопасности. В том, что он останется целым и невредимым. В том, что за порцией боли последует не новый её виток, а освобождение в виде определённой доли нежности, смывающей прежние ощущения, разбавляющей их собой. Именно этот аспект важен. Одна лишь боль, смешанная со страхом неизвестности, сделает его ближе к первому варианту, а не ко второму. Нужно быть уверенным в любовнике и знать, что тот не выкинет никаких фокусов. На самом деле, этот человек пытается сочетать несочетаемое, и подобный вариант действительно сложно отыскать. Однако всегда можно пойти на компромисс.       — Иными словами, в нашем примере мы разбирали личность чокнутого мазохиста, — усмехнулся Дориан, потирая запястье. — Или же, напротив, потенциального садиста, готового вымещать злость на всех, кто попадётся под руку.       — Вовсе нет, — возразила Нура. — Это всё лишь вершина айсберга. Нюансов наверняка гораздо больше, и я не способна проанализировать личность человека, описанную в общих чертах. Кризисный вариант внушает страх, несомненно, но ты ведь просил честный ответ, а честность не подразумевает одни лишь позитивные прогнозы. Я говорю обо всём, что представляется мне реальным в данной ситуации. Это не значит, что человек обязательно возьмётся за нож и начнёт бросаться после секса на каждого встречного, примерив роль чёрной вдовы. Он может это сделать при определённом стечении обстоятельств, а может подавить в себе чувство мести и получить свободу через боль. Просто ему нужны гарантии. Боль умеренная, а не непрерывная. Знание, что любовник остановится и сменит тактику, как только его об этом попросят, а не станет продолжать из принципа, в очередной раз ломая и прогибая под себя.       — BDSM?       — Как вариант, — согласилась Нура. — Но только с опытным доминантом, хорошо разбирающимся в понятиях и не путающим тёплое с мягким. Никаких дилетантов, впервые в жизни увидевших плётку и решивших, что чем сильнее ею бьёшь, тем лучше эффект. Подобные личности могут всё испортить, усугубив ситуацию и поспособствовав приближению и скорейшему развитию критического варианта. Подчеркну ещё раз: чёткое, непоколебимое разделение на ведущих и ведомых этому человеку показано исключительно в рамках интимной жизни. Психиатру не к лицу аппелировать подобными антинаучными терминами, но всё-таки скажу. Человеку нужен своеобразный домашний BDSM. Отдельные элементы. Никаких «хозяев» и «питомцев», никакого подчинения и подавления вне рамок постели. Весь выход эмоций там, здесь — здоровые отношения. Желательно, максимально здоровые.       С этим сложнее, подумал Дориан, удержав знания при себе.       Вот уж чем, а здоровыми отношениями у них с мистером Бауэром и не пахло.       — В любом случае, только ты знаешь наверняка, чего хочешь и в чём нуждаешься, — подвела итог Нура. — Если ещё не знаешь, то, несомненно, начинаешь догадываться.       — С чего вы взяли, что речь шла обо мне?       — Большую часть разговора ты отлично держался, и только единожды совершил промах, когда сказал, что проблемы у объекта обсуждений начались после столкновения с безумцем. Насколько мне известно, ты единственная жертва Мэда, оставшаяся в живых после пересечения с ним.       — Это могло быть иносказание или общее определение, — сказал Дориан.       — Могло, — согласилась Нура. — Но ведь не стало?       — Нет.       Декабрьская тема номера, которой Дориан занимался, не располагала к веселью. Впрочем, как и всегда.       Пока мир глянцевой журналистики погружался в предпраздничную, мягкую, плюшевую суету, составляя на своих страницах списки сценариев вечеринок, подходящих нарядов и подарков, в мире журналистики криминальной всё оставалось по-прежнему.       Как год, и пять, и десять назад.       У других начиналось веселье и показная вера в чудо, а у Дориана прогрессировала ненависть ко всему живому, дополненная страхами и мрачными воспоминаниями.       Вместо запаха хвои — затхлость и смерть, вместо праздничных огоньков — кровавые капли, вместо подарков под ёлкой — трупы, спрятанные в самых неожиданных местах.       Героиней его номера стала маленькая девочка, чьё тело обнаружили в мусорном баке. Следы пыток, многочисленные ожоги, задушена шнуром от занавески. Убита приёмными родителями, забравшими её из интерната несколько недель назад. Не слушалась, не молчала, хотела хорошего отношения и внимания к себе, чем неимоверно раздражала.       Статья называлась «Сезон омерзительных чудес» и лишь косвенно подходила под праздничную тематику, которую «Freedom & Justice» на своих страницах никогда не эксплуатировал, оставив данную привилегию своим глянцево-развлекательным собратьям.       Рассуждая на страницах издания о случившемся, Дориан не особо сдерживался в выражениях, но всё равно большую часть своего негодования не сумел перенести в формат статьи.       Он думал о том, что некоторым людям противопоказано быть родителями. О том, что если ты решаешь взять на себя ответственность за другого человека, то должен идти до конца. О том, что органы опеки снова нехерово — притом, далеко не впервые — облажались, отдав ребёнка непонятным личностям. И ещё о том, что некоторые люди по-настоящему безумны.       Что мешало вернуть девочку обратно, он не знал.       Где-то в глубине сознания мелькали мысли о том, что дело было вовсе не в капризах. Само собой, не в них. Он не встречал за всю жизнь ни одного абсолютно послушного и тихого ребёнка. Все они хотя бы однажды, но устраивали родителям эмоциональную встряску. С приёмными детьми подобная история была ожидаема вдвойне, и нюансов у их воспитания было гораздо больше, чем в случае с детьми родными. Однако далеко не каждый приёмный родитель начинал рукоприкладствовать и тем более не каждый тут же хватался за шнур, чтобы набросить его на шею ребёнку и затянуть как можно крепче. Для Дориана в данной ситуации всё было ясно — органы опеки совершили промах, поспешив отделаться от девочки, что в итоге привело к катастрофе. Вряд ли агрессия и садистские наклонности появились на пустом месте, за пару месяцев. Вряд ли прежде эта семейная пара была подобна ангелам.       Даже соседи, с которыми Дориану довелось беседовать, говорили, что супруги Уолбек часто вели себя подозрительно. Если это замечали сторонние наблюдатели, почему не сумели увидеть представители органов власти, занимавшиеся вопросами усыновления? Ответ был один. Не захотели видеть. Только и всего. Иных причин не наблюдалось.       Подгоняемый воспоминаниями о материале, сданном в печать, и событиях, тому предшествующих, вроде неудачных попыток общения с непробиваемыми ублюдками, он в очередной раз оказался в баре, не особо представляя, чего ждёт от ближайшего вечера. То ли хочет напиться, то ли жаждет заняться одноразовым сексом, то ли совместить оба этих пункта, а на утро снова чувствовать себя мудаком, чьё существование не имеет смысла. Вернувшись рано утром, заглянуть в ванную, долго смотреть в зеркало, давать себе обещания — выбраться из привычного болота, какое-то время держаться, чтобы затем снова прыгнуть в лужу и от души вываляться в грязи.       Он был одним из тех людей, кого не трогают предпраздничные хлопоты, потому что приглашать некого, навязываться к знакомым — бессмысленно, а семья о его существовании давно и думать забыла. Хотя, нет, не забыла. Наверняка вспоминают и желают ему поскорее составить компанию Кайле, а не задерживаться надолго на этом свете. Их хорошая девочка умерла, а мерзкий мальчик, чья жизнь не представляет ценности, продолжает ходить по земле.       Дориан ненавидел не только декабрь. Январь и февраль были ему столь же отвратительны. Вся его зима состояла из воспоминаний разной степени мерзости. Проблесков среди мрачных событий встречалось до обидного мало, да и те не заслуживали особого внимания, оставаясь мелкими и незначительными на фоне масштабных потрясений.       Оказавшись в баре, Дориан заказал виски, и только после того, как получил стакан из рук бармена, вспомнил о непрошеных ассоциациях, и о выводах, спровоцированных тем случаем. Он сидел, невидяще глядя в пустоту перед собой, а к напитку так и не притронулся.       Чья-то ладонь легла поверх стакана, и Дориан повернул голову. На него смотрел незнакомый парень, не сказать, что безумно красивый, скорее, умеренно симпатичный, но обаятельный. У него была очаровательная улыбка, и Дориан улыбнулся в ответ, решив, что для одной ночи парень вполне сгодится.       — Хочешь виски? — спросил, переводя взгляд с содержимого стакана на собеседника. — Забирай, если да.       — Тебя сильнее, — произнёс незнакомец.       — Сколько тебе лет, ребёнок? — хмыкнул Дориан.       — Двадцать три, — почти оскорбился парень. — И я не ребёнок.       — Тем лучше. Покажешь удостоверение или ещё какой-нибудь документ, подтверждающий правдивость слов?       Парень несколько секунд сомневался, потом полез во внутренний карман куртки и продемонстрировал водительские права. Не солгал. Ему действительно исполнилось двадцать три.       Дориан удовлетворённо хмыкнул и соскользнул с барного стула.       — Поедем ко мне, — сказал. — Я не в том настроении, чтобы вспоминать бурную юность и сосаться в заблёванных сортирах.       — Тем лучше, — отозвался парень, скопировав недавний ответ, ему адресованный.       Дориан оценил иронию. Засмеялся и направился к выходу из бара, махнув рукой и поманив парня за собой. Самое абсурдное заключалось в том, что он по-прежнему носил пальто Лэнса, и сегодня оно тоже было на нём. За это время оно успело дважды побывать в химчистке, а Дориану всё ещё казалось, что он чувствует аромат чужого одеколона, намертво въевшийся в материал.       Всё ещё казалось, что Бауэр где-то рядом.       По многим параметрам сегодняшняя ночь тянула на звание лучшей в уходящем году. Новый знакомый, чьё имя Дориан не запомнил, — честно говоря, во время демонстрации документов не обратил внимания на эту графу, — восхитительно целовался, столь же восхитительно делал минет и не менее фантастически трахался. То ли от природы такой талантливый получился, то ли практиковался часто и усиленно, но факт оставался фактом. Членом он работал великолепно.       Многие были бы счастливы — оказаться с ним в одной постели, и только Дориан ловил себя на мысли о том, что ему чего-то не хватает.       Нет, в целом, всё шло прекрасно.       Парень старался, и его старания не проходили даром.       Дориан отвечал.       Обвивая его шею руками, целовал, с жаром откликаясь на каждое прикосновение пухлых губ, царапал с ожесточением татуированные плечи, увитые разноцветными диковинными цветами, птицами и замысловатыми узорами, подмахивал бёдрами, выгибал шею, ощущая на ней тёплые влажные следы, и громко, вполне искренне стонал.       Ему было хорошо.       Отлично даже, но... могло быть гораздо лучше, если бы здесь и сейчас в постели вместо едва знакомого парня оказался Бауэр.       Стоило подумать о нём, представить его язык у себя во рту, руки — на теле, а член — в заднице, и Дориан кончил с протяжным стоном, скомкав в ладони и без того изрядно измятую ткань простыни. Достаточно было всего лишь минутного — эпизодического — появления в мыслях, чтобы Дориан излился и сильно — пусть и не до крови в этот раз — прикусил губы, стараясь успокоиться и стремительно вышвырнуть Лэнса из своих фантазий, полностью сосредоточившись на таком удачном варианте, как сегодняшний любовник.       Однако сосредоточиться не получалось.       Дориан всё явственнее ощущал чужое присутствие, словно Лэнс был совсем рядом и внимательно наблюдал за ним.       Как будто слышал его шаги и подсознательно ждал скорого столкновения лицом к лицу.       Лэнс говорил, что обязательно узнает, если у Дориана появится кто-то.       Наверняка не обманывал. Мог узнать.       Но...       Вряд ли после нескольких недель тотального бездействия собирался предпринимать хоть что-то и возвращаться в жизнь подопытного крыса, о котором благополучно позабыл.       Дориан посчитал свои странные ощущения чем-то вроде отголоска недавнего прошлого и потянулся за сигаретами, собираясь закурить. Протянул курево своему любовнику. Тот благодарно улыбнулся и запустил руку в пачку.       Дориан щёлкнул зажигалкой, подкуривая и поджигая чужую сигарету.       Парень смотрел на него с интересом, внимательно разглядывал, словно ничего занятнее в жизни не видел.       — Что-то не так? — спросил Дориан.       Пальцы коснулись его губ, осторожно поглаживая нижнюю.       — Всё отлично, — последовал ответ. — Просто жалею о том, что не встретил тебя раньше.       — Даже так?       — Ты потрясающий, — выдохнул парень. — Лучший из всех, кого мне доводилось встречать.       Дориан стряхнул пепел прямо на пол, слегка опустил веки и улыбнулся. Признание, выдержанное в подобном ключе, вероятно, должно было впечатлить его или порадовать. Оно вызвало противоречивые чувства.       Три года назад, когда ему исполнилось столько же — немногим больше, но не критично — лет, сколько и этому парню, он тоже курил в компании другого мужчины. И говорил ему точно те же слова. Теперь он получил роль Мэда. Не признавался — слушал признания и посмеивался в своих мыслях над чужой наивностью.       — Да. Он потрясающий. Теперь об этом знаю не только я, — заметил равнодушный, холодный голос, от которого кровь застыла в жилах, мигом изменив агрегатное состояние. — Но для тебя было бы лучше никогда с ним не встречаться.       Шаги. Один за другим.       Уверенные. Слишком громкие, практически оглушающие.       Они становились всё громче, всё ближе.       Дориан открыл глаза, когда тяжесть чужого тела исчезла.       Открыл, заранее зная, кого увидит перед собой.       Напрасно он усомнился в своей интуиции. Она не ошибалась — ошибался разум, заверявший, будто это всё не может происходить на самом деле.       — Ты ведь помнишь, что я говорил тебе о других любовниках? — спросил Бауэр. — Ни за что не поверю в сказку о короткой памяти.       — Действительно отрежешь? — вопросом на вопрос ответил Дориан.       — Могу.       — Я не сомневаюсь, что можешь. Меня интересует другое. Сделаешь или нет?       — И тебе его совсем не жалко? Судя по тому, как ты стонал под ним, он весьма неплох. Остаться без предмета своей гордости — перспектива печальная. Впрочем, как и стать импотентом. А я могу организовать ему и то, и другое. Тут как карта ляжет, — произнёс Лэнс и повернулся к парню, адресуя ему доброжелательную улыбку. — Так и быть, в первый раз я закрою глаза на произошедшее, но если ещё раз увижу тебя рядом с ним, не только яйца отрежу, но и тебя самого отправлю на корм своим ручным крокодилам.       — Сколько в тебе чёртового ненужного пафоса, — усмехнулся Дориан.       — На мой взгляд, самое оптимальное количество, — ответил Лэнс, не глядя на Дориана. — А ты... Кем бы ты ни был, для твоего же блага будет лучше, если ты сейчас же соберёшь вещи и свалишь отсюда, навсегда забыв адрес. Надеюсь, дважды повторять не нужно?       — Нет, — впервые с момента появления Лэнса подал голос парень.       — Тогда проваливай. Чтобы через пять секунд тебя здесь не было. Время пошло. Раз... — протянул Лэнс, начиная отсчёт, и бросая очередное пальто, во многом похожее на прежнее, в кресло.       Судя по всему, удаляться в ближайшее время не собирался — планировал задержаться.       Считать до пяти ему не пришлось.       На счёт три, они с Дорианом остались вдвоём.       Зажжённая сигарета, которую Дориан продолжал сжимать меж пальцев, дотлела до фильтра, обожгла мимолётно. Дориан не придал значения, продолжая смотреть на Лэнса, и видя в его глазах много больше, чем было сказано. Много больше, чем нужно было знать парню, выходившему из квартиры, и не представлявшему, какими последствиями для него обернётся сегодняшняя встреча с потрясающим мужчиной, приносящим неприятности своим поклонникам.       Яйца ему не отрежут, но и уйти просто так не дадут.       Может, дело ограничится парой выбитых зубов, может, сломанной челюстью. Может, сегодняшний вечер подарит ему сломанные рёбра и сотрясение мозга. Может, отбитые почки и возможность мочиться кровью.       Что-то одно.       Или всё сразу.       Взгляд Дориана снова остановился на руках Лэнса.       Перчатки.       Те самые перчатки для вождения, о которые он спотыкался прежде.       Безукоризненный костюм. Знакомый парфюм. Едва различимый запах крепких сигар.       Неповторимая тёмная аура, которой недоставало прежнему совершенству, и которой в избытке было лишь у одного человека на свете.       — Как ты здесь оказался? — спросил Дориан, с отвращением швырнув окурок в пепельницу и прихватывая губами саднящий после кратковременного, но кусачего ожога палец.       — Ты настолько увлёкся процессом, что забыл закрыть дверь, — сообщил Лэнс. — Открытые двери подразумевают, что ты не против гостей. Более того, настойчиво их приглашаешь. Я не мог не заглянуть на огонёк, что так призывно мерцал.       — И какого хера ты здесь забыл?       — Понимаешь ли, очень скоро в школе у моего племянника состоится концерт, приуроченный к грядущим праздникам. Я обычно не изменяю традициям и появляюсь среди зрителей. Планировал сделать так и в этом году, но не хотел лететь в одиночестве. Собирался пригласить тебя на концерт в Джорджии, но, кажется, ты и без того отлично проводишь время.       — Не жалуюсь.       — В принципе, мне тоже не на что жаловаться. У меня было отличное кино перед глазами. Я успел насладиться прекрасным, хоть и бессюжетным порнофильмом. Но так ведь обычно и бывает. Либо сюжет, либо порно. Есть много отличных фильмов, в которых на первом месте история и актёрская игра, а вот этот сорт кинематографии обычно не ради сюжета смотрят, а возбуждения для. Со своей задачей ваше представление отлично справилось. К слову, актёрская игра меня тоже покорила. С первых секунд. Я сохранил диск на память. Можем как-нибудь пересмотреть вместе.       — Ты... — начал Дориан и замолчал, подавившись заготовленной речью и понимая, что послужило причиной стремительного появления незваного гостя.       Лэнс махнул рукой в сторону открытого ноутбука, стоявшего на столе, подтверждая недавние подозрения.       — Нет такой защиты, которую я не смог бы обойти, — хмыкнул Лэнс. — Веб-камера, конечно, не даёт полного представления о происходящем, но общее составить удалось. Картинка была смазанная, а вот звук на удивление приличный, и он дал больше, чем видео качеством ниже среднего.       — Я разобью его к чёртовой матери, — пообещал Дориан.       Лэнс потянулся к пуговицам, медленно их расстёгивая. Снял пиджак и швырнул его туда же, к своему пальто.       Дориан зачарованно наблюдал за действиями Лэнса, не находя сил, чтобы отвернуться. Снова и снова концентрировался на кусочках чёрной кожи.       В голове настойчиво бились две мысли.       Бойся своих желаний — они имеют свойство исполняться и приводить к непредсказуемым результатам.       Вторая была лаконичной, и подходила обеим ситуациям в его жизни. Сегодняшней. И той, что произошла около трёх лет назад.       От поцелуя до убийства один шаг.       Всего один.       На пиджаке процесс раздевания застопорился.       Лэнс подошёл к ноутбуку, резко захлопнул крышку. Преодолел расстояние, отделявшее от кровати, остановился у изголовья.       — Ты боишься меня? — спросил, прихватывая край одеяла и осторожно потянув его, хотя мог сорвать одним движением.       — Нет, — решительно отозвался Дориан.       — Не боишься, но опасаешься?       — Нет, — повторил Дориан, на сей раз обманув.       Он перешагнул через порог страха, но полностью победить в себе чувства, порождаемые появлением на его пути Лэнса, пока не сумел. Эти отголоски давали знать о себе и тогда, и сейчас, и, кажется, вообще всегда.       Одеяло окончательно соскользнуло на пол. Лэнс подцепил его носком ботинка и отшвырнул в сторону. Оно проехалось по гладкому покрытию, оказалось у стены. Прикрыться было нечем, и Дориан оказался перед Лэнсом полностью обнажённым. Как будто совсем беззащитным. А вместе с тем...       — И всё-таки у тебя нездоровая фиксация на моих перчатках, — резюмировал Лэнс, перехватывая очередной взгляд. — Что в них такого особенного?       — Не на твоих. Просто на перчатках.       — Что с ними не так?       Дориан не ответил. Отвёл волосы назад, чувственно провёл языком по припухшим губам. Во рту пересохло. Он хотел сказать определённые слова, но всё ещё сомневался в правильности поступка. Сомневался и не знал, как донести своё желание до сведения Лэнса.       Странно было думать, что Бауэр за всю жизнь ни разу не практиковал жёсткий секс, ещё глупее было думать, что он о подобных вещах ни разу не слышал. Странно было думать, что он ни разу не принимал участия в сессиях или хотя бы не становился зрителем, наблюдая за чужой сессией, хоть постановочной, хоть реальной. Странно было думать, что он поймёт природу чужих желаний, проникнется ими и решит стать спасательным кругом для свихнувшегося великовозрастного придурка, мечтающего избавиться от призрака прошлого с помощью достойной — на взгляд того самого придурка — замены.       Ему было смертельно стыдно за собственную слабость, но он не зажмурился и не отвернулся, произнося слова, приводящие к падению:       — Прикоснись ко мне.       Он был уверен, что Лэнс засмеётся, отпустит очередное замечание о шлюхах, на которых смотреть противно, не то, что трогать. Или первым делом, до того, как прикоснуться, отправит его в душ, наказав вымыться до блеска, натереть кожу так, чтобы она покраснела от стараний, и несколько раз намылить голову, чтобы не чувствовать осевшего на них запаха чужого одеколона.       Лэнс не засмеялся.       Не отпустил.       Продолжая предельно сосредоточенно смотреть на Дориана, он поманил его пальцем к себе и отошёл на несколько шагов назад.       — Заслужи это прикосновение, — произнёс тихо.       Голос его изменился, стал более низким и хриплым. И взгляд изменился тоже.       — Как?       — На колени, Грей. И подползи ко мне, — сказал Лэнс, отступая ещё на шаг. — Не обязательно по полу, можешь по кровати.       Дориан закусил губу и, преодолев минутные сомнения, вылившиеся в такое же замешательство, принял нужную позу. Это было необычно, непривычно; ему захотелось засмеяться, но не от большого веселья, а от осознания нелепости эксперимента, в который он ввязался.       Однако игра начиналась, и он не был тем, кто диктует правила. Он был тем, кто внимательно слушает, запоминает и исполняет, полностью передав себя в чужие руки, позволив им решать, как поступить. То ли удерживать до последнего, то ли отпустить, оставив балансировать на краю, то ли подтолкнуть в пропасть, отказавшись от дальнейшего взаимодействия и не видя в нём смысла.       Гордость возражала, металась внутри, приказывая немедленно прекратить унижения или хотя бы потребовать достойную плату. Если за предложением последует отказ, резко оборвать всё, одевшись и указав нежданному визитёру на дверь.       Дориан рискнул. Разомкнул губы и выдал насмешливо:       — Ползти ради одного прикосновения? Не слишком ли высокие расценки за такую мелочь?       — Не слишком ли много требований для того, кто мечтает об этой мелочи?       — Я пытаюсь торговаться, а торги, как известно, одна из стадий принятия неизбежного, — заявил Дориан невозмутимым тоном.       — Первые пункты ты благополучно упустил из вида.       — Так вышло.       — Окей. Чего ещё ты хочешь?       — Пообещай, что ничего не сделаешь этому парню.       — Какому?       — С которым я провёл половину сегодняшней ночи.       — Обещаю, — хмыкнул Бауэр.       — И выполни обещание.       — Настолько впечатлили его таланты?       — Выдающиеся, — лаконично отозвался Дориан, поднимая голову. — С этим не поспоришь.       — А он, похоже, проникся тобой.       — Похоже на то. Зубы мне не заговаривай. Звони своим людям и скажи, пусть они его отпустят.       Вот теперь Лэнс точно должен был засмеяться, развернуться и уйти. Не стал бы выслушивать требования, тем более — их выполнять. Он, однако, достал телефон из кармана брюк и, стянув одну перчатку, поднёс палец к сканеру.       — Громкая связь, — сказал Дориан.       — Что?       — Включи громкую связь. Я хочу убедиться, что ты действительно позвонишь, а не разыграешь передо мной представление.       — Какие сложности, — саркастично выдал Лэнс, но громкую связь включил, и Дориан теперь слышал длинные гудки, уходившие в пустоту и не находившие ответа. — ОʹДоннел.       — Да, мистер Бауэр?       — Отпусти мальчишку.       — Но разве вы не...       — Что в моих словах непонятного? — спросил Лэнс, не повышая голоса, но от этого тона становилось не по себе. — Я говорю. Ты выполняешь. И сейчас я приказываю тебе отпустить мальчишку. Это значит только одно. Его нужно отпустить. Не думал, что однажды придётся объяснять тебе простейшие вещи.       — Да, мистер Бауэр.       Звонок оборвался, и смартфон полетел на смятые простыни.       Лэнс снова надел перчатку. Потянул, развязывая, галстук. Набросил его на шею Дориану, не затягивая слишком сильно. Намотал конец узкой ленты на руку, и Дориан невольно засмотрелся на это своеобразное зрелище. Чёрная лента, черная кожа, обтянувшая ладонь, металлическая застёжка на запястье — каждая мелочь притягивала внимание и завораживала.       — Я свою часть договора выполнил. Настала твоя очередь, — напомнил Лэнс, потянул, приноравливаясь и давая понять, что лучше не отставать, иначе петля затянется, лишая воздуха. — Будешь послушным мальчиком?       — Послушным — да, мальчиком — уже вряд ли. Поздно для такого обращения.       — Хорошо, будь по-твоему. Я не настаиваю на соблюдении формулировок. Меня интересует результат.       Лэнс шёл спиной вперёд, отступая на исходную позицию. Дориан двигался вслед за ним, до тех пор, пока не добрался до края кровати. Там, на краю, наконец, случилось то, чего он хотел. Чего боялся. Он снова ощущал знакомое напряжение, зазвеневшее в загустевшем воздухе, наэлектризованном, горячем, каком-то нереальным. Он боялся того, что произойдёт. Того, как это произойдёт. Боялся и подсознательно ждал, не до конца разобравшись в себе. С одной стороны, мечтая, чтобы это произошло поскорее, с другой, чтобы звенящее напряжение длилось дольше, не оборачиваясь стремительным взрывом. Кровь неслась по венам, он слышал её шум в ушах и смотрел снизу вверх на Лэнса. Тот снова нацепил маску непроницаемости, когда невозможно понять, о чём человек думает, и что планирует совершить. Он сжимал ленту галстука, не отпуская, окидывал оценивающим взглядом и молчал.       — Прикоснись, — повторил Дориан.       В тот же миг ладонь, обтянутая перчаткой, легла ему на шею, скользнула по плечу, пробуждая уже знакомые ощущения — сотни осколков под кожей.       Лэнс по-прежнему, был одет.       Ткань манжеты, сколотой запонкой, тоже коснулась кожи, и вот теперь, когда Дориана после выполнения поставленных условий поощрили прикосновением, невыносимо захотелось зажмуриться, чтобы разорвать зрительный контакт и перестать растворяться в потемневшей радужке, чтобы сохранить остатки разума.       Самые крохи его.       — Смотри на меня, — словно прочитав мысли, выдохнул Лэнс, повторяя ладонью траекторию недавнего прикосновения, двигаясь в обратном направлении; она замерла на плече, сдавливая сильнее и потянув Дориана вверх. — Не смей закрывать глаза, пока я не разрешу.       — А разрешишь? — спросил Дориан, чуть склонив голову. — Этот момент настанет когда-нибудь?       — Никогда, — ответил Лэнс, наматывая рыжие пряди на ладонь, до боли дёргая их, притягивая Дориана максимально близко и накрывая его рот своим.       Кусая и нападая, а не целуя вовсе.       Ричард Блэктон был простым — простейшим — безумием.       Лэнс Бауэр был безумием двойным, тройным, а, может, и десятикратным.       Не меньше.       Возможно, потому, что, в отличие от Мэда, он жил, не разделяя себя на две личности, а всё сочетал в одной. Его безумие было концентрированным, ощутимым, болезненным для обеих сторон.       Обоюдоострым, словно лезвие бритвы, зажатое между их телами, с каждым мигом всё сильнее вдавливающимся в плоть и заставляющим обоих истекать кровью. На этот раз, никто из них не прикусывал и не прокусывал губы, никто не размахивал кулаками. На губах ни у одного, ни у другого не было крови, но Дориан отчётливо ощущал знакомый вкус. Так отчётливо, словно выпил целый её стакан залпом, и теперь никак не мог отделаться от послевкусия.       На его коже и волосах действительно всё ещё хранился чужой аромат, но губы уже не помнили поцелуев едва знакомого парня. Их перекрывало новыми поцелуями и новым вкусом. Его грязная фантазия, его грязная мечта становилась реальностью. Тело ликовало, подсознание ликовало тоже, принципиальные мозги всё ещё сопротивлялись, а он слал их далеко, надолго и витиевато, прижимаясь к Лэнсу всё сильнее. Проводя ладонью по груди, скрытой рубашкой, трогая через ткань стальные мышцы, ощущая ответные прикосновения — свободная рука скользила по спине, оглаживая, уверенно спускаясь к пояснице, и Дориана неизменно тащило от мысли о гладкой поверхности перчатки, оказавшейся на ощупь намного приятнее омерзительного латекса, присыпанного тальком.       Дориан представлял, что они находятся в зеркальной комнате — стены, потолок, пол сделаны из стекла, и в них можно увидеть отражение. Лэнс в безупречном костюме, и он, Дориан, в галстуке на голое тело, стоящий теперь уже не на четвереньках — на коленях, запрокидывающий голову и отвечающий на поцелуй. Думая об этом, Дориан снова возбуждался, хотя ещё недавно думал, будто его основательно измотали, и он уже не сможет сегодня даже подумать о сексе. Не то, что заняться им.       Практика наглядно показывала обратное.       Может.       И первое, и второе.       Пожалуй, хочет этого гораздо сильнее, чем в самом начале ночи.       Цветы, птицы, диковинный узор и тепло обнажённой кожи против хлопка дорогущей рубашки.       Море нежности и восторженные взгляды против взгляда, наполненного одержимостью. Тёмного, пугающего, но вместе с тем — заставляющего дрожать не от страха, а от предвкушения.       — Дедушка преподаёт в Гарварде, мамочка — президент благотворительного фонда, папочка тоже какой-то важный и уважаемый кембриджским обществом деятель, — протянул Лэнс, толкая Дориана на кровать, стаскивая перчатки, и опускаясь сверху. — А сын?       — А сын? — эхом повторил Дориан, слыша, как расстёгивается молния, и с трудом сглатывая.       — Лучше промолчу.       — Вот и правильно. Молчи. Всё равно ничего умного не скажешь.       — Они тобой наверняка гордятся.       — Они меня ненавидят, проклинают и желают мучительной смерти. И ты об этом знаешь, — фыркнул Дориан, собираясь обнять Лэнса за шею, притянуть ближе к себе; выдыхая разочарованно, когда руки ему зафиксировали железной хваткой и завели за голову.       — Ты сегодня пользовался презервативами? — спросил Лэнс, резко меняя тему разговора.       — Я всегда ими пользуюсь, — ответил Дориан.       Свободная ладонь, до того покоившаяся на бедре, мимолётно коснулась возбуждённого члена, собирая тёплую, густую смазку, растирая её по тонкой чувствительной коже, вскользь прошлась по поджавшейся мошонке.       Скользнула между ног, подбираясь к краям припухшего отверстия.       Два пальца почти сразу толкнулись внутрь безжалостно и грубо. Болезненно.       Выскользнули и снова оказались внутри, поглаживая и разминая, хотя особой потребности в этом уже не было.       Дориан зашипел и запрокинул голову. Тёплое дыхание коснулось кожи, на шее остался чуть влажный след поцелуя и острое касание зубов.       — Он трахал тебя пару часов, а ты всё равно узкий. У него, что, член, как карандаш?       — Ты сам визуально оценить не успел?       — Мне было не до того. Засмотрелся на татуированную спину.       — Представлял, как я царапаю её, когда вы имеете меня вдвоём?       — Ты думал об этом?       — Да, — с лёгкостью солгал Дориан, решив не уточнять, что в мыслях заменял один образ другим, а не думал об обоих сразу. — Незадолго до твоего появления. При определённом раскладе, не будь ты столь категоричен в своих заявлениях, могли бы осуществить задумку. Я бы отсосал тебе, а он бы трахал дальше. Или, наоборот. Я бы отсосал ему, а ты взял меня сзади.       — Мои мысли были совсем не об этом.       — О чём тогда?       — Я думал о том, как сдираю с него живьём эту расписанную кожу, а потом помещаю в рамку и вешаю на стену в гостиной вместо картины, — понизив голос, сообщил о своих планах Лэнс. — Надсекаю в нескольких местах и рву без анестезии, заставляя истекать кровью. А тебя — страдать от осознания, что именно в тебе заключена причина чужих мучений. Пусть скажет спасибо, что у меня сегодня у меня случился приступ неслыханного человеколюбия.       — Я бы о нём завтра и не вспомнил.       — После этих слов я почти начинаю жалеть его. Такие жертвы ради человека, который даже имя любовника узнать не удосужился. Но я бы не позволил забыть его. Тебе пришлось бы на это смотреть.       — Правда?       — Чистая. Знаешь, что было бы дальше? Содрав кожу, я действительно исполнил бы первое обещание. Хотя, его уже вряд ли волновали бы такие мелочи.       — У тебя, конечно, больше, — протянул Дориан.       — Конечно, — согласился Лэнс, продолжая смотреть ему в глаза и неторопливо, слишком медленно, но вместе с тем очень уверенно трахать пальцами.       — А в голове у тебя феерический ёбаный пиздец.       — В некоторых случаях, да. Когда речь заходит о некоторых личностях.       — Вообще-то этот парень был один. Я не целую роту через себя пропустил.       — Смог бы и стольких выдержать?       — Наверное, — во второй раз солгал Дориан, усугубляя собственное шаткое положение.       — Сука, — выдохнул Лэнс. — Какая ты сука, Грей.       — Декстер.       — Маккензи.       — Декстер.       — Декстер... Какая ты сука, Декстер. Словами не передать, как я тебя презираю, — процедил Лэнс, отпустив его руки и ухватив за подбородок, не позволяя отвернуться. — Словами не передать, как вместе с тем — обожаю.       — Ага, значит, я сука. А ты со своими социальными экспериментами — чёртов гений, — произнёс Дориан, не закрывая глаз и не пытаясь отвести взгляд. — То, что ты однажды отдрочил мне в чужой ванной комнате, а я настолько соскучился по тактильным контактам, что откликнулся с восторгом, не означает, что я всегда буду так делать. И, в конце концов, какая тебе разница, с кем я сплю? Ты сам свалил из моей жизни на несколько недель, при этом продолжая следить за каждым шагом. Очередная игра на нервах. Очередная проверка, как на треке. Ставки на мои дальнейшие действия. Надеялся, что я, как верная жёнушка, буду ждать единственного, рыдая от невозможности с ним повидаться? Или, может, что сам приду в штаб-квартиру «ToGether» в пальто на голое тело и чулочках с широкими резинками, повернусь спиной, отклячу задницу и попрошу взять меня прямо на рабочем столе? Не пойти бы тебе с такими загонами, сомнительными фантазиями и необоснованными претензиями на хер? Ты больной ублюдок, Бауэр. Не больше, не меньше. Конченая больная тварь.       — Заткнись, — посоветовал Лэнс.       Его губы, хранившие перманентный вкус крови, снова прижались к губам Дориана, язык раздвинул их, проталкиваясь в рот.       Дориан застонал, пытаясь вырваться, но Лэнс, продолжая фиксировать подбородок, надавал на плечо свободной рукой, придавливая к кровати; прикоснулся к внутренней стороне бёдер, заставил раскрыться сильнее, чем прежде.       Мокрая головка прижалась к сжимающейся дырке, прошлась по ней дразнящим движением, оставляя след от смазки, и с лёгкостью скользнула внутрь.       Прошло несколько секунд, прежде чем Дориан осознал, что произошло. Как произошло. И прежде, чем подумал о том, насколько это для него, повидавшего и перепробовавшего, в общем-то, многое, ново. Сколько он себя помнил, никому и никогда он не решался давать без резинки, просто потому, что с ней была какая-никакая гарантия и защита.       Лэнсу как будто было наплевать на безопасность, потому он не озаботился поисками презерватива, сделав первое, что на ум пришло. Придумав единственный своеобразный способ утвердить права на это тело. Пометить его особым образом.       И Дориана от осознания этого неожиданно повело сильнее, чем когда-либо.       У Лэнса действительно был больше.       Дориан помнил, как Лэнс прижимался к нему в квартире Элинор, и уже тогда, чисто по ощущениям, он понял, что гордиться там есть чем. Сейчас он уже не представлял, а знал наверняка.       Чувствовал.       Извивался под сильным тренированным телом, то ли стараясь сорваться с члена, то ли насадиться сильнее, до упора, принимая в себя полностью, ощущая каждый сантиметр и наслаждаясь наполненностью. Насадиться так, чтобы плоть при каждом движении бёдер соприкасалась с пошлыми шлепками.       Там, внизу, всё горело огнём. Не от боли. Были её отголоски, не слишком много. Она подкрашивала общее удовольствие, она была всё той же связью с реальностью. Удовольствие всё равно преобладало. Такое же тёмное, густое, вязкое, окутывающее со всех сторон.       Он не просто кончил — истёк, впившись ногтями в плечи Лэнса, скомкав ткань, царапая через неё.       Лэнс в последний раз вошёл в него единым слитным движением, прижался губами к шее, попутно вновь царапая щетиной.       Перевёл немного сбившееся дыхание.       Внутри стало горячо.       Внутри стало мокро.       Слишком странно и непривычно, чтобы сходу понять, как к этому относиться.       — Фу, блядь, — выдохнул Дориан бесцеремонно и несдержанно, — теперь в заднице хлюпает, как не знаю что... Так сложно было резинку надеть?       — А тебя смущает что-то? — последовал ответ, без капли сожаления.       — Ты, правда, не понимаешь? Или на курсах зашибания бабла не рассказывают о ЗППП и прочих малоприятных штуках? Хотя, о чём я. Ты же наверняка мою медицинскую карту изучил досконально и знаешь, что ничем не рискуешь. А трахать меня сразу после того парня именно так было делом принципа.       — Вот видишь. Ты ведь всё прекрасно понимаешь, когда перестаёшь изображать статую без малейшего умения в логику, — самодовольно ухмыльнулся Лэнс, стирая немного спермы, сочащейся тонкой мутноватой струйкой, и проводя ладонью по простыне. — Не знаю, что тебя не устраивает. По-моему, безумно возбуждающая картина. Но если тебе не нравится, могу всё исправить.       — Как?       — Хочешь, отлижу тебе?       Дориан непроизвольно вскинул бровь, признавая, что такой вариант ему на ум не приходил, находясь за гранью восприятия и осознания. Не мог же Бауэр всерьёз это предложить? Или мог?       Пока он пытался разобраться со своими ощущениями и соскрести со стенок черепной коробки остатки разумных мыслей, Лэнс всё решил за него. Самостоятельно.       Язык медленно, поддразнивающе, прошёлся между ягодиц, собирая вытекающую сперму.       — Ты сумасшедший, Бауэр, — выдохнул Дориан, закрывая глаза и свешивая голову с кровати; он не пытался стыдливо сомкнуть ноги, а развёл их сильнее прежнего. — Ебанутый во все поля. Да... Вот так. Твою... мать.       Запустил ладонь в волосы Лэнса, сжимая их на затылке и не позволяя отстраниться, хотя никто и не планировал.       Лэнс ничего не ответил, повторив недавнее действие несколько раз и уверенно, без малейших сомнений, толкнувшись кончиком языка внутрь, лаская и тщательно вылизывая.       Дориан и до того дышал учащённо, сердце колотилось бешено.       Теперь ему казалось, что ещё немного, и оно вовсе остановится.       А мозг взорвётся.       Дориан ненавидел Лэнса. В этом не возникало сомнений.       И отчаянно хотел.       Раньше казалось, что первое чувство преобладает, затмевая все остальные.       Сейчас он уже не был настолько в этом уверен.       Сейчас он уже ни в чём не был уверен.       Если для других людей мир был театром, то его мир представлял собой огромную психбольницу, а тот, кому предлагали роль доктора, сам был тем ещё свихнувшимся мудаком, тянущим на роль пациента не меньше Дориана.