Хроники Декстера

      Кайле никогда не нравились его мужчины, независимо от срока их эксплуатации. Кайла считала, что выбирать Дориан не умеет, останавливая выбор на своеобразных, мягко говоря, личностях.       Не приглянулся ей и Ричард.       Они пересекались всего однажды, разговаривали не больше десяти минут, но и того Кайле вполне хватило, чтобы составить мнение и при первой же возможности поделиться мыслями со старшим братом. Он её откровенности не оценил, посчитав, что она ко всем относится предвзято, идя на поводу у матери.       — Маме бы он тоже не понравился, — заметила тогда Кайла.       Они прогуливались в Центральном парке, разговаривали о родителях и внезапно съехали на тему отношений.       — Будем откровенны, ей никто не понравится, — хмыкнул Дориан. — Из тех, кого могу привести в дом я.       — Она вполне толерантна.       — Нет. Родителей никогда не устраивала моя ориентация.       — Да. И они неоднократно говорили, что не будут пытаться на тебя повлиять.       — Сказать можно, что угодно. На деле всё иначе.       — Ты хочешь невозможного, — сказала Кайла.       — А чего я хочу?       — Чтобы они были этому рады и едва ли не восторгались, но так в жизни не бывает. Только в фанфикшене. Там однополую пару встретят едва ли не аплодисментами, а на гетеросексуалов будут смотреть волками и всячески порицать за неизвестные промахи. Хотя, каждый имеет право выбирать. Превозносить и фанатично поддерживать, это одно. Совсем другое — принять решение и не вмешиваться в чужую жизнь, независимо от собственного мнения. С этой точки зрения наши родители толерантны. И ты меня не переубедишь.       — Внешне. Но, на самом деле, их это смущает и раздражает.       — Оставим их в стороне. Пусть их смущает. Сейчас это значения не имеет. Меня — нет, но он мне не нравится, — повторила Кайла.       Она шла вперёд спиной, не боясь столкнуться с кем-то, активно жестикулировала. Было ветрено, и волосы её постоянно лезли в рот. Кайла убирала непослушные пряди отточенным жестом, хмурилась недовольно и продолжала говорить.       Дориан нёс в руках корзинку для пикника. Они договорились поесть в парке, но, чем дольше длился разговор, тем сильнее угасал аппетит.       Дориан не любил обсуждать личную жизнь ни с посторонними, ни с родными. Особенно, если обсуждение неизменно сводилось к осуждению, указаниям на неумение делать верный выбор и навязчивым советам, как нужно жить и с кем спать. Он практически не задавал сестре вопросов об отношениях, а если случалось, ограничивался общими словами, не углубляясь в тему и не пытаясь добиться шокирующе-откровенных признаний. Кайла считала своим долгом сказать, что ей нравится, а что, напротив, вызывает отторжение и опасения. Ричард Блэктон не понравился ей с первого взгляда.       Теперь, спустя годы, Дориан понимал, как она была права.       Собственная упёртость, нежелание идти на компромисс и прислушиваться к чужим словам.       Ещё одна причина для самоистязаний и укоров.       Ещё одна причина считать себя недальновидным кретином.       Он примерно представлял, какое впечатление сложилось бы у Кайлы после общения с Бауэром. Наверное, это был бы первый и единственный случай в их истории, когда мнения не разошлись, а полностью совпали.       Загвоздка состояла в том, что здесь Дориан не выбирал. Выбрали его, навязали своё общество и продолжали навязывать теперь.       У него имелись определённые планы на Бауэра.       У Бауэра — на него.       Между собой эти планы не пересекались.       Избавившись после продолжительного общения от общества Лэнса, Дориан вырвался на несколько дней в родной Кембридж. Сейчас, сидя в самолёте и отгородившись громкой музыкой в наушниках от окружающего мира, думал о своих разговорах с Кайлой.       Он прилетал сюда каждый год, независимо от того, что творилось в его жизни. Выкраивал время и прилетал. Приходил на кладбище, стараясь выбрать день и час так, чтобы не пересечься с другими родственниками. В первую годовщину смерти Кайлы он столкнулся на могиле с матерью. Попытался заговорить с ней. Так себе попытка, никаких жизнерадостных восклицаний, никаких попыток обнять. Простое приветствие. Мать ему не ответила — влепила пощёчину, оцарапав ногтями, поправила вуаль на шляпке и удалилась, ничего не сказав, хотя в глазах читалось сожаление о невозможности поменять детей местами.       С тех пор Дориан ошибок не совершал.       Приходил не строго в день похорон, а на следующий. Клал цветы и несколько часов тратил на разговор с погибшей сестрой. Час-два, проведённые, словно на сцене. Монолог, повествующий о событиях прожитого года.       Здесь не было призраков, Дориан не получал ответа на свои признания, но, когда он договаривал до конца и замолкал, слушая звенящую тишину, становилось не в пример легче, чем прежде.       Не изменил он своим традициям и сегодня.       Разобрал по пунктам каждое прожитое событие.       От начала и до конца.       — Ты бы снова сказала, что я не умею выбирать, — сообщил, присев на корточки и зажав ладони между коленей. — И была бы неоспоримо права. Я действительно не умею. Правда, в этот раз у меня всё с ног на голову. Я не до конца понимаю, что происходит. Понять такое, не порывшись в голове Бауэра, сложно, а я пока не научился читать чужие мысли. Знаешь, он пытается создать видимость, будто я — часть их семьи, но делает это так топорно, что мне хочется вздёрнуться на ближайшей ветке. Мы делаем то, что хочет он. Ужинаем там, где хочет он. Отдыхать едем тоже только туда, куда укажет он. И ладно, если бы это было подано под иным соусом, но он поступает так... как поступает. Я для них просто живой манекен. Что-то вроде статусной игрушки, которую пока не слишком активно выводят в свет, но планируют это делать, именуя меня, скорее всего, личным помощником. Не представляю ситуацию, при которой он скажет другим людям, что я его любовник. Не представляю, что испытаю в этот момент, если он всё-таки не оправдает мои надежды и скажет. Есть одно место, в котором нам неплохо вместе — постель, в остальных сферах жизни нам лучше не контактировать — слишком разные взгляды на жизнь. Может, он просто герой чужого романа? Пару раз я говорил ему это, но меня не слышат, и слушать отказываются. Я постепенно привыкаю к этому раскладу. Ко всему можно привыкнуть. Однако в нашей ситуации подобный расклад пугает. Я боюсь, что дело сдвинется с мёртвой точки, и я... привыкну окончательно. Не то что привыкну, а начну что-то чувствовать с ним. Да и к нему. Я не хочу. Я не могу этого сделать. Я ведь раньше был уверен, что должен — прямо обязан — отомстить ему за тот случай, но до сих пор не понял, как. Обстоятельства связывают меня по рукам и ногам, Кей... Ужасное ощущение, справиться с которым я не в состоянии.       В гостиницу он вернулся ближе к вечеру. Закрылся в номере, заперев дверь изнутри. Рухнул на кровать, прижал к груди подушку и досчитал до десяти. Размеренно. С расстановкой. Он не снимал верхнюю одежду, да и обувь тоже. У него не было сил, чтобы пошевелиться, снять ботинки, принять душ, переодеться в пижаму. У него не было сил ни на что.       Так и пролежал до рассвета, уснув лишь с наступлением утра.       Он думал — снова и снова, и снова — о поступках Бауэра.       О его рьяном стремлении втянуть случайно подвернувшуюся жертву в жизнь семьи. Этим попыткам, вероятно, предписывалось породить восторг и гордость осознания, но они плодили, словно кролики, один приступ недоумения за другим.       Нельзя сказать, будто Дориан считал себя недостойным представления родственникам. Не считал. Не на помойке же он себя нашёл, в самом-то деле.       Просто он был из другой жизни, и в этой себя не видел.       Не умел запросто прощаться с обидами, завидев перед собой веер из купюр.       Не научился заталкивать мнение в задницу, отказавшись от собственных амбиций и полностью полагаясь на другого человека.       Хотя бы на что-то у него ведь должно было быть право, кроме выбора позы, в которой они будут трахаться сегодня.       Или нет?       В данный период жизни сил на сопротивление и пререкания у него не осталось, и он сменил тактику, начав принимать то, что давали.       Так просто сделать то, чего от тебя ждут.       Не кричать, не упираться, не хвататься за дверные косяки, а принимать протянутую руку и садиться в карету, что отвезёт принца на очередной — из бесконечной их череды — бал.       На концерт к Вальтеру они с Лэнсом отправились вместе. Дориан не стал спорить, сразу согласился, стоило повторить предложение. Через несколько дней после того разговора, они шли по территории Риверсайда, став почётными гостями праздника. Правильнее сказать, Лэнс стал почётным гостем, а он, Дориан, как всегда, бесплатным приложением к известной персоне и одной из главных гордостей военной академии, пусть и реализовавшейся в иной сфере деятельности.       Дориан столкнулся с Вальтером, одетым в униформу, в одном из коридоров. Вальтер окликнул его первым, и Дориан, внимательно разглядывавший — в поисках определённой личности — снимки выпускников разных лет, обернулся.       — Не ожидал увидеть вас здесь, — сказал Вальтер. — Вы ведь говорили, что не приедете.       — Ты против моего присутствия? — спросил Дориан. — Могу не появляться в зале, если для тебя принципиально.       — Совсем нет, — Вальтер отрицательно покачал головой; его позвал кто-то из одноклассников.       Дориан выслушал торопливые извинения, снова остался в одиночестве и вернулся к изучению снимков.       В конце концов, поисковая операция завершилась успехом, и он увидел Лэнса в военной форме, стоявшего в последнем ряду, взиравшего на мир с той же уверенностью во взгляде, что и поныне никуда не исчезла, став ещё заметнее. Жёсткий прищур светлых глаз, плотно сомкнутые губы, строгий наряд и белые перчатки. Не кожаные, конечно. Часть парадной униформы.       На фотографии почти двадцатилетней давности Лэнс был неоспоримо красив, не менее мистически притягателен, чем в настоящее время, вместе с тем — столь же мистически опасен. Уже тогда чувствовалось что-то такое, незримое, предупреждающее, что лишний раз с этим человеком лучше не пересекаться. Лучше наблюдать со стороны, отказавшись от решительных шагов. Подумать несколько раз перед тем, как шагнуть, очертя голову, в омут, и навеки там пропасть.       А, может, не было никакой мистики — давало знать о себе персональное восприятие, и по-другому смотреть на знакомого человека не получалось.       Дориан, прогуливаясь по территории академии, испытывал нервозность. Ему не нравилась удушливая атмосфера закрытых школ. Какими бы огромными они не были, а Дориан всё равно продолжал думать о маленьком мире, ограниченном периметром забора, попытки выбраться за который обычно, став достоянием гласности, не остаются незамеченными. У некоторых из его знакомых дети обучались в закрытых школах. Одни родители считали подобные заведениями идеальным местом для воспитания самостоятельности и формирования характера, другие — противоестественным явлением. Дориан не разделял мнение ни первой категории, ни второй.       Он, как с ним часто случалось, не мог абстрагироваться от профессиональной деятельности, неизменно возвращаясь мыслями к преступлению в закрытой школе, расположенной где-то на краю страны. Высокие стандарты образования, отличный подобранный педагогический коллектив. Подгнившая вишенка на до приторности сахарном торте — три самоубийства за месяц, которые на деле оказались далеко не самоубийствами.       Страшнее всего было осознавать, что за жестокими деяниями стояли дети, уничтожившие таких же детей, показавшихся им недостойными.       История «Детки в клетке», появившаяся на страницах издания, породила волну возмущённых звонков. Директор школы, попавшей под журналистский обстрел, обещал добиться торжества справедливости, подать на издание и Дориана в суд. Обещание своё он сдержал, но дело проиграл. Обжаловать решение суда после громкой волны возмущений, прокатившихся в виде многочисленных статей в центральной прессе, не стал. Удалился в тень.       Дориан с мистером Лебовски больше не пересекался, но помнил его отлично.       Мистер Лебовски не был обладателем мелких черт лица и маслянистых глазок, утопающих в щеках. Его внешность не отталкивала, скорее, располагала к себе, но не было в нём ничего необычного, приметного, бросающегося в глаза и надолго оседающего в памяти.       Директор школы, его коллеги, его ученики, совершившие преступление.       Они все были обычными среднестатистическими людьми.       Мэд был обычным среднестатистическим человеком.       В этом заключалось одно из основных отличий жизни книжной, театральной, постановочно-киношной от реальной. На придуманных страницах и в профессионально отснятых кадрах, в сыгранных сценах убийцы сразу привлекали к себе внимание. У них были приметные шрамы, родимые пятна, травмы, выдающие их с головой, словно яркая, горящая неоновым светом стрелочка, постоянно указывающая, совершенно не тонко намекающая на истинную сущность человека.       В жизни таких стрелочек не было.       Человек, носящий приметный шрам, мог быть безобиден, а его сосед по вагону метро, монотонно перемалывающий челюстями жевательную резинку, крайне опасен для общества.       Формируемое стереотипное мышление накладывало отпечаток на восприятие, заставляя бояться одних, но выпуская из вида других.       Это была не лучшая тема для размышлений перед концертом. Определённо, не лучшая. Зато невероятно настойчивая, и Дориан, погрузившись в себя, не запомнил ни единого номера. Сидел с отсутствующим взглядом, аплодировал, ориентируясь на окружающих, и мечтал поскорее вырваться за пределы Риверсайда.       Здесь ему было тошно.       Концертом совместные вылазки не ограничились.       Планы на рождественские праздники Лэнс тоже составил заранее, вписал в них, помимо своего, имя Дориана.       Бауэр оставался верен себе. Он не задал вопрос — поставил перед фактом.       Не было никакого:       — Поедешь со мной в Швейцарию?       Зато было:       — Мы поедем в Швейцарию.       Не прозвучало необходимого дополнения:       — Ты не возражаешь?       Не прозвучало вообще ничего.       В Швейцарии Дориана ждало знакомство с Анникой Бауэр. Очередные семейные завтраки, обеды, ужины, разговоры о родственниках, о работе, об отношениях с Лэнсом. Уже знакомые, почти не вызывающие трудностей в плане подбора нейтральных и позитивных ответов, формирующих положительное впечатление о кандидате в потенциальные завсегдатаи на семейных торжествах.       Праздничное настроение Дориана не посетило.       Он бы описал эти дни несколькими словосочетаниями.       Чистый воздух, обгоревшее лицо и яркий сноуборд.       Кататься на лыжах Дориан не умел и не собирался практиковаться сейчас, а вот со сноубордом управляться научился в далёком детстве. Без изысков, крутых трюков и невероятных прыжков, вызывающих у зрителей немой восторг. Но и не носом в снег, когда всё та же публика получает повод для смеха.       Для него, как для любителя фрирайда, здесь было раздолье — настоящий рай на земле.       Встав на доску впервые после длительного перерыва, он почувствовал предательскую дрожь в ногах, но от затеи не отказался. Впереди ждал крутой спуск, и Дориан должен был пройти это испытание. Не ради кого-то, не ради восхищения Вальтера, увязавшегося за ним следом, — он был единственным представителем семьи Бауэр, предпочитавшим сноуборд лыжам — а исключительно ради самого себя. Страх продержался рядом с Дорианом недолго. Пять, а, может, десять секунд. После острого приступа опасений накрыло волной равнодушия, а равнодушие сменили пузырьки адреналина, побежавшие по венам, и подарившие ощущение желанной свободы.       — А вы, оказывается, классно катаетесь, — признал через несколько дней молчаливых совместных занятий Вальтер, спустившийся вслед за Дорианом, но притормозивший совсем не столь умело, и основательно извалявшийся в снегу.       Дориан протянул ему руку, помог подняться и отряхнуть куртку.       — Тебе понадобилось целых пять дней наблюдения, чтобы понять? Это было настолько неожиданно? — усмехнулся.       — Нет, но если честно, в самом начале я сомневался. И не только я.       — В чём?       — Я подумал, что вы решили кататься на сноуборде из принципа, а не от большой любви к этому виду спорта, — дёрнул плечом Вальтер, забирая свою доску и поправляя капюшон.       — Впервые слышу, чтобы кто-то брался за сноуборд из принципа, — произнёс Дориан, примерно представляя, о чём говорит Вальтер, но старательно играя в не самого догадливого человека на свете. — Мне не так уж мало лет, чтобы не знать, чего я хочу в тот или иной момент жизни. С лыжами у меня никогда не складывалось, со сноубордом — вполне. Я не первый раз прилетаю сюда, просто раньше выбирал курорты рангом пониже, но тут разница лишь в вопросе стоимости, а не в ландшафтах. В Швейцарии полно мест на любой вкус и кошелёк, способных удовлетворить любителей и того, и иного видов спорта.       — Иногда создаётся впечатление, что вы старательно избегаете нашего общества, стремитесь держаться на расстоянии, — признался Вальтер, опираясь на доску и снимая защитные очки. — Об этом говорила мама. Да и Анника тоже.       Дориан мысленно сделал себе пометку об этом незначительном факте. Вальтер называл Аннику исключительно по имени, никаких бабушек в обращении не фигурировало. Впрочем, ничего удивительного Дориан в этом не видел, его поразила бы обратная ситуация, потому что определение «бабушка» к Аннике никак не приклеивалось, при всём желании это сделать. В данном слове было что-то тёплое, уютное и домашнее, как вязаный шарф в осеннюю погоду. Анника была под стать своим детям, или они были под стать ей. Об уюте, теплоте речи не шло. Она не отталкивала от себя людей намеренно, не демонстрировала презрение к ним, но держала дистанцию, была подчёркнуто вежлива, но холодна.       — Значит, тебя ко мне приставили в качестве шпиона? — предположил Дориан. — И ты так легко раскололся? Чему тебя вообще в твоём Риверсайде учат?       — Строевой подготовке, ориентированию на местности, чтению карт. Много чему.       — Я об умении держать язык за зубами и не выбалтывать военные тайны, если тебе их доверяют.       — Моя школа вам не понравилась, верно?       — Есть немного.       — Почему?       — На подсознательном уровне вызывает противоречивые ассоциации.       — Какие?       — С академиями смерти, — признался Дориан. — Те, что принято обозначать аббревиатурой «Напола». Я знаю, что ничего общего твоя школа с теми академиями не имеет, и задача перед ними стоит иная, но сама атмосфера её кажется мне удушливой. Потому извини, если испортил настроение своим кислым видом во время концерта.       Он ушёл, не дожидаясь ответа.       Ему не хотелось разговаривать, тем более тема закрытых школ и ассоциаций, ими порождённых, была неприятна не только ему.       Вряд ли Вальтер жил в вакууме и не знал, что его дед, в своё время, действительно был одним из учеников Национал-политической академии, готовившей элиту Третьего рейха в годы Второй мировой. Правда, недолго задержался в этих рядах. Попал в академию за год до окончания войны. Спустя несколько месяцев, режиму нанесли сокрушительный удар, идеология потерпела поражение. Люди, стоящие за ней, тоже.       Прадед Вальтера и вовсе занимал не последнее место в уже готовой элите, с гордостью носившей коричневую форму.       Вряд ли не знал, что благосостояние их семьи изначально строилось именно на этом фундаменте, а потом, когда учение о совершенных людях провалилось с треском, а сам политический режим уничтожили и разбили, источники процветания тщательно маскировалось.       Вряд ли он не слышал поучительную историю о готовящемся разоблачении своего деда, в котором важное место отводилось связи с нацистами, поспособствовавшей возвышению подающего надежды студента в юные годы.       То была не единственная причина покопаться в грязном белье Бауэров, не единственная, как выразился Лэнс «маленькая шалость» его отца, но, тем не менее...       Будучи знакомым с некоторыми страницами семейной биографии Бауэров, ныне вырванными и тщательно запрятанными в практически недосягаемом месте, Дориан совсем не удивлялся рассказам о сложном детстве, коими потчевала его в Остине Фрида, но жалости не было, сострадания и сопереживания — тоже.       Впрочем, их от него и не требовали.       Он вообще не хотел думать о жизни этой семьи, их прошлом, настоящем и будущем. Он не стремился проводить время с ними, по-прежнему чувствуя себя лишним, когда приходилось собираться вместе за ужином.       Он обеими руками голосовал за одиночество, но не было ни дня, когда ему удалось бы выкроить минуту для пребывания наедине с собой. На следующий день после памятного разговора, компанию ему составил Лэнс. Вальтер предпочёл спускам, синякам, остающимся после падения, и снегу, попадающему за шиворот, общение с какой-то девушкой. Дориан видел их издалека, пара о чём-то оживлённо разговаривала. Дориан улыбнулся, поймав себя на мысли, что сегодня ему удастся отдохнуть от пристального наблюдения, но не тут-то было.       Обернувшись, оказался лицом к лицу с Лэнсом.       — Вы собираетесь по очереди устраивать слежку? — спросил Дориан. — В следующий раз вместе со мной отправится Фрида или Анника? Мне стоит подобрать список тем, которые стоит поддерживать в разговорах, и тех, что находятся под запретом? Или ограничений нет?       — Никаких ограничений, — заверил его Лэнс. — Если ты о вчерашнем замечании, то не думаю, что это было сказано нарочно. Раз у тебя возникают такие ассоциации, с ними ничего не поделаешь. Приятного в них мало, но запретить думать об этом невозможно. Я тоже заметил, что тебе в Риверсайде было неуютно, но не спросил о причинах.       — И почему не спросил, если действительно заметил?       — Надеялся, что ты сам скажешь.       Дориан усмехнулся и покачал головой.       — Значит, я был прав. Мальчишка не просто так за мной таскался. Он шпионил для тебя, а после вчерашнего разговора смертельно оскорбился и решил, что с него хватит. Теперь наблюдением занимаешься ты. Чего ты так боишься, раз даже здесь продолжаешь меня контролировать? Моего специфического везения? Думаешь, что я, катаясь и неплохо проводя время, внезапно стану свидетелем убийства или найду в снегах окоченевший труп, который завладеет моим вниманием? Продолжаешь думать о словах, брошенных в самолёте, и стараешься оградить от необдуманных поступков? Или боишься, что я каким-то неведомым образом свалю отсюда, сменю имя, место жительства, залягу на дно, и ты потеряешь контроль надо мной и над моими поступками?       — Просто хочу провести с тобой немного больше времени, — произнёс Лэнс.       — Неожиданный ответ. Мне казалось, третий вариант ближе остальных к правде.       — Ты вообще склонен приписывать мне многое из того, что действительности не соответствует.       Дориан убрал волосы в сторону, провёл ладонью по шее.       — Я периодически ловлю себя на мысли: не пади тот режим, что так яро поддерживали твой дед и отец, ты бы пошёл по их стопам и добился огромных высот. При условии, что не стал бы заглядываться на мужиков, всё-таки это совсем не то, что пришлось бы им по вкусу. Я, по меркам твоего родителя, наверное, и вовсе — низшая ступень эволюции. Но режим пал, родством с нацистами гордиться не принято, и добиваться успехов тебе пришлось в другой сфере. Зато замашки остались и цветут пышным цветом. В той униформе ты, наверное, отлично бы смотрелся, запросто это представляю. Преемственность поколений. Наследственность. Генетическая мутация. Ничего не поделаешь. Я не удивляюсь тому, что ты заинтересовался мною. Мне по жизни отчаянно везёт на ублюдков. Меня тянет к ним, их тянет ко мне. Между нами восхитительная идиллия и роскошная страсть. Удивительно, как при таком раскладе я всё ещё не влюблён в тебя по уши.       Ударит или не ударит?       Дориан размышлял об этом недолго.       Всего пару секунд.       Ответ нашёл его очень быстро. Быстрее, чем он успел промотать в голове возможные варианты реакций на собственный выпад.       Лэнс схватил его за ворот куртки, притянув ближе к себе.       Дориан закрыл глаза, представляя, как его сейчас столкнут вниз, без сноуборда, просто так. И вымышленная пропасть, в которую он падал неоднократно, станет пропастью реальной.       Ожидая обжигающей пощёчины или шипящей угрозы, что принято цедить сквозь зубы.       Чего угодно.       Только не поцелуя.       За день до вылета из Швейцарии они ужинали вдвоём, отколовшись от остальных членов семьи. Так захотелось Лэнсу, и, наверное, это был один из немногих случаев, когда Дориан с радостью поддержал инициативу. Не сказать, что его утомило общество двух дам и одного подростка, и он рад был возможности от них отделаться.       Скорее, оно изначально воспринималось им без особого восторга.       Просто он устал играть на публику, а с Лэнсом можно было не притворяться.       Почему Лэнс вдруг задумался об уединении, оставалось загадкой.       — Я хотел кое-что тебе подарить, — сообщил Лэнс.       — Что-то из того фальшивого списка желаний, который я озвучивал в Остине? — предположил Дориан.       — У меня была идея — прибегнуть к нему, когда речь зашла о выборе подарка, — признался Лэнс. — Я собирался предложить каталог с модельным рядом часов, чтобы ты сам выбрал те модели из коллекции, что приглянутся сильнее остальных, но передумал. К тому же, ты их не носишь, а мне бы хотелось, чтобы подарок не пылился, а активно использовался.       — И напоминал о тебе?       — По возможности.       — А ты, оказывается, романтик, — усмехнулся Дориан, протянув руку и взяв бокал.       Поболтал его, снова поставил на стол, так и не прикоснувшись к содержимому.       Один пункт из списка сомнительных желаний в их ужине всё-таки фигурировал, пусть и в ином виде. Ванну шампанским ему никто не наполнял, но в бокалах плескался напиток той самой марки.       — Вовсе нет, — ответил Лэнс. — Не припоминаю, чтобы меня раньше хоть кто-то так называл.       — Даже мистер Келси, о котором мне периодически пытались рассказать?       — Даже он.       — И всё-таки, почему вы расстались?       — Я ведь говорил, почему это случилось. Мы устали друг от друга.       — Вы или?..       — Я, — подтвердил Лэнс. — Да, в большей степени, от отношений с ним устал я, но не думаю, что он слишком страдал, когда это произошло. Возможно, в самом начале, он и не заметил перемен, потому что отношения для него никогда не были отношениями в полном смысле этого слова. Он занимается клубным бизнесом и старается вести образ жизни, присущий завсегдатаям его заведений. Девочки, мальчики, кокаин, вечеринка длиною в жизнь... Это не совсем то, что мне подходит. Не совсем то, что я понимаю под отношениями, хотя, на первых порах мне нравилось проводить с ним время. Не так часто у меня случались именно отношения, а не однодневные развлечения. До встречи с ним я всерьёз увлекался только один раз, и это увлечение пришлось на период обучения в выпускном классе. Ничего, однако, не получилось. Увлечение было односторонним, и объект его остался в счастливом неведении о моих чувствах. Юджин совсем другой, он не похож на юношу из Риверсайда. То, что он был из одной со мной среды, играло мне на руку. Не так высок риск нарваться на подставного мальчика, старательно натасканного на слежку за моими действиями и действиями Фриды, нацеленного на поиски компромата и ежедневно отчитывающегося перед своими хозяевами.       — Правильно, — улыбнулся Дориан. — Зачем усложнять задачу, если можно максимально её упростить и самостоятельно отыскать человека, нацеленного на то же самое, но не по заказу кого-то сверху, а по собственной инициативе. Ты знаешь, чего от меня ожидать, тебе так проще. Не придётся думать, кто решился на предательство, если что-то вдруг пойдёт не так. Будешь знать, кто стоит за твоими неприятностями, наверняка, и с меня же примешься сдирать кожу при случае.       — Ты способен филигранно испортить любой момент, — резюмировал Лэнс. — У нас ведь был неплохой романтический вечер, а теперь он снова превращается в столкновение характеров.       — Да, романтический вечер, — эхом повторил Дориан. — Ты собирался что-то мне подарить, и это... странно.       — Почему? Разве своим партнёрам не принято дарить что-то на память или просто так, чтобы сделать приятно?       — До сегодняшнего дня я был уверен, что рождественский подарок — это сама поездка.       — Часть его.       — В любом случае, у меня ответного подарка нет. В качестве утешительного приза могу сложить лилию из салфетки, но не думаю, что это будет равноценный обмен.       — Лилию? — недоверчиво переспросил Лэнс.       — Да, — Дориан встряхнул салфетку, лежавшую рядом с тарелкой, и принялся складывать обещанный цветок, вспоминая моменты, когда они с Кайлой, будучи детьми, крутились под ногами у персонала, обслуживающего приёмы в доме Маккензи.       Не сказать, что навыки тех лет ему пригодились, и он неоднократно вспоминал былые годы добрым словом, но сейчас промелькнуло в памяти, он ухватился за это и попробовал проверить, насколько хорошо сможет воспроизвести действия, некогда доведённые до автоматизма.       Лилию он так и не сложил. Салфетке недоставало жёсткости.       — Подари себя, — предложил Лэнс, наблюдавший за смешными ухищрениями.       Дориан оторвался от своего занятия, посмотрел пристально, внимательно.       — Это такая шутка?       — По-моему, не похоже.       — А, по-моему, очень. Нельзя подарить то, чем человек уже владеет и распоряжается по собственному усмотрению. Ты давно подарил меня себе. Зачем мне делать то же самое?       — Ты ведь понимаешь, о чём я говорю, — произнёс Лэнс. — Однако не хочешь признавать или намеренно уходишь в отказ, делая вид, будто истинный смысл слов остался для тебя за гранью восприятия.       Дориан не ответил.       Да. Он понимал. Разумеется, понимал.       Лэнс хотел от него ответной услуги, если так выразиться. Настоящих чувств или даже не настоящих, а отлично сыгранных. Чувств, что нельзя отличить от настоящих — притворство высшего порядка.       Сделать вид, будто они действительно пара влюблённых и любящих, их отношения идеальны от начала и до сегодняшнего момента. Будто между ними никогда не возникало разногласий, а постоянные скандалы — события параллельной реальности или побочный эффект богатого воображения, постоянно придумывающего всё новые и новые варианты, чтобы не заскучать.       Он понимал, но обещать и давать гарантии не торопился.       Лэнс это почувствовал, наседать с предложением не стал. Поднял свой бокал, поднёс его к бокалу Дориана. Соприкосновение ознаменовалось мелодичным, едва различимым звоном.       Откровенные разговоры угасли, их место снова заняла тишина.       Они допили шампанское в молчании, и Дориан направился в ванную комнату, расположенную по соседству со спальней. В этот раз раздельных спален для них с Лэнсом предусмотрено не было. Ночевали они вместе. В одной комнате, в одной постели. Фрида и её мать оставили этот факт без комментариев, но Дориан не сомневался: сестра Лэнса помнит своё относительно недавнее предсказание и торжествует от осознания правоты.       Дилемма разрешилась.       И оказалась всего лишь вопросом времени.       Дориан сплюнул пену, прополоскал рот и провёл по лицу полотенцем. Перекрыл воду и собирался вернуться в спальню, но застыл на месте, заметив появление Бауэра. В руках Лэнс держал узкую длинную прямоугольную коробку. Никакой обёрточной бумаги, никаких пошлых подарочных бантов и блёсток. Судя по логотипу, проходившему по упаковке, подарком стало ювелирное украшение.       Либо браслет, либо цепочка.       Дориан имел смутное представление о вкусе Лэнса, когда речь заходила о ювелирных украшениях. Сам Лэнс их практически не носил, разве что к запонкам питал искреннюю незамутнённую слабость и менял их постоянно. Иногда надевал часы, но не потому, что являлся их поклонником — ради того, чтобы подчеркнуть статус. Больше ничего. Ни колец, ни браслетов, ни цепочек. Для Дориана он мог подобрать, что угодно. Начиная от вещи лаконичного дизайна, заканчивая шедевром безвкусицы, похожим на собачью цепь, украшенную обилием камней. Кроме того, Лэнса могло унести в романтическую сторону, потянув на шаблонное подношение, выдержанное в этом духе. Что-то вроде современной классики, а-ля медальон, предназначенный для пары, выполненный в виде половинки сердца. Вторую Лэнс не стал бы носить, но надеть этот позор на Дориана не упустил возможности. Можно было не делить сердце, а купить то, что предназначено для хранения фотографии дорогого человека, и снова нацепить подношение на Дориана, сопроводив процесс дарения словами о том, что теперь они всегда будут рядом, независимо от того, какое расстояние их разделяет.       В подарочной коробке не было ни целых сердец, ни половинчатых.       Подвеску, украшавшую цепочку, выполнили в виде лезвия. Закруглённые края, о которые невозможно порезаться, преобладающий светлый металл — то ли белое золото, то ли действительно платина — очередная отсылка к памятному разговору — и какой-то хитрый сплав, имитирующий кровавые разводы, проходящие по краю.       Дориан осторожно провёл пальцем по кулону, проверяя.       Не стал спрашивать, какой сплав использован, чтобы не демонстрировать невежество.       — Лезвие, — протянул, сжимая его в ладони. — Почему?       — Тебе подходит, — ответил Лэнс. — На мой взгляд, идеальная вещь для тебя.       — Тонкий намёк и предложение? — картинно выгнул бровь Дориан, поднося край декоративного лезвия к горлу, медленно проводя холодным краем по коже, и разжимая ладонь.       — Иносказание.       — Например?       — Ты такой же острый и опасный, как эта вещь. Виртуозно умеешь ранить словами и поступками.       — Ранить кого?       — И себя, и окружающих. Чаще первое, но другим тоже достаётся, — произнёс Лэнс, коснувшись прохладной гладкой поверхности. — Надеюсь, будешь носить его, а не сорвёшь цепочку с шеи и не швырнёшь в первый мусорный бак, попавшийся на пути.       — Думаешь, я могу так сделать?       — Ты? Вполне.       — А ты, похоже, начал неплохо разбираться в особенностях моего характера и отношения ко многим событиям, — Дориан оттянул ворот рубашки, пряча украшение под одеждой и едва не вздрогнув от прикосновения прохладной пластинки к коже. — Гораздо лучше меня понимаешь, чем в тот день, когда мы встретились третий раз в жизни. Может, совсем скоро научишься получать ответы без слов, посчитаешь открытой книгой, прочитанной от корки до корки, и задвинешь в дальний угол библиотеки.       — Впервые сталкиваюсь с такой реакцией на подарок, — признался Лэнс, бросая зубную щётку в стакан.       — К какой привык?       — Спасибо. Мне нравится. Оно прекрасно. Ты великолепен. Ты читаешь мои мысли. Это то, о чём я мечтал. Что-то в этом роде. Можно использовать готовый шаблон, можно придумать свою вариацию, взяв за основу готовые формулировки и слегка их видоизменив.       Дориан, успевший выйти из ванной, притормозил.       Чужие слова не стали для него укором и не заставили всерьёз задуматься о своём поведении.       Он никого не благодарил за подарки, потому что не умел их принимать. Дарить, в общем-то, тоже не умел, потому редко решался на эксперименты, чаще покупая то, что было необходимо другому человеку. Что-то, что заранее обговаривалось и утверждалось на своеобразном совете.       Здесь и сейчас он мог возразить, сказав, что не просил никаких подарков. Вручение презента — личная инициатива, а не обязанность. И, говорят, дарить их намного приятнее, чем получать, пусть сама мысль об этом согревает Лэнса холодными зимними вечерами, начиная с этого. Собирался озвучить собственную позицию, но в последний момент затолкал слова, рвавшиеся с языка, обратно в глотку.       Пока он пребывал в раздумьях, Лэнс окончательно покончил с приготовлениями, и тоже покинул ванную.       Закрылась с лёгким щелчком дверь.       Дориан чувствовал, что Лэнс теперь стоит у него за спиной. Не хотел оборачиваться. Не хотел принимать никаких стратегических решений.       Он запутался. Осознание, внезапное, словно молния, прошило его, пригвоздив к месту. Он поймал себя на мысли, показавшейся бредом сумасшедшего, вместе с тем — реальной и актуальной, как никогда прежде. Он подумал о собственном отношении к происходящему, о принципах, коими руководствовался долгое время и собирался продолжать следовать выбранной дорогой.       А теперь...       Теперь всё это оказалось под угрозой.       И принципы.       И отношение.       И самоуважение.       Он не отмотал жизнь на несколько лет, не вернулся к себе прежнему, разбитому Мэдом на осколки. Не почувствовал острой потребности стать сентиментальным юношей, переживающим невероятный эмоциональный подъём на фоне взаимной любви.       После того случая он восстановился физически, психологически, эмоционально. Собрал себя по кусочкам, склеил заново и научился жить в новых условиях не для того, чтобы повторно проникнуться кем-то и позволить очередному любителю острых ощущений разбить его ещё раз. Проще простого, на самом-то деле. Пара секунд. Пара движений. Он выглядел цельным, пуленепробиваемым, а на деле был хрупким, как стекло. Время не лечило — создавало иллюзию, затягивало прошлое туманом, но не уничтожало его полностью.       Дориан не влюбился. Не забыл. Не простил.       Не растаял от вида подарка.       И благодарности не испытывал.       Просто на миг показалось, что он способен это сделать. Не растаять. Не начать верещать от восторга и бросаться на шею с благодарным визгом, увидев подарок.       Влюбиться.       Новое открытие не обрадовало — испугало.       Он отмер далеко не сразу. Встрепенулся, словно от ведра ледяной воды, вылитой на       голову без предупреждения.       Резко повернулся.       Лэнс действительно стоял у него за спиной. Он часто так делал, изображая тень.       — Не говори ничего, — выдал чуть насмешливо. — Судя по затянувшейся паузе, тебе вещь не понравилась, и ты всё-таки вскоре отправишь её на помойку.       — Не так радикально, — сказал Дориан, проведя пальцами по цепочке. — Могу сдать в ломбард и неплохо подзаработать. Не думаю, что вещь из дешёвых, несмотря на то, что ты назвал её повседневной. Лимитированная коллекция или что-то вроде того?       — Индивидуальный заказ.       — Эксклюзив, значит... Белое золото?       — Платина.       — Значит, я не ошибся, подумав, что мои слова были приняты к сведению.       — Значит, не ошибся, — подтвердил Лэнс, протянув ладонь и положив её Дориану на затылок.       Ему нравилось это делать. Трогать вот так, перебирая волосы, фиксируя в захвате, заставляя неотрывно смотреть в глаза. Перед тем, как поцеловать. Или по утрам, когда они только-только просыпались.       Когда это произошло в первый раз, Дориан почувствовал себя на редкость скованно, откинул несколько спутанных прядей от лица. Провёл по коже ладонью, потирая, пытаясь понять, что послужило причиной пристального внимания.       — С моим лицом что-то не так? — спросил, спустя несколько минут молчаливого наблюдения.       — Оно необычное, — признался Лэнс.       — Чем? По-моему, стандартное, без изысков, — отшутился Дориан.       Он не принадлежал к категории нарциссов, не любовался собой при каждом удобном и неудобном случае, не искал зеркальные поверхности, чтобы всегда и везде иметь возможность наблюдать за собой. Он считал себя умеренно приятным. Не из тех слащавых красавчиков, что бьют девичьи сердца со скоростью десятка в минуту, не из тех, по которым сходят с ума женщины средних лет. Да и мужчины, раз уж ему это было ближе. Не из тех индивидов, что способны очаровывать представителей всех полов и возрастных категорий. У него были самые обычные карие глаза, самое обычное лицо. Цвет волос, конечно, получился не самый распространённый, но, при желании, стать рыжим мог любой житель планеты. Достаточно наведаться в салон, и всё готово. Не такая непосильная задача.       — Очень красивое.       — Я бы поспорил.       — Безумно живое.       — А с этим соглашусь. Не пластиковое, — проговорил медленно Дориан, с громким хрустом ломая картину утренней идиллии. — Действительно живое.       Сейчас Лэнс смотрел на него так же, как тем утром.       Внимательно, с поразительной задумчивостью и... Не тоской, но чем-то таким, не до конца понятным, не поддающимся определению, совмещающим вместе сразу несколько чувств, для которых ещё не придумали общего термина.       — Не говори ничего, — повторил Лэнс, потянув его к себе.       — Хорошо, — ответил Дориан, проигнорировав просьбу и открыв рот. — Не скажу.       Он замолчал. Обхватил лицо Лэнса обеими ладонями и поцеловал — не робко прижался к губам и замер в ожидании, а сразу толкнулся языком в приоткрытый рот, тут же почувствовав активный отклик — первым, чего никогда прежде себе не позволял. Не в целом, с конкретным человеком. То был вечер странных слов, таких же мыслей-открытий и поступков.       А ещё — странного секса.       Не резкого, лихорадочного и немного болезненного.       Совсем наоборот.       Слишком нежного и неторопливого, оставляющего после себя сладкое послевкусие полного удовлетворения и зашкаливающей обессиленности. Но обессиленности приятной, а не раздражающей.       Лэнс медленно раздевал его, столь же медленно раздевался сам.       Растягивал долго, словно девственника, хотя достаточно было минимума подготовки, и в первый раз заставил кончить от одних только пальцев.       Позволил перевести дыхание и взялся за него с удвоенной силой.       Раз уж так вышло, что Дориан не желал дарить ему себя, Лэнс строил свою иллюзию сам. Хотя бы в постели, представляя их обоих нежными любовниками, мечтающими не просто утолить жажду обладания друг другом, но насладиться ею сполна, смакуя каждый момент.       Он двигался размеренно, не позволяя себе срываться на более рваный и быстрый темп. Подводил Дориана к черте, за которой находилось желанное удовольствие, останавливался, давал обоим незначительную передышку — и всё начиналось сначала.       Дориан его в этот момент готов был убить.       Ему хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, чтобы он не думал, не видел, не проникался моментом.       Закрыть глаза и забыть.       У Лэнса были совсем другие планы на его тело, и, кажется, тело совсем не возражало.       Всё дело снова было в принципиальных мозгах, не желавших выступать с чёртовой физиологией единым фронтом.       Они настойчиво напоминали о событиях пятилетней давности, подбрасывали в кровь новую порцию отторжения, а тело льнуло сильнее, ещё сильнее, стараясь прижаться максимально близко, ощущая прикосновение горячей влажной кожи, плавясь от каждого касания ладоней, желая, чтобы их стало ещё больше, чем прежде.       Ему не пришлось притрагиваться к собственному члену. Дориан кончил без рук, на одной лишь стимуляции, запрокинув голову, ощущая тёплые губы на своей шее, сжимая в пальцах тёмные пряди и исступлённо шепча:       — Ненавижу тебя. Ненавижу...       Как будто от этого зависела вся его жизнь. Как будто, если бы он этого не сказал, всё покатилось бы под откос, безвозвратно, а он хотел, отчаянно хотел удержать себя в руках и остаться там, где был прежде, ни на мгновение не сдвинувшись с места. Не позволив другому человеку это сделать.       — Всё ещё? — спросил Лэнс.       Дориан коснулся пальцами его щеки, запечатлел на губах короткий поцелуй, и, отстранившись, выдохнул:       — Всегда.       У него была тысяча и одна возможность подумать о происходящем, проанализировать, возненавидеть себя, начать презирать, согласиться со словами о шлюхах. Он использовал эти возможности и, наверно, после стольких сеансов нервотрёпки, самому себе устроенных, стоило перестать хвататься за каждую новую, но он не переставал. Он снова и снова думал, вспоминал, переживал, как наяву.       Под одеждой было спрятано декоративное лезвие, подаренное Лэнсом.       Дориан так и не снял его, хотя по возвращении домой после альпийского вояжа собирался это сделать. Сейчас это лезвие было с ним, соприкасалось с кожей, перенимало её тепло, и Дориан приходил к выводу, что не было в его жизни подарка символичнее.       Лэнс сам был его персональным лезвием, виртуозно препарирующим, надрезающим кожу, сдирающим всё старое и обнажающим новое. Он вытаскивал наружу все потаённые страхи, опасения, чувства и фантазии. И никто — никто! — не мог ему это запретить. Даже сам Дориан, сопротивляющийся, но с каждым разом всё сильнее осознающий тщетность своих поступков и невозможность противостоять.       Он проигрывал это сражение с разгромным счётом.       Liebe ist Krieg.       До недавнего времени он чётко разграничивал понятия плохого и хорошего. Вся жизнь его делилась на чёрное и белое, а теперь этого не стало, появилось множество оттенков и переходов, о существовании которых он не догадывался или не желал принимать имеющиеся знания к сведению, предпочитая бросаться из крайности в крайность. Теперь полюсов не стало, чёрное и белое смешались.       Он ненавидел и желал.       До боли, до слёз, до отчаяния.       До появления мыслей о том, что ничего и никогда он так не хотел, как оказаться в руках Бауэра, отпустить себя, довериться. И будь, что будет.       Хоть небеса об землю.       Плевать, что будет с другими людьми.       С ним это уже случилось. Его небеса обрушились и раскололись на части. Так почему он должен думать о ком-то, кроме себя?       Ему отчаянно хотелось переложить ответственность за происходящие с ним события с больной головы на чью-нибудь здоровую, но, как назло, подходящих кандидатур не нашлось. Некого было винить, кроме самого себя.       Разве что Фреда, свалившегося, будто снег на голову, со своим предложением о рокировке.       Но Хьюз не заталкивал Дориана на интервью силой, и не подкладывал его в постель к Бауэру.       Это случилось уже само по себе, без постороннего вмешательства, и другие люди не несли ответственности за невозможное, жаркое, вышибающее мозги хэдшотом возбуждение, за лихорадочную тягу прикосновений, за желание обмякнуть послушной куклой в этих руках, услышать хриплое дыхание, ощутить его на коже. Они не могли повлиять на него, не могли навязать ему желания. Он хотел этого сам, он сам от этого бесился. Каждое новое воспоминание, каждая новая ночь, каждая новая долгая вспышка оргазма, каждая порция сладко-тающего невыносимого удовольствия, подаренная этим человеком, всё сильнее подталкивали Дориана к осознанию собственной беззащитности перед ним. Перед его неоспоримой властью.       Пару раз он ловил себя на том, что предпочёл бы иной подход. Принуждение, насилие, попытка сломить волю в постели. То, что породит ещё больше психологических и сексуальных проблем. То, что будет состоять из непрерывной боли и крови. То, что он не простил бы никогда и ни за что, продолжая взращивать уже имеющуюся ненависть и планировать месть, с наслаждением наблюдая за стремительным ростом первой и прогрессом второй, перебирая в уме планы, подводящие к кризисному, по мнению Нуры, варианту.       Лэнс не принуждал.       Не брал силой.       Не ломал.       Резервная ненависть, припасённая для таких случаев, оставшись невостребованной, сгорала.       Дориан сцепил ладони в замок, переплёл до покраснения кончиков пальцев.       Собственное будущее вызывало у него немало нареканий. Он, несмотря на многочисленные истраченные попытки, не сумел разобраться с дальнейшими действиями. Со своими поступками, словами, решениями.       Он точно знал, что, не задумываясь, отдал бы половину жизни за возможность не пересекаться повторно с Лэнсом. За возможность продолжать придерживаться былой тактики, состоявшей из двух простейших пунктов: сидеть и не высовываться. Продолжать тихо ненавидеть, изучать материалы, посвящённые ему, появляющиеся в периодической печати, строить планы мести, зная, что роковая для мистера Бауэра сенсация никогда не увидит свет.       Или увидит, но автору её уже не суждено будет получить на руки газету с этим материалом — мифологические Мойры поставят на нём крест гораздо раньше, ножницы щёлкнут, и нить его судьбы бесславно оборвётся.       Всё так просто.       Если бы...       Если бы не одна немаловажная деталь.       Было ещё кое-что, о чём Дориан знал не хуже, но в чём не признался бы ни за какие сокровища мира.       Самому себе, стоя за закрытой дверью и убедившись в том, что никто не услышит — да, но в разговорах с другими — нет.       Вторую половину жизни он с лёгкостью отдал бы за возможность провести ещё одну ночь с Лэнсом.       Хотя бы одну.       И даже не посчитал названную цену завышенной.