Хроники Декстера

      Чувствуй. Забудь обо всём и просто чувствуй.       Эта мысль преследовала его по пятам на протяжении недели, начиная с момента, когда он вписал своё имя в договор и поставил подпись, заканчивая днём сегодняшним, имевшим в жизни Дориана стратегически важное значение. Дориан покидал редакцию в несколько взвинченном состоянии, что не осталось незамеченным для его коллег.       — С тобой всё в порядке? — заботливо поинтересовалась Элинор, когда они пересеклись незадолго до конца рабочего дня.       — Да, — кивнул Дориан. — А что?       — Ничего. Почти. Просто выглядишь так, словно тебя сегодня позвали ассистировать на важной операции или принимать роды, ты забыл выключить утюг, попутно думаешь о смертельно больном дядюшке и всё в этом роде. Ты понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести, — заметила Эл, стряхивая пепел и запивая сигаретный привкус вишнёвой колой.       Дориан посмотрел на собеседницу, и она выразительно подвигала бровями.       Из всех сотрудников «Freedom & Justice» пока только одна она знала об истинных отношениях, связывающих Дориана с основателем социальной сети «ToGether». Знаниями в корыстных целях не пользовалась, подробностей не требовала и при каждом удобном, да и неудобном, случае не напоминала о сцене, свидетельницей которой стала в своё время.       О заключении контракта она, разумеется, не была осведомлена.       О соображениях Дориана, порождённых общением с психиатром, и спонтанно озвученных перед Лэнсом, тоже не ведала.       Её слова были не более чем догадкой, но весьма близкой к реальности. Дориан не собирался принимать роды или ассистировать во время проведения операции, больные дядюшки сами бы не приняли помощь, указав нелюбимому родственнику на дверь и приказав прислуге никогда и ни при каких условиях не пускать это ничтожество внутрь. Утюг он тоже не забывал. Его мысли неизменно возвращались к событиям грядущего вечера, к сообщению, присланному Бауэром ранним утром, к фотографии, оказавшейся в почте. Отдельные элементы предстоящего маскарада, отдельные фрагменты мозаики, разбившейся на множество кусочков, но пока так и не сложившиеся воедино.       Описание, сопровождавшее фотографию, было лаконичным донельзя.       «Да или нет?» — спросил Лэнс.       Дориан задержал дыхание, сползая по сидению и прикусывая щёку. Закрыл глаза, принимаясь считать, чтобы успокоиться.       Подрагивающие пальцы набрали ответ. Короткий и очевидный.       Да. Да. Конечно, да.       За неделю ожидания, выделенную ему на моральную подготовку, Дориан не успокоился ни на мгновение, более того, накрутил себя сильнее и теперь походил на оголённый провод, к которому лучше не приближаться, иначе велик риск катастрофы.       — Всё нормально, — беззаботно произнёс Дориан, откладывая в сторону распечатки очередной своей статьи, подвергшейся в порыве стремления к совершенству многочисленным корректировкам, и оттого начавшей порядком раздражать.       — Как скажешь, Декстер, — не стала спорить Элинор. — Как скажешь.       Дориан пытался представить, как Лэнс обставит всё, но, как ни старался, не смог. Слишком сильны были воспоминания о действиях Ричарда, о мягкой кисти, скользящей по свежим порезам, о холодном металле на коже, о беспомощности и темноте. Дориан периодически ловил себя на том, что мысль необдуманна, и он рискует сделать только хуже, чем сейчас. Окончательно доломает себя, свихнётся от страха и перестанет воспринимать окружающую действительность в неискажённом виде. Защитные барьеры, созданные сознанием прежде, не выдержат, и он сорвётся. И Бауэр сорвётся тоже, нарушив положения своеобразного контракта, наплевав на них, и отпуская на свободу все свои самые тёмные желания, в коих нет места для сдержанности, но полно жестокости, насилия и ярости. Почти как тогда, в ванной комнате. Или в спальне, когда Лэнс стал свидетелем картин, не предназначенных для его глаз. С интересом, совсем не показным, а весьма и весьма реальным посмотрел бессюжетное кино, с минимумом спецэффектов и максимумом обнажённого тела.       Презираю тебя, выдохнул Лэнс.       Обожаю тебя, добавил немногим позже.       Дориан помнил это настолько хорошо, словно всё произошло вчера, а не пару месяцев назад. Понимал, что будет помнить ещё долго. С огромной вероятностью — не забудет никогда.       Какое из этих чувств имело больший вес, Дориан не знал, но ощущал оба. Они тесно переплелись между собой, смешались в определённых пропорциях и превратились в умопомрачительный коктейль, который хочется выпить, но нет гарантии, что после — не вывернет наизнанку.       У него сложились противоречивые отношения с Мэдом.       Повторялась история и сейчас, отличаясь лишь степенью безумия второй половины тандема.       Лэнс не пытался превратить Дориана в картину и не планировал убивать в постели, но однозначным и до конца понятным его поведение не являлось.       О какой однозначности вообще может быть речь?       Таскать за волосы, заламывать руки, полоскать ни за что под ледяным душем и называть шлюхой, а потом обещать подарить сказочную жизнь, положить к ногам весь мир и заставлять кричать от невозможного, запредельного кайфа.       Требовать откровенных признаний о прошлых мужчинах, становясь мрачнее от каждого нового рассказа, чтобы затем, когда своеобразная исповедь подойдёт к логическому завершению, притягивать к себе, яростно целовать и, спустя несколько минут, потраченных на подъём в лифте до первой попавшейся на пути спальни, вдалбливать в кровать с ожесточением, стараясь уничтожить образы всех тех, кто был до него.       Своеобразное, сомнительной ценности анкетирование, начатое спонтанно, и внезапно ушедшее в другую сторону, стало для Дориана неожиданностью. Он не собирался рассказывать о прежних связях, не считая их чем-то важным и заслуживающим пристального внимания. Он и сам успел выбросить большую часть их из памяти, но Лэнсу хотелось знать, и отказов он не принимал.       — Сколько их было, кроме твоего Ричарда? — неожиданно спросил Лэнс, когда Дориан сполз с беговой дорожки и потянулся к полотенцу и к бутылке с минеральной водой, лежавших на скамейке.       — Не помню, — признался Дориан, отпивая немного и промакивая лоб. — Много.       — Примерно?       — Десятка три. Или четыре. Дней в году больше трёх сотен с половиной. Свободных ночей и незнакомцев, готовых скрасить чужое одиночество, тоже немало. Не уверен, что названная мной цифра самая впечатляющая. Но, на мой взгляд, это приличное количество. Есть люди, меняющие любовников, словно перчатки. До них я ещё не дорос, а, учитывая твои планы на мою жизнь, о которых ты не устаёшь повторять, не дорасту никогда.       — Жалеешь об этом?       — Не особо.       — Правда?       — Не думаю, что они способны дать мне что-то такое, чего не можешь дать ты, — произнёс Дориан. — Причины спать с разными людьми, как бы странно это не прозвучало, разные. Одни ищут острых ощущений и ратуют за разнообразие, не пропускают ни одной более-менее симпатичной мордашки. Другим просто нравится ощущать себя сексуально привлекательными в глазах окружающих, потому они тянут в постель каждого встречного, а когда их отшивают, принимаются за объект с удвоенным рвением. Третьим кажется, что они теряют интерес к сексу, и они устраивают себе проверку. В них дело или в рутине, пробравшейся третьей в их с привычным партнёром постель. Четвёртые наоборот слишком зависимы от партнёров, и таким образом стараются убедиться в независимости. Действительно им нужен определённый человек, смогут ли они без него или нет.       — А ты?       — Что я?       — Какие у тебя были причины?       — Я ведь не спрашиваю, почему ты не заводил постоянные отношения со всеми, с кем спал, верно? Так зачем тебе знать, чем в своих поступках руководствовался я? — хмыкнул Дориан, отпивая ещё немного.       — Твой первый мужчина. Каким он был?       — У нас наметился вечер интимных откровений?       — Почему бы не рассказать мне об этом?       — Будешь сравнивать с собой и мысленно убивать каждого из них?       — Может быть, — не стал отрицать Лэнс.       — Ты действительно хочешь это знать?       — В противном случае, я бы не спросил.       — Дай подумать, — протянул Дориан, прихватывая волосы, отводя их от лица и собирая на затылке в короткий хвост. — Это будет совсем не романтичный и не воодушевлённый рассказ, потому если хотел красивой эротики, то за ней не ко мне. Мой первый мужчина случился уже здесь, в Нью-Йорке. В Кембридже как-то не сложилось, да и заглядываться на кого-то мне не хотелось.       Там я был поглощён поисками сенсаций для школьной газеты, а это, скажу тебе, задача довольно сложная. Что-то скандальное, но вместе с тем не слишком драматичное в школьных стенах происходит не так часто. Разве что учительница от ученика залетит, но это не настолько редкое явление. Мне не хотелось писать об озабоченных школьниках и их проблемах, ничего интересного, как я уже говорил, не было, и я развлекался тем, что самостоятельно придумывал новости, и не просто придумывал, но и доносил их до сведения читателей. Скандальные фото, видео, пьяные вечеринки... Мне тогда сказали, что у меня есть потенциал, и я обязательно стану востребованным специалистом на журналистском поприще.       Я совершенствовался и приехал в Нью-Йорк с определённым опытом, который позволил мне поскорее влиться в новую среду и начать играть по её правилам. Здесь уже не было школьных газет и обязанностей по наполнению их контентом. Здесь были студенческие будни, много новых знакомств и, разумеется, среди этих знакомств нашлись те, с которыми мы мечтали разделить не только будущую славу, но и постель.       Так вот, первый мужчина, с которым я провёл ночь, не похож на лучшего любовника, которого я продолжу вспоминать добрым словом до седых волос. Больше того, замечу: он был из тех придурков, что надолго отбивают желание заниматься сексом. Мистер «Я сама натуральность, но не против иногда попробовать с парнем, потому что многие пробуют, чем я хуже». Он был спортсменом, у него было красивое тело, шикарные татуировки-рукава, вполне симпатичное лицо и, как ни прискорбно, минимум мозгов. Некоторым везёт, и их первая ночь оставляет исключительно приятные впечатления, после которых хочется больше, активнее и чаще. Мне не хотелось никак, хотя до того всё складывалось неплохо. Мы переспали не в первый же день знакомства. У нас было несколько свиданий. Мы ходили на бейсбол, в бар, на концерт. Знаешь, что было самое странное? Мы ходили на эти свидания вместе с его девушкой. Она и не подозревала, что, как только она отворачивается, её парень лезет ко мне в штаны, лапает за задницу и предлагает отдрочить ему, в обмен на аналогичную услугу.       В один из вечеров он пришёл ко мне с бутылкой дешёвого мерзкого виски, которую мы разделили на двоих, а потом оказались в одной постели, где он продемонстрировал мне свой талант конченого мудака. Было больно, быстро и слишком противно, чтобы мне хотелось об этом вспоминать. Невинность я потерял, как девчонка. Вместе с кровью. Но если для девчонки это обычное дело, то для меня это было... Не потрясением, но не самым приятным из побочных эффектов.       — Лжёшь? — спросил Лэнс, явно замечая смешинки в карих глазах.       — Приукрашиваю, — сказал Дориан, выпрямившись в полный рост и потянувшись. — Пытаюсь сочинить слезливую историю о несчастном юноше, соблазнённом и брошенном на окровавленной постели. Это наложило отпечаток на восприятие реальности, и я бросился на поиски утешения в других, более нежных руках. Так обычно объясняют блядство в некоторых романах, а в итоге выдают заключение о том, что особи лёгкого поведения никогда прежде не встречали своих людей. Когда встретят, всё обязательно изменится. Они полюбят всей душой и станут самыми верными и преданными до конца дней своих.       — Считаешь, такого не бывает?       — Вероятно, встречалась пара случаев на миллион в реальности, зато тысячи их бывают в художественных произведениях. Там они все такие благородные. Никогда бы по своей воле на подобный шаг не пошли, только во имя великого дела. Одни спасают семью от долгов, другие зарабатывают на операцию для близких родственников, третьи проводят благотворительную акцию ради спасения пингвинов. Об этом так любят писать романтичные особы, а глянцевая журналистика подобные истории активно пиарит, выдавая на своих страницах восторженные рецензии. Мне пару раз доводилось читать подобные книги, чтобы поделиться мнением о прочитанном в колонке. Увы, правду написать не разрешили. Пришлось выкручиваться и использовать нейтральные формулировки. Но это о книгах. О жизни... Вообще, какая разница, что толкает людей на такие поступки, если ко мне это не имеет отношения? Ведь всё обстояло иначе, почти прилично, за исключением некоторых спорных моментов, и я спал с другими людьми потому, что мне нужен был секс в тех или иных его проявлениях.       — Что из твоего рассказа — правда? А что — вымысел?       — Догадайся сам, если хочешь.       — Ремарка о крови?       Дориан перебросил полотенце через плечо, прислонился спиной к прохладной стене и прикрыл глаза, продолжая ощущать пристальный взгляд, скользивший по лицу.       — Нет. Кровь действительно была. К сожалению. Моя выдумка — наличие девушки. На самом деле, её не существовало. Мы ходили на концерт, в бар и на бейсбол в компании университетских приятелей. А тот парень вообще-то был голубее берлинской лазури. И если он не изменил отношение к своим любовникам в дальнейшем, мне остаётся им лишь посочувствовать, потому что они — несчастные люди. После того случая мне везло сильнее. Попадались куда более продвинутые пользователи, хотя, без странных кадров тоже не обошлось. Был один мужчина, повёрнутый на романтике и не способный даже поцеловать без предварительного согласования. Был ещё один чудак, использующий в постели игрушки, обожавший их и с невероятным энтузиазмом запихивающий свои девайсы во всех, с кем у него случался секс. Трахал меня силиконовой ерундой, ласкал себя, наблюдая. Мы встречались трижды, трижды же это повторялось, потом я спросил, почему он так делает. Собирается ли менять сценарий, или мы встречаемся исключительно ради компании, как кружок по интересам, а не как любовники. Если первое, то я в состоянии провернуть это и самостоятельно, без посторонней помощи. Притом, не однообразно, а с большим размахом фантазии.       — И что он ответил?       — Сказал, что предпочитает наблюдать, а не участвовать, потому что сам по себе секс омерзителен и некрасив. Искажённые страстью и оттого смешные лица, сопение, хлюпанье смазки и прочие мелочи его бесят. Пот, слюна, сперма — форменная мерзость, а без них при прямом контакте не обойтись. В конце концов, предложил поменяться ролями в том смысле, какой в это понятие вкладывал он. Я в ответ предложил забыть о моём существовании. Он умел схватывать на лету, всё сразу понял, и мы больше никогда не пересекались.       — А другие?       — Зачем ты об этом спрашиваешь? — спросил Дориан, поднимая ресницы и натыкаясь на потемневший взгляд Лэнса.       На светло-голубую радужку не осталось ни намёка — перед ним расстилалось сплошное грозовое небо.       Рассказы о прошлом его не возбуждали. Они его раздражали, приводили в аномальную ярость, но он всё равно продолжал расспросы, не желая останавливаться на том количестве информации, что уже получил. Он хотел знать всё и обо всех. Буквально обо всех. Хотя Дориан не помнил большую их часть. Секс, как секс. Ничего примечательного. Стандартный набор движений, стандартный антураж. Способ сбросить напряжение, способ отделаться от мрачных мыслей, спровоцированных теми или иными событиями жизни.       У Лэнса, судя по всему, тех же мимолётных связей было не меньше. Как вариант, больше, но они его не волновали, себя он распутным не считал. Дориан прикусил губу и в который раз вернулся к мысли, некогда озвученной в присутствии Хайсмита.       Человек способен простить себе всё, даже то, что никогда и ни за что не простит другим.       Так уж он устроен, ничего с этим не поделаешь.       Себе.       Но не другим.       Бауэр продолжал хранить интригующее молчание, Дориан продолжал смотреть на него, проникаясь, пропитываясь той атмосферой, что окружила их, обступила и подталкивала друг к другу. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к теперь уже не такому отстранённо-отчуждённому, как в былое время, лицу. Очертил контур губ, коснулся выбритой щеки, коснулся подбородка, шеи. Отвёл от лица волосы.       Наблюдал. Изучал. Пытался считать истинные эмоции Лэнса. И готов был дорого заплатить за возможность хотя бы на мгновение заглянуть в мысли Бауэра.       А потом в мыслях его что-то щёлкнуло, и он понял, что скрывается в этом взгляде.       То, что уже было озвучено однажды.       То, что Лэнс мог повторить снова.       Признание о презрении и обожании. О сочетании их.       Странно было думать об этом, но Дориан не сомневался, что ярость, которую он ощущает, не является яростью в чистом виде, и направлена она не на него. Наполовину, а то и больше она, состоит из ревности. Не к какой-то конкретной личности, к собирательному образу, в котором соединились черты разных мужчин из разных же периодов его жизни. Даже к силиконовым игрушкам, оставившим у Дориана своеобразное впечатление. Не сказать, что сильно позитивное.       Он ревновал ко всему, без исключения.       Неудивительно, что при таком раскладе Лэнс ухватился за слова о возможном замещении чужого образа своим. Он не мог ответить иначе.       Спонтанное шокирующее открытие.       Дориан вспомнил период отношений с Ричардом, попытался найти общие черты и практически не обнаружил.       Ричард говорил, что любит. Говорил, что ревнует к каждому столбу, но звучало это в шутливой форме, так непохожей на высказывания мистера Бауэра.       Показательный случай из практики служил тому отличным подтверждением. Они отмечали день рождения Ричарда в ночном клубе, и Дориан, перебрав с алкоголем, взобрался на барную стойку.       Не было поздравительных речей или обращений к толпе. Был танец, исполненный для Ричарда и поцелуй на виду у всех присутствующих. Дориан плавно стёк тогда со стойки, оказавшись в объятиях Ричарда. Ладони сомкнулись у него за спиной, пробрались под рубашку.       — Тебя здесь хотят все, — выдохнул Ричард, почти касаясь губ губами. — Столько голодных взглядов. Столько похоти.       — А ты? — хрипло спросил Дориан, обвивая руками его шею.       — И я, — ответил Ричард. — Я больше всех.       Сделав в мыслях рокировку и представив на месте Ричарда Лэнса, Дориан ясно увидел, чем закончились бы его пляски. Совершенно точно не такими восторгами. Его бы сорвали с той стойки в середине, — а то и в начале танца, — и потащили прочь из клуба, запретив появляться в его стенах.       Дориан с шумом втянул воздух.       Открутил пробку и вылил остаток воды себе на голову, позволяя свободно стекать, и ловя губами несколько капель.       Его опалило горячей волной от размышлений о собственническом поступке. Он знал, что, скорее всего, закатил бы скандал и принялся вырываться, снова крича о независимости, но в глубине души ему бы это понравилось. Не разрешение на свободные отношения, а позиция, гласящая, что Лэнс не собирается ни с кем делиться своим человеком.       — Ревнуешь ко всем, кто был до тебя?       Он не хотел спрашивать напрямую, но вопрос сам собой сорвался с губ, и повис на мгновение в воздухе, чтобы секундой позже сорваться и с грохотом полететь вниз.       — Ненавижу их.       — Вопрос был не о том.       — Да, — признался Лэнс. — Да, да, да. Тысячу раз да.       Дориан усмехнулся, никак не прокомментировав откровенное признание, и собирался выйти из зала, чтобы принять душ, но Лэнс вцепился пальцами ему в плечо, потянул назад, вновь резко впечатывая в стену, заставляя запрокинуть голову и накрывая рот своим ртом.       Кто?       Кто ты для меня?       Лучший враг или худший друг, о каком только можно было подумать?       Кто ты, Бауэр?       Тот, кого следует опасаться, ставя под сомнение правдивость слов? Или же тот, кому можно по-настоящему доверять? Тот, кто сломает мне жизнь, прикрываясь благими намерениями? Доломает, как было обещано твоим предшественником? Или тот, кто поможет избавиться от призраков прошлого?       Кто же ты, на самом деле?       Несколько лет я знаю тебя, как одного из представителей самых страшных моих кошмаров.       Несколько месяцев я знаю тебя, как тирана, желающего контролировать каждый мой шаг.       А вместе с тем...       Вместе с тем схожу с ума, оказываясь с тобой в одной постели, и не желая, чтобы это когда-нибудь закончилось.       Ты говоришь, что никогда не причинишь мне боли, которой я не захочу, и поразительно, но я верю.       То, что между нами есть, сложно назвать полноценными отношениями. Это не любовь, не приятельство, разбавленное сексом, не ещё какая-нибудь из сотен вариаций взаимоотношений.       Это просто привязанность, от которой я не могу избавиться. Привязанность, разрушающая мои прежние принципы — мечты о мести идут трещинами, рассыпаются на куски, исчезают.       Ещё недавно я хотел тебя уничтожить, сгноить за решёткой.       Теперь...       Почти ничего этого не осталось.       Кто ты, Бауэр?       Что ты со мной сделал?       Что ещё ты со мной сделаешь?       Чёрное, бесконечно чёрное.       Словно густая застывающая кровь.       Пугающее, пробуждающее давние страхи, не искоренённые в былое время, продолжавшие атаковать его с завидной периодичностью.       Это ощущение снова дало о себе знать.       Несмотря на предварительную договорённость, несмотря на несколько раз проговорённые вслух элементы, несмотря на знание, что в комнате находится другой человек, не планирующий превращать его в картину, Дориану становилось не по себе.       Темнота обступала со всех сторон, накрыв собой, поглощая, заставляя сливаться с нею, теряться, растворяясь в ней, ощущая себя беззащитным, неспособным что-либо изменить. Неспособным хоть как повлиять на ход ситуации. Единственное, что ему оставалось — подчиниться.       Он помнил о втором цвете.       Красный.       Если он захочет остановить это, нужно сказать всего одно слово. Всё прекратится в тот же миг.       Он обещал сделать всё так, как было обговорено, но знал, что не сделает. Он выдержит всё от начала и до конца, потому что с Мэдом проходил по приготовленной для него дороге, не сворачивая с пути, не имея возможности остановиться.       Его глаза были скрыты непроницаемой повязкой, плотно прилегающей к коже. Он ничего не видел, но зато чувствовал во сто крат сильнее.       Он не был раздет полностью, но, несмотря на это, чувствовал себя обнажённым. Одно наслаивалось на другое, и он бы с удовольствием закричал, позволяя страхам вырваться на свободу, пусть даже и срывая голос, если бы ему не заклеили рот. Та самая липкая лента снова прилегала к губам, лишая способности произнести что-то внятное.       Контракт, напомнил Дориан самому себе.       Контракт — гарантия твоей безопасности. Тебе не причинят вреда. Тебе не будет больно, как было тогда.       Ожидание било по нервам сильнее всего. Дориан хотел, чтобы всё это быстрее началось и быстрее закончилось, но Лэнс не торопился составлять ему компанию, оставив в пустой, тёмной комнате.       Железные браслеты плотно обхватили запястья, едва не впиваясь в кожу. В самом начале, когда они только защёлкнулись, металл был холодным, сейчас он нагрелся, и Дориану казалось, что оттуда тепло растекается по всему телу. Это было мучительно, а вместе с тем — приятно. Предвкушение чего-то неизведанного, страшного, но одновременно сладкого, словно таблетка в горькой оболочке, под которой спрятана приятная основа.       В реальных таблетках слои располагались ровно наоборот, но здесь можно было фантазировать в своё удовольствие и не думать о правильности или неправильности собственных представлений.       Он замер, прислушиваясь и сожалея, что не может закусить губу. Дурацкий жест помогал немного успокоиться и привести мысли к единому знаменателю. Сейчас приходилось придумывать альтернативные методы. Дориан запрокинул голову и с трудом сглотнул, услышав приближающиеся шаги.       Он начал обратный отсчёт.       Десять, девять, восемь...       Шаги совсем близко, такие громкие в кромешной темноте, такие пугающие. Невозможно разобрать, кто идёт. Нельзя определить: друг или враг.       Всё перепутано, словно карты в колоде.       Семь, шесть, пять...       Ладонь ложится на дверную ручку и решительно поворачивает её, позволяя неизвестному человеку проникнуть в комнату. В помещении ярко вспыхивает свет, но за плотной повязкой его не различить. Свет не проникает сквозь ткань, и он, Дориан, по-прежнему во власти темноты.       Четыре, три, два...       Шаги ещё громче, нежели прежде. Каждый из них сопоставим в сознании с взрывом, разносящим к такой-то матери половину города. И, когда они стихают, становится страшнее, чем прежде. Опасность совсем рядом, и он перед лицом её, не способный оказать сопротивление, безвольная марионетка в предстоящем театре жестокости. Пробное представление, что-то вроде репетиции с непредсказуемым результатом.       Один.       Ноль.       Перед глазами замерцали горящие цифры, счётчик обнулился окончательно, больше не осталось ничего.       Ладонь сжала воротник рубашки и резко рванула в разные стороны с такой силой, что ткань жалобно затрещала, а пуговицы градом посыпались на пол. Последняя преграда пала — ничего не осталось. Прохладный воздух коснулся кожи, и Дориан почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Нынешняя реальность становилась всё более схожей с реальностью трёхлетней давности, когда губ касалось дуло пистолета, а безжалостное лезвие надсекало кожу, оставляя на ней десятки кровоточащих полос.       Полностью копируя чужие действия, Лэнс удовлетворённо усмехнулся, и от его смеха по позвоночнику пополз ледяной озноб.       По коже прошлось нечто холодное, с острыми краями, и Дориан на время забыл о том, как дышать.       — Не бойся, — произнёс Лэнс, почувствовав на уровне подсознания перемены в настроении Дориана.       Наверняка заметил, как стремительно тает решимость, а паника заполняет каждую клетку тела.       — Помни о том, что он мёртв. Он больше никогда к тебе не придёт. Он больше никогда к тебе не прикоснётся.       То самое, холодное и острое щёлкнуло, слегка царапнуло по животу, и Дориан понял, что это не нож.       Отхваченный кусок воротника полетел на пол, за ним ещё один. Лэнс методично уничтожал рубашку, до тех пор, пока от неё ничего не осталось, и Дориан не оказался перед ним полностью обнажённым, беззащитным, раскрытым.       Ладонь легла на бедро, поглаживая, подбираясь к внутренней его стороне, пробегаясь по ней, и Дориан с удивлением понял, что Лэнс снова надел свои перчатки для вождения. Возможно, те самые. Возможно, другие. Не имело значения, какие. Большую роль играло то, что они дарили прикосновения куда более приятные, нежели холодные, присыпанные тальком перчатки медицинские.       Лэнс не торопился переходить к самой неприятной части, его пальцы касались кожи, обозначая сеть шрамов, наталкивающих Дориана на мысли о карте звёздного неба. Между первым и вторым не было ничего общего. Звёзды были поистине прекрасны, шрамы — столь же откровенно уродливы, но сейчас он думал не о том. Он ощущал касания, и вспоминал сгоревшие дни сильнее, чем в любое другое время.       Лэнс проводил пальцами над ключицей, и Дориан ощущал резкую фантомную боль от прикосновения ножа.       Лэнс трогал плечо, и Дориан вспоминал, как по свежей ране скользила мягкая кисть.       Лэнс с нажимом очерчивал, обозначая, контур самого большого, длинного шрама, змеившегося по торсу, и Дориан снова захлёбывался беззвучным криком от того, как лезвие резало, оставляя эту страшную полосу. От мыслей о том, как пальцы, обтянутые латексом, окрашивались ярко-алой природной краской. От объёмного воспоминания о том, как Мэд облизывал кончики пальцев, растирая кровь по губам и собирая её языком. Ему нравилось подобное. Слишком ярко, слишком близко, слишком чётко, словно отпечатавшись и застыв на сетчатке, он снова представал перед Дорианом, и от переживаемых повторно событий хотелось взвыть от отчаяния.       Ладонь соскользнула с шеи и замерла на щеке, не поглаживая, не двигаясь.       — Влюблённые. Безумные. Amantes. Amentes. Одна буква разницы, всего-навсего, — произнёс Лэнс. — По-моему, мне подойдут обе эти характеристики.       Он находился совсем рядом.       Дориан ощущал его близость, и дрожал.       На его глазах по-прежнему была повязка, Лэнс не торопился её снимать, но темнота постепенно рассеивалась, становясь не столь густой и концентрированной, как прежде.       Она не была враждебной, она таила в себе не только опасности. Там, в темноте, находился Лэнс, и его прикосновения к обнажённой коже, его дыхание, опалившее горло, его губы, оставившие на шее несколько невесомых поцелуев, действовали успокаивающе. Они не уничтожали темноту полностью, но меняли её свойства.       Пальцы коснулись края клейкой ленты, и потянули за неё, срывая умелым резким движением. Дориан облизнулся, но кровавого привкуса не ощутил. Губы остались невредимыми.       Он выдохнул с шумом, громко, протяжно.       — Позволь себе раствориться в темноте, — произнёс Лэнс. — Сегодня я — твоя темнота. Я — твоё безумие. Я — твоя боль и твоё наслаждение. Я, а не он.       Кончики пальцев скользнули по губам, поглаживая их, Лэнс обхватил его лицо обеими ладонями и прижался к приоткрывшемуся рту, сразу же проскальзывая внутрь его языком. Дориан застонал и откликнулся на поцелуй. Дёрнул руками, цепи зазвенели, а широкие браслеты сильнее впились в запястья, причиняя определённый дискомфорт, и заставляя сожалеть о том, что нет возможности обнять, прижаться сильнее, содрать мешающую рубашку с плеч Лэнса, вонзить в них ногти, оставляя на лопатках красноватые полосы. Провести носом по коже, втягивая запах одеколона, наслаждаясь им, окунаясь в него, перенимая на себя. Он хотел, чтобы сейчас появилась такая возможность. Он хотел, чтобы им обладали. Он хотел обладать сам. Антураж мог быть схожим, сколько угодно. Мрак и тишина пугали, но голос, низкий и хриплый, не давал ему потеряться и утонуть в омерзительных кровавых воспоминаниях.       В мрачном лабиринте внезапно появился выход.       Дориан знал, что скоро поцелуй прервётся, и мстительно прихватил кончик языка Лэнса зубами, когда тот почти выскользнул из его рта.       Ладони заскользили по плечам, по торсу, переместились на спину, проходясь по ней мягкими, осторожными движениями, спускаясь всё ниже и ниже.       Дориан снова сглотнул, с трудом проталкивая в горло загустевшую слюну.       — Ты нервничаешь. Тебе страшно. Остановимся? Отложим на другой день? — спросил Лэнс. — Или?..       — Дальше, — выдохнул Дориан.       Слова походили на куски стекла, застревающие в горле. Они выходили неохотно, вместе с кровью, они причиняли боль. Дориан знал: остановиться сейчас — потерять всё. Или до конца, или никак. Он должен пройти через ту боль, что была обещана. Не от ножа, не оставляющую новых шрамов, а, скорее, исцеляющую от старых. Они продолжат гореть напоминаниями о прошлом на коже, но он перестанет постоянно о них думать, только если вышвырнет из своей жизни того, кто их оставил. Он должен избавиться от Мэда.       Сегодня. Или никогда.       Рядом осталась только пустота. Ничего, кроме пустоты. Ласкающие ладони исчезли, аромат одеколона стал слабее. Лэнс отступил назад, и Дориан, не имея возможности наблюдать за ним, ориентировался исключительно на восприятие. По звукам, по ощущениям. Он находился в самом центре комнаты. Лэнс мог быть где угодно. Стоять в каждом из углов, задрапированных бархатными складками, сидеть на диване, наблюдая за своей жертвой, а то и вовсе оставить её в одиночестве, перебравшись в соседнюю комнату.       Дориан снова дёрнулся, и цепи зазвенели повторно.       Что-то твёрдое и прохладное коснулось подбородка, заставив вновь запрокинуть голову.       — Никаких ножей, — напомнил Лэнс. — Но тоже временами может быть больно. Останови меня, если тебе не понравится.       Голос его стал иным. Не нежнее ни на йоту, не грубее, но иным. Глубокий, бархатный, он прозвучал у самого уха.       Лэнс прижал Дориана к себе, обнимая одной рукой.       Хватило пары мгновений, чтобы догадаться, что стало заменой для пистолета. По животу и груди заскользили хвосты плётки. Едва щекоча, даря непривычные ощущения и порождая возбуждение, с каждым мгновением усиливая его.       Коснулись спины, переместились на бёдра.       Они не опускались на неё с обжигающими прикосновениями, не рвали до мяса, оставляя новые шрамы.       Это было мимолётно и остро, как беглое прикосновение к краю наточенного лезвия, когда не замечаешь, что режешься, просто прикасаешься, и в мозгах что-то вспыхивает. Не разобрать, больно или хорошо — просто остро. Потом вместе с цепочкой выступивших на повреждённых покровах капель приходит и боль, но до неё всё неоднозначно.       Плётка исчезла, и Дориан облизал губы, прежде чем попросить:       — Продолжай. Не останавливайся.       — Нравится такой вариант?       — Да.       Хвосты повторили привычный путь, касаясь бёдер, живота...       Прежде Дориану казалось, будто чувства обострены до предела, будто больше ничего сильнее он уже не в состоянии испытать, но сейчас, преодолев былой предел, он задохнулся он нахлынувших ощущений, жадно глотнул пересохшими губами воздух. Кожа стала сверхчувствительной, превратившись в сплошную эрогенную зону.       Страх отступал.       Капли крови, падая, растворялись в воде, размывались, их насыщенный цвет слабел, становясь бледно-розовым, а после и вовсе незаметным.       Лэнс оказался у Дориана за спиной, потянул его за волосы, прихватил кожу на шее зубами, сжимая их сильнее обычного и заставляя зашипеть.       — Сколько? — спросил тихо.       Голос, всё такой же, бархатный, обволакивал и лишал воли к сопротивлению.       — Десять, — наугад бросил Дориан, не представляя, выдержит столько или заорёт в голос уже после первого удара.       Ответа не последовало.       Воцарившуюся тишину рассёк свист плети, и она с размаха опустилась на спину. Дориан не закричал, лишь приоткрыл рот и шумно выдохнул. Лэнс ударил в половину силы. Мог приложить и больше усилий, мог причинить большую боль, но контролировал себя.       Кожу обожгло повторно. В третий. В четвёртый раз.       Девять хвостов прикасались к коже сразу в нескольких местах. Будь они лезвиями, на спине осталось бы сразу девять шрамов. После десятка ударов все девяносто, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которую давало лезвие ножа. От той Дориана тошнило, и запах крови, перманентно зависший в воздухе, усиливал рвотные позывы. Удары плётки порождали жар внизу живота и подстёгивали тягучее, густое возбуждение, растекавшееся по венам.       Пятый удар окончательно уничтожил решение — хранить молчание на протяжении всего испытания болью. Она была другой, она выталкивала прежние ощущения из сознания. Она обращала застарелые шрамы в свежие, и вместе с этой новой кровью выходила наружу, вымывала прежние страхи, переплавляя их в адреналин и желание, запредельное, зашкаливающее, раздирающее на части.       Шестой удар прокатился огненными всполохами по нервам.       Седьмой заставил прикусить губы.       Восьмой, пришедшийся на поясницу, сорвал с них первый тихий стон.       Девятый с оттягом опустился на задницу.       И новый стон стал совсем иным. Не тихим и придушенным, стыдливым, как прежде, а гортанным, хриплым, порочным. Слишком откровенным.       Дориан не думал, что это может быть приятным. Сколько себя помнил, относился к плётке с пренебрежением, считая элементом игр, в которых он принимать участия не желает. Сегодняшний вечер доказывал ему обратное. Ему это нравится. Его от этого тащит. Ему от этого хорошо, до, сколь шаблонно не прозвучало бы, безумия. Он считал про себя и понимал, что попросил оптимальное количество ударов. Ещё один, и он будет течь, как сучка, умоляя, чтобы его поскорее взяли. Уже течёт, но всё станет ещё лучше, идеально. Два удара, и порог удовольствия будет преодолён, приятные ощущения сменятся отторжением, а он снова придёт к выводу, что болью невозможно насладиться.       Десятый лёг поверх девятого.       Язык прошёлся влажным касанием по лопатке, слегка саднящей от первого удара. Дориан застонал вновь, уже не сдерживаясь, не задумываясь о том, какое впечатление это производит со стороны, какие ассоциации порождает.       Ему безумно хотелось прикоснуться к себе. Провести ладонью по члену, собирая смазку и растирая её по чувствительной коже, двигаясь сверху вниз и обратно. Или почувствовать на нём чужую ладонь, ласкающую в определённом ритме. Но он не мог сделать этого сам и запрещал себе просить. Он жалобно всхлипнул. Твёрдая рукоять прошлась по спине, спускаясь всё ниже, останавливаясь на мгновение на пояснице и ещё медленнее, нежели прежде, продолжая движение. Скользнула в ложбинку между ягодиц и замерла окончательно.       — Отодрать тебя ею? — спросил Лэнс, сымитировав движение, словно действительно собирался отыметь тело, оказавшееся в полном его распоряжении, этой плетью.       Точнее, рукояткой её.       Надавливая сильнее, но не засаживая полностью, а слегка проталкивая внутрь и вновь вытаскивая, замедляясь и повторяя это движение несколько раз, дожидаясь реакции на свои действия.       Не пистолет. Не тот чёртов холодный металл, но всё равно отчего-то мерзко и отвратительно.       Дориан хотел ответить, но вместо этого лишь отрицательно помотал головой и невольно вздрогнул, услышав, как плётка со стуком приземлилась на пол. Зато звякнула пряжка ремня, расстегнулась молния, и горячее сильное тело прижалось сзади.       Так, как Дориану того хотелось.       Кожаная перчатка исчезла, Лэнс коснулся его губ, немного оттягивая нижнюю, пальцами. Надавил сильнее, заставив разжать зубы. Дориан жадно втянул пальцы в рот, касаясь языком, облизывая, обильно смачивая слюной и прикусывая.       Влажные пальцы прочертили дорожку по подбородку, спустились по шее, обвели изгиб ключицы, осторожно царапая ногтями.       Лэнс не тратил много времени на подготовку. Слегка размял края, проталкивая внутрь пальцы.       Совсем скоро его ладони легли на бёдра, жестко их фиксируя, и влажная головка оказалась внутри.       Лэнс не стремился натянуть Дориана на себя быстро. Напротив, он двигался медленно, постепенно заполняя собой, заставляя прочувствовать каждый сантиметр, стараясь продлить момент удовольствия, и Дориан бы в любой другой момент разделил с ним это стремление. Однако сейчас ему хотелось, чтобы Лэнс сделал всё иначе, добавив больше грубости и практически полностью отказавшись от нежности. Отодрал, как последнюю суку, намотав волосы на ладонь и заставив сорвать голос от крика. Он понимал, что желание его не совсем оправданно, что по одной слюне это будет неприятно им обоим, но всё равно иррационально хотел.       Его тянуло к Лэнсу, словно магнитом. Его привлекала эта сила, уверенность, властность, бескомпромиссность. Он мог сколько угодно повторять слова о ненависти, отторжении и старых обидах, которые невозможно забыть, но реальность была сложнее самой продуманной схемы. Она не желала укладываться в два столбца, заполненных плюсами и минусами. Реальность была в том, что он терял голову от близости Лэнса. От близости с Лэнсом. От самого Лэнса.       Он хотел его. Хотел так, как никого прежде.       Когда Лэнс вставил резко, до упора, Дориан не смог сдержать ещё одного стона. В очередной раз продемонстрировал свою слабость перед этим человеком.       Лэнс был сама невозмутимость, сама сдержанность и завидная выдержка, но Дориан на подсознательном уровне ощущал, как теряется самообладание. Как оно испаряется и уступает место концентрированной, практически животной похоти. Как не остаётся ничего, что могло бы сыграть роль сдерживающего фактора, и всё, что было прежде — условности, сомнения, переживания — летит в бездну.       — Возьми меня, Бауэр, — выдохнул Дориан, растянув губы в самодовольной ухмылке. — Так, как только ты умеешь. В этом плане у тебя нет соперников. Ни одного.       Тут же прикусывая их, чтобы получить немного новой боли, сконцентрироваться на ней и не кончить слишком быстро.       Болезненно-острое удовольствие, туманная его дымка затягивала сознание, разрушая границы реальности, размывая периметр этой комнаты.       Он не думал о том, кто он, что он, как дошёл до того, что полностью растворился в ощущениях и с таким восторгом отдаётся человеку, столько лет возглавлявшему список его живых врагов.       Он не думал вообще ни о чём, кроме рук, что скользили по его телу, кроме дыхания, щекотавшего кожу, кроме губ, целующих плечи и шею, и оставлявших на ней засосы.       Покорность, им демонстрируемая, заводила Лэнса ещё сильнее, чем возможное сопротивление. Несколько раз, чувствуя, что Дориан вот-вот кончит, Лэнс замедлялся, почти полностью выходил из его тела, а потом снова вставлял одним резким движением. Его ладонь быстро и грубо водила по члену, надрачивая в такт собственному ритму.       Дориан не выдержал первым, изливаясь с громким стоном, сжимая пульсирующий член в себе, ощущая, как Лэнс прижимается к нему, перехватывая поперёк живота, и понимая, что, если бы не цепи и не браслеты, до сих пор впивающиеся в кожу, он бы опустился на пол, не сумев устоять на ногах. Но они были, и он продолжал висеть на них, всё так же отгороженный от окружающего мира плотной повязкой с шёлковым покрытием.       Он не думал, что это возможно. Не думал, что его вообще пробьёт хоть на какие-то эмоции. Не думал, что почувствует что-то, кроме опустошения. Но когда лихорадочное возбуждение отпустило, когда в висках перестала стучать кровь, когда сердце больше не выскакивало из груди, он вдруг понял, что плачет — слёзы не текут по щекам лишь по одной простой причине: все они впитываются в маску. Плачет непроизвольно. Всё происходит само собой. Если сорвать маску резким движением, перед глазами всё поплывёт, словно изображение на размытом акварельном рисунке.       Ключ повернулся, избавляя от оков, и Дориан действительно, как в недавних мыслях, опустился бы на пол, растянувшись посреди комнаты и не думая ни о чём, если бы Лэнс не подхватил его. На плечи легла плотная ткань, скрывая наготу, рука обвилась вокруг талии, забравшись под небрежно наброшенный пиджак.       — Дори, — позвал Лэнс, впервые применив подобное сокращение и повторяя его с такой интонацией, словно сам удивился, услышав себя: — Дори, ты в порядке?       — Темнота, — произнёс Дориан.       Пальцы прихватили край повязки, потянув её вверх, снимая и вновь позволяя увидеть всё.       — Боишься? — спросил Лэнс.       Дориан обнял его и выдохнул:       — Нисколько. Она мне нравится. До тех пор, пока моя темнота — это ты.

Конец первой части.