Хроники Декстера

      Точить карандаши. Грызть их, ощущая, как на губах оседает графитная пыль.       Что-то записывать.       Что-то рисовать, не имея таланта и предрасположенности к данному направлению творческой деятельности.       Смотреть на фигурную стружку, горкой примостившуюся на полу. Пить виски прямо из горлышка бутылки. Сидеть, закинув ноги на стул, подставленный как раз для этих целей, и периодически бросать взгляд в сторону календаря, в котором отмечена вроде как обычная дата, но красная для него. Во всех смыслах.       Вот уже четвёртый год, как красная.       Двадцать седьмой день рождения.       Праздник к нам приходит.       А вместе с ним наносят массовый визит мысли о розах с коричневатыми лепестками, перекрашенными природной краской, о листах бумаги с отпечатком разбитых целующих губ, о стальном лезвии, оставляющем надсечки на коже, о темноте, дающей передышку, о признаниях в любви, которые звучат страшнее угроз. О пальце, что вот-вот сорвётся, и грянет выстрел, после которого на холсте появится совсем не живописная каша из ошмётков костей, кровавых капель вперемешку с мозгами.       Влюблённые. Безумные.       Лучшая картина, процесс создания которой порядком затянулся, и не пришёл к логическому завершению. Вдохновение покинуло художника, и он не мог определиться с тем, каким хочет видеть финальный вариант. Изменчивая муза, отвернувшаяся от художника, не представлявшего, что выбрать из придуманного многообразия — то единственное, что спасло жизнь последней — несостоявшейся — жертве.       Очередной день рождения Дориана выпал на пятницу, и в этом прослеживался несомненный плюс.       Вечером можно было напиться, не думая о последствиях и о том, как на следующее утро будет раскалываться голова.       Дориан опустил жалюзи, задёрнул шторы, отключил домашний и мобильный телефоны. Посомневавшись немного, выключил и ноутбук.       Спектакль одного актёра, разыгранный исключительно для самого себя. Он не собирал вокруг зрителей, не продавал билеты на представление, не раздавал пригласительные бесплатно. Он предпочитал в этот вечер отыгрывать для самого себя, а потом делать вид, будто этого дня не существовало вовсе.       Он сидел в кромешной темноте, периодически прикладывался к бутылке и писал письмо самому себе, вспоминая давнюю семейную традицию. Пытался писать. Выходило с переменным успехом — вокруг он раскидал несколько смятых листов с невыразительными замечаниями, и количество листов обещало расти.       Это была их с Кайлой фишка, традиция, принцип... Он не подобрал бы сейчас верное определение, потому что сам не знал, как охарактеризовать то ребячество, которым они начали заниматься в раннем детстве, да так и не отделались от привычки, став взрослыми. В день рождения они писали письма самим себе из прошлого или будущего. Разговаривали о проблемах, волнующих в данный момент времени, загадывали, что будет, спустя несколько лет, либо вспоминали, какими были прежде, сопоставляя с нынешним вариантом. Иногда за год случалось много хороших событий, и письма были радостными. Иногда прошедший год приносил больше разочарований, тогда и стиль написания менялся.       Раньше было легче.       Бесспорно.       Сегодня всё шло под откос.       Дориан не знал, какому воплощению себя написать.       То ли тому наивному придурку из прошлого, что верил в счастливую жизнь, и искренне считал, что обрёл в лице Ричарда если не вторую семью, то, как минимум, подобие её. Он тогда думал, что они обязательно начнут жить вместе, заведут собаку, поедут вместе отдыхать куда-нибудь, не столь важно, куда... Просто поедут, чтобы избавиться от напряжения последних недель. Поедут сразу после того, как Мэд будет пойман доблестной полицией и окажется за решёткой.       Это всё, конечно, было шаблонно, идеализировано и мало соприкасалось с действительностью.       Но никто не мог запретить Дориану мечтать.       Кайла была права, когда говорила о счастливой и безмятежной жизни, существующей преимущественно на страницах написанных историй.       Кайла была младше, но умнее, а он почему-то считал её не глупой, само собой, но плохо ориентирующейся в жизни и столь же плохо разбирающейся в людях. Наверное, свою роль играли её большие наивные глаза. Вполне возможно, они казались такими исключительно ему.       Второй вариант предполагал общение с собой настоящим. Не загадывать наперёд, не фантазировать о будущем, которое, наверняка окажется отличным от представленного — состряпать весточку для депрессивной личности, сидящей сейчас в комнате и бесцельно водящей карандашом по страницам.       Дориан щёлкал фонариком — то включая его, то выключая, направляя приглушённый до минимальных показателей свет в лицо.       Не определившись с выбором, отложил бумагу и карандаш в сторону. Запрокинул голову, прижимаясь затылком к тщательно заправленной кровати, и снова включил фонарь, направив луч света в глаза.       Зажмурился и прошептал:       — Сдавайтесь, Блэктон. Вы окружены.       Призрак Мэда был единственным, от кого не получалось отгородиться. С кем не выходило разорвать связь, отключив телефон и задёрнув шторы.       Он был в голове.       Он въелся в подкорку мозга.       Он относился к категории тех потрясающе навязчивых кошмаров, что не оставляют ни днём, ни ночью.       Пачка сигарет.       То единственное, что могло заставить его высунуть нос из квартиры, нарушив режим добровольного затворничества.       Дориан точно помнил, что покупал сигареты, столь же прекрасно помнил, что положил их на столик в гостиной, но, когда сунулся туда, ничего не обнаружил. Кажется, хронология событий в памяти несколько нарушилась, и он переставил их местами. Он снова прогнал воспоминания по кругу и с неудовольствием резюмировал, что сигарет в гостиной при любом раскладе не обнаружится. Он забрал их оттуда утром, бросил на пассажирское сидение в машине, да так и оставил там, отчего-то решив, что дома есть запас, и можно раскидываться вещами.       Спускаться не хотелось, и он пообещал себе, что сможет обойтись без никотина, совершит марш-бросок утром. Силы воли хватило на полчаса. Тяжело вздохнув, Дориан обмотал горло шарфом, набросил куртку и вышел из квартиры. Пару раз нажал на кнопку лифта, не дождался и начал спускаться пешком.       Пачка сигарет, как и ожидалось, лежала на сидении.       Дориан потянулся, чтобы взять её, коснулся гладкой упаковки и замер, ощутив постороннее присутствие. Напряжение прошло по венам, словно ток по проводам, заставив почувствовать себя глупой мышью, угодившей в мышеловку. Угодившей притом так, что не убежать и не вырваться.       Не прищемило хвост, а перебило, раздробив в нескольких местах, лапу, и теперь нет ни единого шанса на спасение.       Обернулся Дориан не сразу.       Он стоял, сжимая пачку в руках, слышал едва слышный шелест плёнки и ждал, когда ему скажут, чего хотят. В общем-то, не нужно было быть великим предсказателем, чтобы понять намерения посторонних. Он и без того знал, с какими словами к нему обратятся, что скажут.       Правильнее, чего потребуют.       Не ответить на сообщение Бауэра, а потом, наплевав на негласные правила, несколько раз отклонить его звонки, было неслабым нарушением, наталкивающим на ворох разнообразных мыслей, начиная от самых безобидных, вроде умозаключений о плохом настроении, заканчивая чем-то крупномасштабным.       Или событием небольшого размаха, но важным конкретно для Лэнса.       Очередная измена, как вариант. Хотя, Дориан по-прежнему не понимал, почему тот его поступок посчитали таковой. Он мог изменить человеку, с которым находился в отношениях. В его представлении, отношения состояли из других компонентов, несопоставимых с теми, что были смешаны в их взаимодействии. Он говорил об этом прежде, готов был повторить те слова, подписаться под ними, поставить печать и предложить к ознакомлению.       Если бы Лэнса интересовало его мнение, а не так, как сейчас.       С Бауэром его связывала неопределённость и секс. О втором — в любой другой день, кроме этого — он мог поговорить с удовольствием. С удовольствием не меньшим — заняться им.       Разбираться, копаясь в первой, было откровенно лень.       Он мог это сделать, но неизменно приходил к выводу: каждая такая попытка — напрасная трата времени и нервных клеток, которые ему и без того постоянно уничтожают в промышленных масштабах.       Он не ответил.       Удалил послание, не читая.       Настроения на переписку не было, риск высказаться, употребив массу непечатных выражений, приближался к максимальным показателям, а в отношениях с Лэнсом демонстрировать плохое настроение было не принято.       Тот искренне продолжал считать, что всегда поступает верно, потому любое его действие автоматически должно приводить вторую половину их специфического дуэта в неописуемый восторг. Время от времени Дориан готов был подыгрывать ему, но не сегодня и не сейчас.       Примерно теми же причинами он руководствовался, отклоняя звонки. Лэнс был настойчив, общение с автоответчиком считал ниже своего достоинства и жаждал добиться объяснений. Вместо этого получил разговор уже не с автоответчиком, а с электронным голосом, предлагавшим перезвонить позднее, когда абонент вновь появится в сети. Или же вернуться к тому, с чего они начинали — поболтать с автоответчиком, расписав, какого хрена нужно.       Но это Дориан знал тоже. Не настолько загадочной и непредсказуемой фигурой являлся Лэнс.       К тому же, предпосылки были.       Так что всё вышло ожидаемым.       В самом начале недели, после возвращения Дориана из Кембриджа, они разговаривали с Лэнсом о неумолимо приближающемся дне рождения.       Первым тему затронул, конечно, Бауэр. Спросил, как Дориан собирается провести знаменательный день.       Это было очень в его стиле — задавать неудобные вопросы, отвечать на которые не хочется, но придётся, чтобы тему поскорее закрыли, а объект допроса оставили в покое.       — Никак, — последовало откровенное признание. — Я его не праздную.       — Вообще?       — Наполовину, — усмехнулся Дориан, потянувшись и взяв сигареты, лежавшие на прикроватном столике. — Как ты это себе представляешь? Я лично не знаю, как можно не праздновать так, чтобы это не попало под категорию «не вообще». Пригласить друзей, но не пустить их в квартиру или позвать в клуб, пообещав заплатить за всех, а в итоге не прийти, оставив их самостоятельно разбираться с возникшими проблемами? Разрезать торт, но не угостить никого из присутствующих, демонстративно съев всё в одиночестве? Плеснуть чего-нибудь в бокал, но не выпить, решив, что созерцания и наслаждения запахом вполне достаточно?       — Ты, как обычно, верен себе.       — В плане?       — Любишь переиначивать слова.       — Возможно, для меня они имеют такую трактовку, а все остальные варианты расшифровки видятся ошибочными, — заметил Дориан, щёлкая зажигалкой. — Не отметай столь важный фактор, как индивидуальное восприятие, от него никуда не деться. Мы по-разному смотрим на мир, по-разному понимаем определённые высказывания, по-разному живём. Мы очень разные. Общая у нас только койка, да и то... До сих пор не могу понять, почему ты постоянно приезжаешь сюда.       — Что тебя удивляет или смущает?       — За время нашего очень плодотворного общения твоя гордость могла взыграть неоднократно. Вряд ли ты не понимаешь, что со стороны наше взаимодействие выглядит неоднозначно. Хочешь вытащить меня из грязи, подняв наверх, а вместо этого получаешь обратный результат. Не ты делаешь меня лучше и благороднее, а я тяну тебя на самое дно, заставляя по несколько часов в неделю проводить в чуждой среде. Нашёл бы себе любовника под стать. Или совсем молодого парня, лет восемнадцати-двадцати, мечтающего о возвышенных отношениях, страдающего от невозможности видеться каждую секунду и присылающего романтические сообщения, не думая, как это смотрится со стороны. Забрасывал бы его цветами, подарками, водил по ресторанам. Наслаждался его реакцией и широтой своей души. Он бы шептал тебе слова любви, а ты трахал его на шёлковых простынях...       — Нет.       — Что так? Не нравится предложенный антураж? Или смущает возраст предполагаемого протеже? Можно повысить планку, но тогда картина начинает ломаться. Обычно об эталонных отношениях мечтают как раз юные и неокрепшие умы.       — Не нравится. Я не любитель шёлковых простыней.       — А так хотелось помечтать о роскошной жизни — в самом шаблонном её представлении — для какого-нибудь из твоих протеже, — без особого сожаления, но с долей плохо скрываемой иронии произнёс Дориан, закрывая ноутбук и прижимая его к груди. — Теперь не получится. Придётся выстраивать новую логическую цепочку и рисовать другие картины.       — Чем тебе не нравится нынешний вариант?       — Ты не вписываешься в интерьеры моего скромного жилища. Как будто дорогой объект искусства решили спрятать в здании, предназначенном под снос. Твоя охрана, наверное, не понимает, что ты здесь забыл. Пока тебя нет, обсуждают причуды нанимателя и недоумевают раз за разом.       — Они не имеют привычки так делать.       — Боятся гнева нанимателя?       — Профессионализм превыше всего.       — Заблуждайся дальше, — хмыкнул Дориан. — Этика этикой, но хотя бы раз они не упустили случая и почесали языками, пытаясь разобраться в твоих поступках. Я тоже пытался.       — И как успехи?       — Никак. Я не представляю, что ты, на самом деле, забыл здесь и почему приехал сегодня.       — Тебя, — произнёс Лэнс. — Я забыл здесь тебя. Остальное второстепенно, хотя, откровенно сказать, не понимаю, что тебя здесь держит.       — Многое.       — Я бы предложил тебе переехать ко мне, но стоит ли это делать, если я знаю твой ответ наверняка. Ты не согласишься.       — Не соглашусь, — подтвердил Дориан.       Швырнул недокуренную сигарету в пепельницу, отмечая краем глаза, как на поверхности её остаётся тонкая полоска пепла.       — Почему?       — По ряду причин.       — Какие это причины?       — Предпочитаю оставить их при себе.       — Секреты?       — Никаких. Незначительные мелочи по твоим меркам. Одна из главных — попытка сохранить личное пространство.       Или хотя бы иллюзию его.       Лэнс не прокомментировал последнее высказывание, но Дориан не нуждался в пояснениях.       Он сам понимал, что личного пространства, какими бы ни были обещания Лэнса на стадии планирования переезда, после исполнения задуманного не останется. Они могут ночевать в разных комнатах, расположенных, как по соседству, так и на внушительном расстоянии, но это будет уже совсем не то. Он окончательно потеряет нить, связывающую его со свободой, оказавшись полностью во власти Лэнса, под его контролем. Каждый шаг, каждый разговор, каждый звонок, совершённый им, потеряют приватный статус, превратившись в пункт, представленный в многочисленных отчётах.       Повышенный контроль объяснят необходимостью поддержания безопасности на должном уровне. На этом разговор закончится, толком не начавшись.       Пока Дориан обитал отдельно, не вливаясь полностью в жизнь Лэнса, была ещё какая-то попытка самообмана.       — Ты отлично научился заговаривать собеседникам зубы, — произнёс Лэнс, подходя ближе к кровати, дотушив сигарету, и проводя подушечкой большого пальца по подбородку Дориана; он измазался в пепле, и теперь запачкал им не только себя. — Но начинали мы не с того. Переезд, восприятие вкупе с трактовкой сказанного и прочее — это отличные темы, но на первом месте по важности всё-таки твой день рождения.       — Он не на первом. И даже не на втором.       — То есть?       — Я не хочу о нём разговаривать. Никогда.       Он вспомнил тот день, снова щёлкнул зажигалкой, подпаливая кончик сигареты.       Положил пачку в карман, бросил туда же зажигалку.       Глотнул немного дыма и медленно повернулся, желая посмотреть на людей, появившихся за спиной бесшумными тенями, словно пять лет назад. Для полного сходства не хватало избиения, выплюнутых вместе с кровью зубов, переломов в рёбрах и дорогих ботинок заказчика, приехавшего и решившего удостовериться: всё прошло, как он того хотел. Лучше, чем он предполагал, знакомя подчинённых с инструкциями.       — Привет, — произнёс Дориан немного развязно, с трудом удержавшись от того, чтобы не начать кривляться, словно цирковая обезьянка. — Если вы на вечеринку, то должен огорчить, она отменяется. У меня нет настроения, и я не стану смеяться ради чужого веселья. Потому не приглашаю. Прошу прощения.       Раз.       Удар по ногам, заставляющий опуститься на колени.       Два.       Удар в живот.       Три.       Жёсткая хватка. Волосы, намотанные на руку. Кто-то дёргает за них, заставляя запрокинуть голову.       Их много. Они окружают. Они — озлобленная свора разъярённых собак, натасканных на определённые вещи. Они знают, чего хотят. Они хотят крови. Его крови. И они её получают.       Четыре.       Кто-то уверенно, умело ударяет по переносице, раздаётся хруст, сменяющийся отвратительным чавкающим звуком, и кровь бесконечным потоком начинает лить из повреждённого носа, стекает по губам, по подбородку, по шее. Запах становится перманентным, непроходящим, преследующим по пятам.       Пять.       Его швыряют на землю, припорошённую редким снегом, и ещё один удар, теперь уже не рукой, а носком ботинка, приходится в пострадавший живот. Второй ботинок заезжает по лицу, разбивает губы, и ломает несколько зубов.       Шесть.       Где флэшка, маленький ублюдок? Отдай её нам или будет хуже.       Семь.       Кровь не только на лице. Она в носу. Она шумит в ушах. Она растекается по пальцам. Она на земле — красные островки посреди белоснежного природного холста. Она и во рту. Много. Течёт и течёт из повреждённых дёсен.       Может быть, в следующий раз ты будешь сговорчивее.       Видения прошлого пронеслись перед глазами, сменяясь, будто в калейдоскопе.       Дориан сжал ладонь в кулак, втиснул ногти в кожу.       Затянулся ещё раз, изобразил счастливую улыбку.       Ощущения были схожи с тем зимним вечером. Слишком похожи, чтобы он сумел сохранить спокойствие, оставшись невосприимчивым холоднокровным существом, реагирующим с одинаковым равнодушием на разные типы ситуаций.       Дориан понимал, что находится в ловушке. В борьбе с профессиональными телохранителями он не имел шансов на победу. Они разделались бы с ним за считанные секунды. Он успел бы сказать «раз», открыл рот, чтобы продолжить счёт, но необходимость в этом отпала бы сама собой. К моменту, когда он скажет «два», они выкрутят ему руки и уложат на землю. Ну, или затолкают в машину и всё равно привезут к Лэнсу. Оказывать сопротивление или смириться и подчиниться моментально — решать, конечно, ему. Но не стоит рассчитывать на триумф. Лучше сразу говориться к поражению.       — Мистер Декстер, — обезличенно-профессиональным тоном произнёс Кормак ОʹДоннел, — думаю, мы оба понимаем, что вам лучше поехать вместе с нами. Будет не слишком деликатно с нашей стороны — применять к вам силу в такой день.       Голос его снился Дориану в кошмарах.       Именно голос, запомнившийся по телефонным разговорам.       Внешности Дориан значения не придавал.       Когда речь заходила о ней, он снова не мог сказать многого. Он вообще редко оценивал людей по внешности, да и не придавал ей большого значения. Запоминал облик в целом, не разглядывал дотошно, не изучал каждую родинку.       Большинство знакомых вписывалось у него в формулу двух О. Обычный человек, обычные черты лица.       И Кормак вписывался тоже.       Типичное такое лицо, обычные русые волосы, а к глазам Дориан не присматривался, их цвет его вообще не интересовал. Если у Лэнса они точно были светло-голубыми, то тут в равной степени могли оказаться и зелёными, и голубыми, и серыми. Ещё один умелец теряться в толпе, не привлекая лишнего внимания. В отличие от своего нанимателя, которого невозможно было позабыть.       — Пять лет назад применяли, ничего не остановило. Правда, тогда вы не угадали с днём, и причин быть со мной вежливым не наблюдалось. Но если бы вдруг совпало... Как бы вы поступили? Пришли ко мне с подарками и коньяком? Предложили выпить и решить вопрос миром, потому что праздник? Или нарочно переждали и пришли после, чтобы не тратиться на подарки, уложившись в бюджетную версию? Ах, да. Тогда я и мистером не был. Так, маленьким ублюдком,       — А вы злопамятны, мистер Декстер. Однако, думаю, вам лучше обсудить этот вопрос с мистером Бауэром, — заметил ОʹДоннел. — Я лично от себя могу сказать немногое. Если вам станет легче от моих слов, то приношу извинения за тот инцидент. В тот вечер мы не развлекались. Мы обеспечиваем безопасность, она из-за ваших действий находилась под угрозой. Того требовали обстоятельства.       — Засуньте эти, очень своевременные извинения себе в задницу, — посоветовал Дориан.       Швырнул окурок себе под ноги и наступил на него с ожесточением. С не меньшим удовольствием он ткнул бы этот окурок в глаз собеседнику и не посчитал свой поступок преступным.       Телохранители Лэнса, равно как и их наниматель, не видели в событиях давно ушедших дней ничего ужасного. Для них это было в порядке вещей, о чём они открыто заявили. Искренности в тех извинениях наблюдалось ноль целых и хер десятых. Дориан это понимал. Они не понимали — знали.       Посмеивались над ним.       Наверняка на основании непродолжительных наблюдений составили о нём не самое лестное мнение, и ничто не пошатнуло бы их уверенность в собственной правоте.       Впрочем, Дориану наплевать было, что они о нём думают. Гораздо сильнее занимали собственные порывы, связанные с разрушением или саморазрушением.       Второй вариант использования окурка подразумевал повторение действий, имевших место в ванной Элинор. Очередной ожог на запястье, привет поведению подростка, верящего, что боль, нанесённая самому себе, способна дарить облегчение.       Ответа на его выпад, разумеется, не последовало.       Наверняка охрана Лэнса успела привыкнуть к подобным выходкам и заявлениям. Дориан не поручился бы за Юджина Келси наверняка, но, вспоминая рассказ Лэнса о чужих приоритетах, допускал мысль: предшественник выкидывал ещё не то. В сравнении с концертами Юджина его поведение провоцирует лишь снисходительные ухмылки, не более того.       — Можно вопрос?       — Сколько угодно, мистер Декстер.       — Бауэр по-прежнему считает, что молчание всенепременно означает согласие?       — Смотря о каком молчании речь, — заметил ОʹДоннел с некой долей снисхождения. — Нужны конкретные примеры.       — О моём молчании в ответ на его безумно оригинальные, почти гениальные предложения.       — Спросите у него. Только он может знать наверняка.       — Если он всё-таки придерживается такого мнения, не посчитайте за труд и донесите до его сведения, что это путь в никуда. И заранее проигрышная тактика, — посоветовал Дориан, отлипая от своей машины и делая шаг вперёд. — Собираетесь отвезти меня к нему? Хорошо. Я поеду, но не обещаю, что встреча пройдёт славно. Советую, как друзьям, будьте наготове. Вдруг у меня откажут тормоза, и вам придётся лететь на помощь к нанимателю.       ОʹДоннел не ответил. По его нечитаемому, похожему на застывшую маску лицу ничего нельзя было понять, но Дориан подозревал, что угрозу его всерьёз не восприняли. Телохранители Лэнса видели, что он слабый. Они уже раскатали его однажды по асфальту, и сделали бы это повторно, возникни необходимость — защитить Бауэра. Да что там они. Его бы сам Бауэр раскатал по тому же асфальту, уложив на лопатки за мгновение или отшвырнув от себя, как беспомощного щенка.       А он...       В самом-то деле, что он мог сделать Лэнсу?       Ничего. Ни-че-го, как бы сильно не жаждал мести.       Разве что затрахать собой до смерти.       В обоих смыслах этого слова. Морально и физически. Хотя, принимая во внимание чужой темперамент, не факт, что не откинулся бы первым.       Дориан медленно шёл по длинному коридору, просторному и невероятно светлому — если подобная иллюминация использовалась во всём доме, то счета за электричество, стопроцентно, были километровыми. Дориана это не касалось, по большей части. Всё-таки счета семьи Бауэр оплачивались не из его кармана и не с его разрешения. К тому же, он не относился к числу тех, кто любит мысленно распоряжаться чужими капиталами. Приступы то ли зависти, то ли негодования, связанные с возможностями других людей, посещали его нечасто. Он мог пересчитать такие ситуации по пальцам одной руки, и почти всегда они были связаны с именем одного человека, которому деньги достались вполне заслуженно, не упав с небес, но всё равно казались несправедливо распределёнными. Сейчас Дориан хватался за любую мало-мальски интересную деталь, стараясь отвлечься от мрачных размышлений, посещавших его на протяжении всего периода, пока они ехали сюда, и продолжавших посещать сейчас. Интересными деталями стали несколько люстр, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга — пять на весь длинный коридор — и наталкивающих на мысль о зале в оперном театре. Такие же величественные, громоздкие и несколько старомодные, украшенные сотнями переливающихся подвесок, на которых играли блики света.       Дориан пересекал коридор в гордом одиночестве, окончательно выключив плеер и слушая нестройную музыку собственных шагов. Гулкую, сырую, не цепляющую. Ту, что хочется выключить поскорее и не затягивать процесс насилия над ушами, однако это непосильная задача. Дороги назад не было. Он не мог развернуться, пойти обратно и благополучно свалить в неизвестном направлении. Его отправили в лабиринт и заставили искать выход. Вариант существовал в единственном экземпляре, и там, в самом конце, Дориана ожидала награда в виде встречи с Лэнсом.       Когда за спиной захлопнулась первая дверь, Дориан провёл параллель, поймав себя на мысли о том, что так выглядят, должно быть, ворота, ведущие в ад.       Поразительно, что наверху не обнаружилось обнадёживающей надписи: «Оставь надежду, всяк, сюда входящий».       Оставшись без сопровождения, будучи предоставленным самому себе, он впервые задумался о неподобающем внешнем виде. О том, что для встречи нужно было выбрать другую одежду. Что-то цивильное, красивое, удовлетворяющее запросы благодетеля. Совсем не похожее на тот наряд, в котором он спустился за сигаретами, забытыми в машине. Растянутый свитер, не самые стильные джинсы и своеобразная куртка. Не то чтобы видавшая виды, но не предназначенная для появления на официальных приёмах. Самой дорогой деталью его гардероба было лезвие, в кои-то веки не спрятанное под одеждой, а выставленное напоказ.       Рука несколько раз тянулась сорвать его и больше никогда не надевать, но каждый раз что-то мешало, Дориан приказывал себе перестать дурачиться и носить вещь дальше. Оно ему действительно нравилось. И нравилось бы ещё больше, если бы он приобрёл его самостоятельно, а не принял подарок из рук другого человека. Правда, вопрос, как и при каких обстоятельствах сумел бы набрать необходимую для покупки сумму, оставался открытым.       Коридор, представлявшийся бесконечным, закончился как-то внезапно.       Только казалось, что находишься в начале его, а уже стоишь перед противоположной дверью, похожей на предшественницу, как две капли воды.       Воздух сгустился, стал концентрированным, горячим, немного... липким. Дориан не знал, как это ощущение охарактеризовать, оно было неизведанным, поразительным, ставящим в тупик. Воздух действительно напоминал сироп, оседающий на коже и оставляющий клейкие следы, подсыхающий и стягивающий её.       Дориан сделал несколько коротких, каких-то лихорадочных вдохов, столько же выдохов.       Повернул ручку, услышал тихий щелчок замка, распахнул двери, проходя в очередной зал. Замер в нерешительности на пороге.       Он хотел провернуть всё это с видом победителя, идущего по жизни с прямой спиной и гордо вскинутой головой, но общее напряжение дало знать о себе. Он запнулся буквально на ровном месте, наступил на некстати развязавшийся шнурок и полетел на пол, оказавшись перед Лэнсом в двусмысленной позе. Словно рыцарь, преклонивший колено перед своим королём, и готовый давать клятву верности, он стоял на одном колене, чувствуя биение сердца в горле, ощущая, что с каждым мгновением это биение учащается, становится невыносимым, а в голове, словно вот-вот сработает взрывное устройство. Обратный отсчёт начался, и никто не сумел бы отменить запущенное действие.       Лэнс, услышав, как открывается дверь, обернулся.       В руках у него была горящая спичка, которую он потушил осторожным беззвучным выдохом.       Дориан отметил едва заметное движение его губ.       Сизый дымок потянулся вверх, заволакивая мысли Дориана, лишая способности рассуждать здраво и желания что-то объяснять, что-то доказывать, вновь и вновь впустую растрачивая попытки достучаться до сознания непробиваемого человека, прислушивающегося исключительно к себе.       Идеальный момент был найден.       Дориан поймал взглядом огоньки свечей, представил, как Лэнс их зажигает, как подносит спичку к каждому фитилю, как огонь начинает бушевать в мозгах, и всё летит под откос.       Теперь окончательно.       Дориан поднялся, провёл по колену ладонью, стряхивая несуществующие пылинки.       Одно сложилось с другим, и вспыхнуло моментально, не оставив ни единого шанса на отмену разрушительных действий. Тормоза отказали, не было больше ничего, способного сдержать его, остановить и охладить. Не было вообще ничего. Его мир сгорел, осыпался прахом, нанесшим на кожу диковинный узор, состоящим из замысловатой вязи свежих ожогов и застарелых шрамов.       — С днём рождения, — произнёс Лэнс.       Дориан посмотрел невидящим взглядом, как будто мимо, сквозь него, не понимая, кто посмел нарушить тишину, и уже в следующий момент сорвался с места.       Разрушительная сила, пробудившаяся внутри него, была подобна урагану, способному уничтожить всё на своём пути. По определению он должен был прийти в восторг, захлебнуться соплями и слюнями восхищения, отблагодарить за романтический ужин поцелуем, а после, перебравшись в спальню, вознаградить заботливого любовника, не забывшего о важной дате, ещё и страстной ночью любви. Так сделали бы многие, но не Дориан. Он готов был сходить с ума и играть в образцовую пару в любое другое время, но не в этот день, разрушивший привычную жизнь, психику, веру в людей и в существование любви.       Его накрыло истерикой.       Он в мгновение ока преодолел расстояние, отделявшее его от стола. Протянул руку, прихватил кончик белоснежной скатерти и рванул на себя, с зашкаливающим безразличием глядя на то, как падают и гаснут в полёте свечи. Как звенят, соприкасаясь с полом, столовые приборы, разливается по полу вода, ломаются цветы, превращаясь в неаппетитную кашу, как разбиваются тарелки, и осколки живописно разлетаются во все стороны.       Будто в кино.       Он слышал звон, и в его голове этот звук перерастал в какофонию. Дориан уничтожал всё, что видел перед собой, но ему было недостаточно. Выхватив из горы битой посуды чудом уцелевший бокал, Дориан запустил им в стену, жалея о том, что осколки не долетают до него, не могут поранить, принеся с собой боль и пробуждение от долгого мерзкого сна. Поднял недобитую тарелку и повторил с ней то же самое.       Сломать, разбить, уничтожить...       Всё.       Без остатка.       Дориан отшвырнул стол к стене.       Вцепившись в стул, размахнулся, и метнул его в стеклянную перегородку, отделявшую комнату, в которой они с Лэнсом находились, от зимнего сада. Оглушительный звон наполнил залу, стеклянный водопад обрушился на пол, усеивая его осколками. Дориан потянулся за вторым стулом, собираясь бросить и его, но почувствовал крепкую хватку. Лэнс схватил его, стараясь удержать и не допустить дальнейшего уничтожения своей собственности. В любой другой момент или хотя бы день, это ощущение силы и превосходства, вероятно, охладили бы его пыл, но не сегодня.       Не сегодня.       — Отпусти меня, — прошипел Дориан, заводя руку за спину и впиваясь ногтями сначала в плечо, а потом и в шею Лэнсу, чувствуя, как под пальцами становится влажно от крови, выступающей на местах свежих царапин. — Отпусти сейчас же!       Он вырывался, пытаясь ударить Лэнса, и иногда ему удавалось. Чаще он бил по воздуху, и эти промахи лишь сильнее распаляли ненависть, подталкивая к решительным действиям. Заставляя удваивать усилия, вживаясь в амплуа разъярённой фурии.       В какой-то момент Дориан использовал обманный манёвр. Замер, затих, сделав вид, что успокоился окончательно, и Лэнс слегка ослабил хватку.       Дориан развернулся, оказался лицом к лицу с Лэнсом и, не думая о последствиях, заехал его кулаком в челюсть, едва не зашипев от боли. Рванулся, пытаясь окончательно избавиться от захвата, снова наступил на шнурок, не удержал равновесие и полетел на пол. Вместе с ним полетел и Лэнс, в рубашку которого Дориан вцепился, будто в спасательный круг.       Распахнулась дверь, в комнату сунулся кто-то из охранников.       — Мистер Бауэр...       — Вон, — выдохнул Лэнс и тут же повторил намного громче, не срываясь на крик, но давая понять, что не нуждается в постороннем вмешательстве: — Пошли вон отсюда!       Двери закрылись; их вновь оставили наедине.       При падении Дориан приложился спиной и затылком.       Куртка, которую он так и не снял, смягчила приземление, сделав удар менее ощутимым, менее болезненным. Зато боль, разлившаяся в затылке, моментально отрезвила.       Дикая злость, наполнявшая минутой ранее каждую клеточку тела, порождающая разрушительную ярость, отхлынула, оставив опустошение, без единого проблеска удовлетворения случившимся.       На шее Лэнса, за воротником рубашки ярко выделялись три яркие припухшие царапины, покрывшиеся тёмно-бордовой, начавшей подсыхать кровью. Лицо было спокойным, а вот взгляд...       Взгляд передавал всю полноту эмоций, переполнявших Лэнса.       В его глазах скрывалась ярость, недоумение и темнота, та самая, что может безмятежно спать годами, а потом внезапно даст о себе знать, и горе тому, что не успеет спрятаться — результаты превзойдут все ожидания.       — Что на тебя нашло? — спросил Лэнс, прижимая Дориана к полу и не позволяя дёрнуться. — Что я снова сделал не так?       Его голос звучал уверенно.       Но Дориан ощущал дрожащее напряжение, обещавшее стремительный переход на крик. Предчувствовал убийство тотального спокойствия неосторожным словом, после которого тарелки будет бить уже не он, а Лэнс.       Может, о стену. Может, о его голову.       — Всё, — процедил Дориан сквозь зубы. — Ты всё всегда делаешь не так. Всё и всегда.       Он не выдержал.       Запрокинул голову, прижимаясь затылком к полу, и захохотал, чувствуя, как с этим смехом, словно кровь из распоротого горла, толчками, фонтаном, из него выходят все остаточные чувства.       Чем больше, громче и истеричнее он хохочет, тем сильнее затягивает его в свои сети пустота, напомнившая о себе в самом начале вечера, а ныне достигшая апогея, одержавшая сокрушительную победу.       Ни вокруг, ни внутри него не осталось ничего, кроме пустоты.       Ни цветов, ни запахов, ни ощущений.       Сплошная пустота.       Единственной помехой к окончательному забвению был взгляд. Холод, пронизывающий до костей. Хотелось вновь ударить, уже сильнее, наплевав на боль в руке. И он бы ударил, но его интенсивнее, чем прежде, прижали к полу, придавили собой, накрыли рот своим. Не поцеловали — вцепились, укусили, смяли презрительно скривившиеся губы.       Сдавили одной рукой рёбра, подсунув её под куртку, обнимая, прижимая к себе, заставив прогнуться в пояснице, а второй продолжая удерживать плечо.       Так себе успокоительное.       Его бы сейчас и полная упаковка таблеток, выпитых в один присест, не свалила, не то, что поцелуй.       Дориан вырывался, пытаясь то ли увернуться, то ли отползти, то ли разом проделать оба этих действия, но с каждой новой попыткой всё сильнее осознавая: они не увенчаются успехом.       — Тебе не надоело? — выдохнул Лэнс, посчитав миссию законченной и отстранившись. — Ведёшь себя хуже малолетки, которую родители не пустили в клуб, а потом нашли болтающейся в петле. Что тебе теперь не нравится? Я хотел, чтобы этот вечер был особенным, чтобы мы провели его вместе. Твой день рождения...       — Ты так любишь планировать и представлять что-то по своим сценариям, забывая о важных деталях. Как ты верно заметил, он мой, — выплюнул Дориан. — Мой день рождения. Только мой и ничей больше. Только мне решать, как его проводить. Даже если я нажрусь виски, обниму плюшевого мишку, как малолетка из твоего примера, и вскроюсь за закрытой дверью ванной комнаты, тебя это волновать не должно, потому что ты мне никто. И я тебе тоже. Вряд ли ты станешь долго и трогательно скорбеть. Найдёшь новую дырку, будешь совать уже в неё. Не проблема. Единственное, что тебя заденет — осознание: кто-то ослушался приказа и поступил не так, как ему велели. Больше никаких причин.       — Декстер.       — Мне нахер не нужны твои подарки, твои ужины, твои особенные вечера и эта ёбаная клоунада с попытками играть в счастливую гейскую семью, которыми ты меня периодически пичкаешь. Мы не семья. Ни разу не она и не подобие её. Ты просто меня трахаешь. Я просто отдаюсь, потому что мне нравится твой член, твои пальцы, твой язык. Ничего больше. У нас образцовые высокие отношения. И глубокие. Блядь. Такие глубокие, что аж до глотки достают. И в неё попадают. Время от времени. А потом от них нехерово в горле першит. Я удобный, потому что мне не нужна романтика, на меня не нужно тратиться и не нужно поддерживать иллюзию здоровых отношений. Звони, приезжай, пользуйся. Цени, наслаждайся и не усложняй. Я не понимаю и, вероятно, никогда не пойму, зачем ты пытаешься изобразить любовь, хотя её нет и в помине. А если есть, то скажи, откуда она взялась, потому что сам я судьбоносный момент определить не в состоянии. Когда я так тебе понравился? Когда пришёл брать интервью вместо Фреда и назвал тварью или, когда твои ублюдки бросили меня подыхать в луже крови, и я лежал там, отсчитывая минуты до конца жизни? Когда я сам напоминал кусок отбитого мяса на переломанных костях? О, да, я тогда был охуенно прекрасен. Само совершенство. Лучше во всём мире не найти. Погоди! Я знаю, ты меня полюбил, увидев на больничной койке. Те простыни отлично оттеняли мои кровоподтёки, и ты подумал, что никогда не видел ничего красивее. Определённо. Так всё и было.       — Послушай...       — Да нет. Это ты меня послушай, Бауэр. Хотя бы раз послушай, а не перебивай и не затыкай рот. Если ты всё обо мне знаешь, то какого хуя сегодня лезешь со своими нежностями? Если ты действительно всё обо мне знаешь, а не говоришь так ради придания себе значимости. Ты, реально, думаешь, что я хочу отмечать этот день? Ты думаешь, что я просто придуриваюсь, кокетничаю, словно шлюшка-нимфетка, набивающая цену, говоря, что ненавижу этот день, и твоя мишура всё исправит в мгновение ока? Ты веришь в это? Неделю назад была третья годовщина смерти моей сестры. Сегодня годовщина моей смерти. Я три года, как умер. От меня не осталось ничего, кроме физической оболочки. Ты трахаешь труп и даже не замечаешь этого. Не разлагающийся, вполне неплохо сохранившийся, даже симпатичный, но труп. Без мечты. Без надежд. Без чувств. Без интереса к будущему. Без души. Без всего того, что делает человека индивидуальностью, личностью. Сплошное «без». О каких отношениях ты после этого говоришь, если не видишь очевидного? Я не привязываюсь к тебе. Не люблю тебя. Не обещаю полюбить. Не уверен, что тебе это вообще нужно. Я просто пользуюсь тобой, стараясь убежать от прошлого. Пытаюсь убить с твоей помощью того, кто когда-то убил меня. Вырвать его из своей памяти, заменить тобой. Только ты способен перебить его образ, другие не дотягивают. Они слабые, им многого не хватает. Ты сильный. Мне не по себе, когда я рядом с тобой. Ты можешь подарить мне наслаждение, какое не дарил никто из них, и заставить кричать, срывая голос от удовольствия, а можешь сломать шею одним движением, если устанешь от меня. И я никогда не знаю, чего ждать. Это меня в тебе привлекает. Притягивает. Даёт небольшую надежду, что однажды я избавлюсь от того человека с твоей помощью. Всё. Больше мне от тебя ничего не нужно. Совсем. Ничего. Слышишь? Или снова к чёрту меня и моё мнение?       — Дориан Декстер, — произнёс Лэнс размеренно, словно произносил имя незнакомца, впервые услышанное, оттого столь непривычное. — Сколько боли скрыто за бронёй твоего цинизма?       — Вот только жалеть меня не начинай, окей? И прибереги пафосные речи для других. Более впечатлительных. Они оценят, я посмеюсь в голос.       — Кто?       — Что именно?       — Кто сделал это с тобой?       — Ты не знаешь? — усмехнулся Дориан. — Надо же. Ты не знаешь. А говорил, что изучил мою биографию вдоль и поперёк. Видимо, и у лучших ищеек случаются промахи.       — Кто? — повторил Лэнс.       Дориан высунул кончик языка и провёл по нему окровавленным краем кулона.       — Недавно я бы лучше сделал так, чем ответил. Теперь думаю: стоило сразу рассказать обо всём, а не ждать, пока мне попытаются привить любовь к праздникам посредством дешёвых... Прости, совсем не дешёвых, а весьма дорогих фокусов. Но раз уж мы вроде как в отношениях, подкину пищу для размышлений. У моих страхов есть имя. Два имени. Одно настоящее. Другое вымышленное. Какое-нибудь из них ты наверняка видел в отчётах. Твои информаторы не могли упустить это из виду. Того мужчину звали Ричард Блэктон. Он называл себя величайшим художником современности и использовал творческий псевдоним Мэд. Он убил мою сестру. Он уничтожил меня. Слышал о таком?       — Да, разумеется, слышал, — подтвердил Лэнс. — Встречал упоминания и неоднократно. О нём вообще много и долго говорили и при жизни, и после смерти. Ты писал о нём статью и едва ли не национальным героем считался, потому что был единственным выжившим после столкновения с ним. Он тот, кто оставил шрамы на твоём теле. Вероятно, тот, кто не совсем стандартно применял к тебе пистолет. Насколько мне известно, ты провёл пять дней у него в плену.       — Пять дней, — повторил Дориан, прикрывая глаза и снова усмехаясь. — Если бы только эти пять дней, и ничего кроме них. Но у меня было «кроме», и именно оно меня добило. Я прожил с Ричардом почти полгода. Да, об этом осведомлен ограниченный круг лиц, и хер знает, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы он не расширился до масштабов всей страны. Мы познакомились на утренней пробежке и через неделю называли себя парой. В первый же день я пригласил его к себе, и мы трахнулись прямо в прихожей, стоило лишь переступить порог, хотя изначально в качестве предлога выступал кофе. Ричард был моим любовником. Он был моей любовью. Он носил мне завтраки в постель, учил танцевать танго, приучал к искусству, по которому всерьёз тащился, хотя позволить себе его не мог — только на фотографиях видел, а на три месяца отношений отвёз в Лос-Анджелес, устроив романтический вечер на роскошной яхте. Он не дотягивал до тебя по уровню доходов, конечно, но деньги у него водились, и он любил их тратить на красивые жесты. Ночь, звёзды, танго на палубе, фейерверк в мою честь. Никого, кроме нас. Он поливал меня шампанским, слизывал сладкую шипучку с кожи и говорил, что я опьяняю его сильнее, чем вино. Говорил, что любит меня. Что захотел меня сразу, как только увидел, и решил — обязательно получит. Мне было двадцать три, твой первый урок остался в прошлом, но я его не усвоил. Вёл себя, словно вчерашняя школьница, влюбился до беспамятства, таял от каждого слова и думал, что встретил главного человека своей жизни. Просто так вышло, что он оказался первым человеком, в которого я по-настоящему влюбился. Начитанный, эрудированный, не намного старше меня, но гораздо опытнее... Мне было интересно с ним.       О моих родителях рассказывать бессмысленно, тут ты сам всё знаешь. Они пытались привить мне вкус к жизни в высоком обществе. Я занимался теннисом, слушал оперу вместо всего того, что слушаю сейчас, изучал историю живописи и ключевые фигуры тех, кто работал в разных направлениях, много времени проводил за книгами, глотая классику с той же скоростью, с какой многие глотают детективы и любовные романы для разгрузки мозгов. Но пока меня пичкали этим родители, мне было скучно. Я предпочитал амплуа школьного журналиста-раздолбая с облезлым чёрным лаком на ногтях, в измочаленных конверсах и с пузырём жевательной резинки, выдуваемым на уроке в самый неподходящий момент.       Потом амплуа подверглось редакции, и я уже не совсем раздолбай, не крашу ногти и не жую жвачку.       Ричард как будто делал меня лучше и умнее. То, что прежде виделось мне скучным, после знакомства с ним и хотя бы однократного упоминания в разговоре, моментально обретало ценность лично для меня. Однако приобщение к прекрасному — не единственная его заслуга. Он преподал мне бесценный урок, в конце концов. Несколько уроков. Нельзя верить людям на слова. Нельзя слепо любить. Нельзя в нашем приёбнутом мире быть таким наивным кретином. Тебя в любой момент может подставить любой. Даже тот, кто вчера притворно утешал и обещал, что с твоей сестрой всё будет в порядке, а сам раскрашивал её кровью букет роз к твоему дню рождения. Кто собирался тебя самого превратить в лучшую из своих картин.       — А он?..       — Собирался, да, — заметил Дориан. — Собирался, но никак не мог определиться с тем, как хочет меня изобразить. Знаю лишь название неслучившегося шедевра. Картина «Amantes. Amentes». «Влюблённые. Безумные». Отпечаток основательно разбитых губ на приклеенном к холсту листе бумаги, надписи, сделанные кровью, капли спермы и мозги с крошками костей из размозжённого черепа. У Ричарда наметился примерно такой концепт, но реализовать его никак не получалось. Он резал меня, обновляя старые раны и создавая новые, а потом трахал пистолетом. И ублажал себя, глядя на это. Я помню запах пороха, каждую выемку, каждую потёртость на этом грёбанном пистолете, побывавшем у меня во рту. Да и не только во рту. Два дня он не был заряжен, а ещё три дня запомнились тем, что магазин был полон патронов. Палец лежал на курке, и если бы Мэду не понравилось то, что я делаю, он бы выстрелил. Впрочем, он при любом раскладе планировал это сделать, просто не мог подобрать подходящий ракурс. Не мог определиться с тем, как меня нужно расположить перед заготовкой, чтобы всё было по-настоящему красиво. Расходовать материал Ричард не рисковал, боясь, что выйдет плохо. Моя любовь умерла в тот миг, когда я увидел его отражение в зеркале, а его рука, не дрогнув, вколола мне снотворное. Моя ненависть зародилась примерно тогда же. Когда копы напали на его след, когда он оказался в ловушке, когда его убили при попытке оказать сопротивление сотрудникам полиции, я уже не любил его и впоследствии жалел лишь об одном.       — О чём? — спросил Лэнс.       Ладонь его переместилась с плеча на щёку, поглаживая и оставляя на коже кровавый след; Бауэр всё-таки напоролся на один из осколков, разбросанных по полу, но не придал этому значения.       — О том, что человеком, убившим Мэда-Ричарда, был Джейк Хайсмит, а не я, — признался Дориан. — Только об этом. Ни о чём больше.