Хроники Декстера

#13. Семь обличий идеальной девушки

      Каблук был омерзительным. Высоким, тонким и не слишком устойчивым. С эстетической точки зрения — потрясающим. С практической стороной всё обстояло сложнее. Описание данного каблука и практичность в одном предложении соседствовать отказывались, а если бы их всё-таки удалось совместить, то фигурировали бы они, несомненно, не в качестве синонимичных понятий. Вообще весь этот наряд невозможно было назвать практичным. Кричащий, броский, вызывающий, привлекающий к себе повышенное количество внимания, он не мог остаться незамеченным. Платиновые локоны, чрезмерно яркая красная помада на чувственных губах и сигарета, дотлевающая в тонком мундштуке. Девушка-мечта. Девушка мечты. Девушка, ставшая реальностью. После длительного перелёта и короткого периода сна усталость давала о себе знать, но напомнить о своём существовании не помешало бы.       Перед выходом она посмотрела на себя в зеркало, пригладила длинную чёлку, доходившую до глаз, и произнесла с усмешкой:       — Вульгарная дешёвка.       Дорога казалась ей бесконечной.       Она шла по коридору, перебросив через плечо длинный кремовый плащ, и боялась остановиться хотя бы на мгновение, поскольку не была уверена, что после вынужденного перерыва сумеет столь же грациозно и пластично двигаться в подобной обуви. Она не любила каблуки, но сегодня надеть их было делом принципа и, с определённой позиции, чести. Она бесславно проиграла несколько партий в покер, хотя была уверена, что выиграет.       В детстве она часто играла в эту игру. В детстве ей везло, а теперь удача отвернулась, и пришлось пойти на сделку с совестью. Видимо, не стоило садиться за стол именно с этим человеком. Против него, практиковавшего навыки гораздо чаще и время от времени наведывавшего в Лас-Вегас, освоившего немало шулерских трюков и умевшего «читать» выражение лица своего противника, шансов не было. В той игре он, как ни странно, не блефовал. Играл вполне себе честно. Ни запасных карт в рукаве, ни крапа, ничего. Только честная игра и улыбка фортуны.       — Карточный долг — это святое, детка, — с самодовольной улыбкой произнёс её соперник, сидевший напротив и неспешно потягивающий вино из своего бокала. — Придётся тебе отказаться от любимой обуви и вжиться в образ подиумной модели.       — Ещё раз назовёшь меня деткой, и я вырву тебе язык, — последовал вполне привычный и очень в стиле ответ.       Собеседник засмеялся, но оставил выпад без встречных комментариев. Он вообще не отличался тогда многословностью, и это было славно, потому что в противном случае, желание укоротить ему язык укрепилось бы в разы, став невероятно настойчивым. Провернуть задуманное, конечно, не представлялось возможным, да она и не собиралась делать этого в реальности, тем не менее, раздражение давало о себе знать.       Детка.       С ума сойти!       Она ненавидела это обращение, хотя сама могла периодически кого-то им награждать. Однако когда его применяли к ней, скрипела зубами.       Не самые лучшие воспоминания.       Она притормозила на мгновение, поправила бретельки платья, всё время норовившие сползти с плеч, и постучала в дверь. Вторую руку опустила, полы плаща подмели гладкий мраморный пол. Кончики пальцев покалывало от нервозности, она чувствовала себя крайне нелепо, да и не знала, с чего можно начать общение. Пока дверь маячила в отдалении, пока предстоящий разговор был всего лишь игрой воображения, она почти не волновалась, а теперь вдруг в полной мере ощутила, что находится не в своей тарелке.       Она досчитала до десяти.       — Не стой там, проходи, — произнёс Лэнс, и она толкнула дверь, осторожно переступая через порог его кабинета. — Сколько зим, сколько лет. Давно не виделись, Стелла.       — Давно, — согласилась она, пересекая кабинет и подходя к креслу. — Разрешишь присесть, или так и не проявишь уважения к девушке?       Каблуки по-прежнему раздражали, страх падения нисколько не уменьшился, теперь эта проблема обострилась и стала в разы актуальнее. Падать наедине с собой было неприятно. Растянуться посреди комнаты на глазах у этого человека — совсем другое дело. Вряд ли он станет смеяться, более того — поможет подняться, но это вовсе не означает, что он не посчитает её неуклюжей идиоткой.       — Присаживайся, — усмехнулся Лэнс, подходя ближе, принимая из рук Стеллы плащ и глядя, как она неспешно подносит к губам мундштук, прикрывает глаза и затягивается. — Как долетела?       Она картинно выпустила изо рта струйку дыма и устроила руку на подлокотнике, ощущая на себе пристальный взгляд и улыбаясь, лишь немного поднимая уголки губ.       Перед выходом она успела несколько раз оглядеть себя со всех сторон. Оценить. Насладиться увиденной картинкой. Разочароваться, посчитав результат отвратительным. А потом — снова начать убеждать себя в собственной неотразимости.       До того, как прийти сюда, она пыталась создать определённый образ, закосив под диву Голливуда, родом из двадцатых годов прошлого века, а вышло ровно то, что вышло. Вульгарная дешёвка, которой не под силу справиться с поставленной перед собой задачей.       Ей хотелось соблазнить Бауэра, но чем дольше длилось общение, тем меньше шансов у неё оставалось.       Он смотрел на неё не так, как смотрят на объект желания и безудержной страсти.       Больше с исследовательским интересом.       При встрече он её не обнял, не подставил щёку под поцелуй, да и вообще старался выдерживать дистанцию, будто не был давним знакомым. Будто они столкнулись сегодня впервые в жизни, он не представлял, чего от неё можно ожидать, потому не делился новостями, не рассказывал о делах, отдав слово ей, предпочитая слушать, а не откровенничать.       Ей не хотелось говорить, но и тишина не была пределом мечтаний.       Стелла закинула ногу на ногу, обнажая широкую кружевную резинку на чулках, промелькнувшую в разошедшемся — выше бедра — разрезе.       — В целом, неплохо, — призналась, откидываясь на спинку кресла и стряхивая пепел в своевременно оказавшуюся поблизости пепельницу. — Меня утомила не столько история с перелётом, сколько само пребывание в Канаде. Две недели сплошной нервотрёпки, десятков спонтанных встреч и пустых разговоров, пока меня гоняли от одного к другому, а другой отправлял к третьему, и так до бесконечности. Радует лишь то, что, в конце концов, мне удалось добраться до нужных людей и плодотворно с ними пообщаться. Не скажу, что результат превзошёл ожидания, но и не так всё плохо, как представлялось в самом начале. Всё, что мне нужно было, я получила. Остальное не имеет значения. Одно могу сказать с уверенностью: в Канаду я в ближайшее время возвращаться не хочу, даже если мне предложат за это астрономическую сумму. Но они, конечно, не предложат, потому не будем рассуждать о том, что никогда не станет реальностью.       — Почему ты уверена, что не предложат? — спросил Лэнс, подавая Стелле стакан, наполненный неразбавленным виски, как она и любила.       Хотя бы помнил её вкусы. Это радовало.       — У меня жадное начальство, — с тоской произнесла она, поболтав содержимое стакана и сделав небольшой глоток. — Ладно-ладно, я не жалуюсь. В сегменте нашей деятельности не такое уж оно жадное, вполне себе щедрое. Они оплатили мне поездку, и за всё время пребывания в Канаде я не потратила ни цента из своего кармана. Просто... Монреаль — не то место, куда мне хотелось бы вернуться. Возможно, окажись я там при других обстоятельствах, посети другие места и познакомься с другими людьми, было бы гораздо интереснее. Когда у тебя остаётся позитивное впечатление о городе, ты стремишься побывать там ещё раз и закрепить результат. Когда город ассоциируется с чем-то грязным и мерзким, ты стараешься отгородиться от воспоминаний. И от города. Так уж получилось, что моё знакомство с Монреалем вошло во вторую категорию.       — А Нью-Йорк? — спросил Лэнс, поправляя манжету пиджака. — Мне казалось, он не всегда был к тебе благосклонен.       — Не казалось.       — Так почему же к нему иное отношение?       — Понятия не имею. Видимо, бывают исключения из правил. Здесь мне хорошо, независимо от того, как город относится ко мне. Я люблю его, а остальное не имеет значения. У нас с ним страстный роман, — она провела кончиками пальцев по кромке стакана и, слегка понизив голос, пропела: — Нью-Йорк, Нью-Йорк.       Не было особого смысла рассказывать о прошлом. Лэнс и без того был неплохо осведомлён обо всём, что происходило в её жизни, вся её биография лежала перед ним, как на ладони. Некоторые вопросы он задавал исключительно из вежливости, ради поддержания разговора, во избежание раздражающего молчания.       Ей хотелось изменить что-то, сказать нечто интригующее, произвести впечатление и не чувствовать себя настолько глупо, но сохранить самообладание выходило с трудом. Получалось с большим трудом. От неё здесь мало что зависело на самом деле. Соблазнять предписывалось ей, а происходило всё ровно наоборот. Это он её соблазнял. Случайно, совсем того не желая, или же намеренно — не имело ровным счётом никакого значения. Ей казалось, что всё происходит само собой. Он не прикладывает особых усилий, вообще ничего не делает, ведёт себя абсолютно естественно, но, тем не менее, каждый его жест завораживает и заставляет заострять внимание на мелких деталях.       — Чем ты занимался в последнее время? — спросила она.       — Совершил несколько длительных перелётов, выступил в парочке университетов, рассказывая о роли информационных технологий в современном мире. Вообще-то давно известно, что роль их огромна, и ничего нового я до своих слушателей не донёс, но время было потрачено с пользой, — признался Лэнс. — Кроме того, мы начали готовиться к ежегодному благотворительному мероприятию, проводимому при поддержке нашей компании. Оно состоится в конце мая или начале июня, с датой пока не определились, но, как мне кажется, лучше начать заранее, чем в последний момент хвататься за всё подряд, сеять панику и ничего не успевать.       — А твой журналист? — поинтересовалась Стелла.       — Чем он занимался в последнее время? — усмехнулся Лэнс.       — Нет.       — Тогда?..       — Где он отирается?       — Зачем он тебе понадобился? Надеешься при случае настроить его против меня, рассказав, в какую яму он угодил, связавшись со мной?       — Нет, конечно. Просто хочу познакомиться. Я много о нём слышала, но сталкиваться не довелось, а личность, судя по всему, занятная.       — Ничего особенного, — произнёс Лэнс, делая несколько мелких глотков. — Просто часть эксперимента, который я провожу и, надо заметить, довольно успешно. До завершения осталось не так уж много времени, и я примерно представляю результат, но сворачивать его раньше времени не собираюсь. Интересно узнать, насколько я ошибаюсь в своих предположениях.       — Ты, кажется, совсем не меняешься, — заметила Стелла, глядя на свой стакан; внимание то и дело притягивала ярко-красная, насыщенная кайма, оставшаяся на самом краешке и слишком сильно выделяющаяся на стекле. — Верен себе и своим привычкам. Всё та же форменная сволочь, ставящая эксперименты над людьми и, что самое омерзительное, практически со стопроцентной правильностью предсказывающая конечный результат.       — Ты продолжаешь пестовать давние обиды?       — Что ты. Конечно, нет.       — А если серьёзно?       — Я не настолько глупа, чтобы откровенно отвечать на подобные вопросы. Но журналисту сочувствую заранее. Его ожидает величайшее из разочарований, когда он узнает правду о тебе и твоих соображениях на его счёт.       — Кто знает? — протянул Лэнс. — Возможно, всё будет совсем наоборот. Он и без того не питает ко мне тёплых чувств. На моём счету окажется ещё один промах, но кардинальных перемен это открытие с собой не принесёт.       Его взгляд был испытывающим, и Стелла боролась с собой, чтобы не отвести глаз, чтобы не сдаться прямо сейчас.       — У меня, что, помада на зубах? — спросила с плохо скрываемой иронией.       — Вовсе нет.       — Тогда почему ты так на меня смотришь?       Стелла провела по кроваво-красному следу, растёрла краску между подушечками большого и указательного пальцев.       Зачем она так ярко накрасила губы?       Можно было подобрать не столь кричащий и вызывающий цвет, остановив выбор на чём-то нейтральном, либо вовсе не использовать помаду. Но нет, руки сами потянулись к определённому футлярчику, и теперь этот цвет красовался на губах, делая их похожими на открытую рану. Если макияж размажется, она станет похожей на персонажа комиксов, разве что цвет лица не совпадёт с оттенком его кожи, в остальном — очень даже.       Зачем выбрала столь откровенный наряд?       У неё был выбор из нескольких вариантов. Узкая юбка-карандаш, белая блузка и пиджак стали бы идеальным сочетанием. Оденься она подобным образом, чувствовала бы себя намного увереннее и, возможно, даже соблазнительнее. Не то, что сейчас. Была бы офисной крысой, застёгнутой на все пуговицы, на первый взгляд, но при этом безумно сексуальной внутри, способной возбудиться от одной мысли самостоятельно и пробудить возбуждение в другом человеке. Сейчас она чувствовала себя чрезмерно пошлой, словно сошедшей с карикатурного изображения, когда во всём — абсолютно во всём — перебор.       Зачем она решила уложить волосы именно так, а не иначе?       Кудри, которые совсем не красили её лицо, пышная чёлка. Нужно было и в этом вопросе сделать ставку на строгость. Пучок, пара небрежно выпущенных из причёски прядей, обрамляющих лицо. Хотя... Ей нельзя забирать волосы наверх, у неё широкие плечи, и это сразу бросается в глаза, особенно на контрасте с талией. А этим вечером она должна быть идеальной девушкой. В ней всё должно быть гармоничным — ни единого изъяна.       Она допила виски и опустила стакан на край столешницы.       — Зачем ты здесь, звезда моя? — спросил Лэнс, нарушая воцарившуюся, было, тишину, разрушенную стуком стакана и не упустив возможности проехаться по имени собеседницы.       — Хотела с тобой повидаться.       — Рассказать о приключениях в Канаде и попутно узнать о жизни моего журналиста? Пока других причин я не вижу.       — Это второстепенно. Важнее было именно увидеться. И продемонстрировать эти грёбанные каблуки. В конце концов, ты бы не поверил, что я надевала их, если бы не увидел меня в таком виде.       — Глупый предлог. Фото. Видео. Доказательства можно передать и без личной встречи.       — Ты бы нашёл повод придраться.       — Не факт.       — Но я всё равно думаю, что у тебя есть другая причина, о которой ты почему-то не хочешь говорить.       Во рту стремительно пересохло, к щекам наверняка прилила кровь, выдавая горе-соблазнительцу с головой.       Зачем она согласилась?       Зачем на это подписалась?       Ведь с самого начала понимала, что всё пойдёт не по сценарию, а импровизация не удастся. Нужно было вести себя иначе. Увереннее.       — Сыграем как-нибудь ещё одну партию? — предложил Лэнс, стремительно уходя от темы, чтобы вернуться к ней позже и застать расслабившуюся собеседницу врасплох.       Он любил такие игры. Не мог отказать себе в удовольствии и сегодня.       — С тобой? — усмехнулась она. — Нет. Спасибо за предложение, но вынуждена отказаться. Будучи в трезвом уме и твёрдой памяти, я больше никогда не сяду с тобой за карточный стол. Мне за глаза хватило сегодняшних показательных выступлений, больше не хочу.       — Карточный долг — это святое, — повторил Лэнс уже знакомые слова. — К тому же, должен заметить, что ты сегодня выглядишь великолепно. Так потрясающе...       — Потрясающе дёшево, да? — спросила она, поддевая, бросая сигарету в пепельницу и касаясь кончиком языка уголка рта.       Спонтанная мысль, посетившая Стеллу, разделилась надвое, появилось сразу несколько одинаково привлекательных вариантов.       Это был отличный момент для того, чтобы вытянуть ногу и провести каблуком туфельки по ширинке брюк Лэнса. Либо сделать примерно то же самое, предварительно сняв неудобную обувь, и прикасаясь напрямую, не подошвой, а кончиками пальцев. Дилемма возникла на ровном месте, но никак не разрешалась. Оба варианта казались одинаково привлекательными, одинаково эротичными.       Но какой из них был лучше?       Она не знала, а ждать помощи и совета в сложившейся ситуации было не от кого.       — Нет. Просто потрясающе, без дополнений и поправок, — признался Лэнс.       — Шутишь?       — Даже не думал этого делать, — произнёс Лэнс, откинувшись на спинку кресла. — Ты действительно сегодня восхитительно выглядишь, звезда моя. Несмотря на то, что с цветом волос не угадала.       — Мне казалось, ты любишь блондинок, — хмыкнула она, вытянув ногу, осторожно проводя тонким острым каблуком по слегка оттопыренной ширинке и удовлетворённо улыбаясь.       Всё-таки внешний вид произвёл впечатление.       То, что она находила верхом безвкусицы, действительно пришлось Бауэру по душе. И не только по душе. То был ещё не каменный стояк, но и не полное равнодушие к происходящему.       — В этом сезоне первенство принадлежит рыжим, но так тоже ничего.       — В следующий раз обязательно загляну в салон, — пообещала Стелла. — Скажи, когда возвращается твой журналист?       — Понятия не имею. Зачем тебе об этом знать?       — Хочу быть уверенной в том, что он не вломится сюда в самый неподходящий момент и не оттаскает за волосы, — сказала Стелла, поднимаясь и в очередной раз проклиная неудобные каблуки.       — Он не имеет привычки отчитываться передо мной и вряд ли прямо из аэропорта помчится сюда, чтобы сообщить о своём возвращении.       — А ты отказался от былой привычки и больше не контролируешь каждый его шаг?       — По мере возможности, — уклончиво ответил Лэнс.       — Как это понимать?       — У нас сложились почти доверительные отношения, не хотелось бы нарушать идиллию, отбрасывая всё на старт.       — Разумно.       — Ещё бы.       Стелла обогнула стол, подходя ближе.       Положила ладонь на плечо, провела по нему контрастирующими с образом короткими, не покрытыми лаком ногтями, прикрывая глаза и наслаждаясь ощущениями, возвращаясь к воспоминаниям о тактильных ощущениях, не забытых окончательно, но немного притупившихся за то время, что она не оказывалась в одной постели с Лэнсом. О его страстном шёпоте, в котором нежности перемежались с откровенно грязными словами, о сумасшедшем темпераменте. О шершавой поверхности стены, покрытой мраморной крошкой, которой касались ладони. О том, как они с Лэнсом занимались любовью во время приёма, организованного по случаю дня рождения Анники, на время скрывшись от посторонних, а после вернувшись в зал и начиная вести себя совершенно непринуждённо, будто это вовсе не они — кто-то другой занимался лихорадочным, быстрым, но оттого не менее восхитительным сексом. Ни гости, ни сама хозяйка вечера ничего не заметили, и маленькое преступление так и осталось тайной, разделённой на двоих.       — Знаешь, я всё это время думала о тебе, — сообщила Стелла доверительно, присаживаясь на столешницу, позволяя раздвинуть себе ноги и наслаждаясь, когда ладони принялись свободно скользить по гладкой поверхности чулок, сменяющейся кружевными резинками, а после — переместились на бёдра.       — Только думала? — прищурился Лэнс.       Он поднялся из кресла, прижался губами к шее, отвёл в сторону волосы и поцеловал в плечо, продолжая оглаживать бёдра, притискивая к себе. Стелла охотно подалась вперёд, прижимаясь почти вплотную и принимаясь расстёгивать пуговицы на рубашке, вытаскивая их из петель. Чужие действия её возбуждали, сосредоточиться было нелегко, но пальцы всё равно делали привычную работу, и получалось, как ни странно, вполне споро, без бесконечных фейлов.       — Нет.       — А что делала?       — Ты сам не догадываешься?       — Плохая девочка?       — Ужасная, — она прихватила зубами нижнюю губу и тут же поморщилась, вспомнив о благополучно позабытой ранее помаде. — Не могла выбросить тебя из головы, не могла отделаться от мысли о повторении. Ещё одна причина, по которой Монреаль не произвёл на меня впечатления. Там не было тебя.       — Так зачем ты здесь, звезда моя? — повторил Лэнс недавний вопрос.       — Не заставляй меня произносить это вслух, — выдохнула Стелла. — Ты и сам знаешь, чего я хочу.       Лэнс спустил бретельки сначала с одного плеча, потом с другого. Стелла оперлась обеими ладонями на столешницу, запрокинула голову и с трудом сглотнула, когда Лэнс прихватил губами сосок, лизнул его, слегка прикусил и повторил те же действия со вторым.       Руки ухватили ткань платья там, где шёл разрез, и резко дёрнули в разные стороны, превращая неплохой наряд в бесполезный кусок тряпки, пригодный теперь разве что для мытья полов.       Тратой времени на расшнуровку корсета с жёсткими косточками Лэнс себя не обременял. Взяв нож для бумаг, он подцепил лезвием атласные ленты и с лёгкостью их разрезал.       — Придурок, — выдохнула полуобнажённая дива, вспоминая о стоимости этой детали гардероба.       — Они тебе всё равно больше никогда не пригодятся, — резонно заметил Лэнс.       Бельё её тоже было под стать чулкам, корсету и платью — сдержанно-чёрное, никакой запредельной невинности белого или кричащей, граничащей с пошлостью сексуальности красного, никакого легкомыслия белья разноцветного.       Она была уже до предела возбуждённой и мокрой.       Лэнс прикоснулся кончиком языка к повлажневшему от природной смазки кружеву, получая в награду первый тихий стон, сорвавшийся с губ.       Пальцы вплелись Лэнсу в волосы, сжимая сильно, почти до боли, притягивая ближе, принуждая повторить недавнее действие, снова, снова и снова. И он повторял, вылизывая и лаская, как от него того хотели. Прикоснись он не к ткани, а напрямую к коже, все действия воспринимались бы острее, ярче и быстрее привели к желанному финалу, но Лэнсу нравилось растягивать удовольствие, делая его долгим, мучительным и едва ли не выстраданным. Дыхание Стеллы изменилось, стало шумным, прерывистым, ногти с раздражающим скрежетом прошлись по столешнице. Стелла могла бы кончить только от действий проворного языка, прямо сейчас, но у Лэнса были другие планы.       Устроившись меж разведённых бёдер, он провёл краем разорванного платья по её губам, стирая помаду.       Потянул за блондинистые локоны, срывая и отшвыривая примелькавшийся за последний час парик в сторону.       Запустил ладонь в волосы рыжие, встретился глазами с разъярённым взглядом карих глаз и усмехнулся.       — Из тебя получилась роскошная сучка, — констатировал очевидный факт. — Но я не люблю девочек. Да и, откровенно говоря, мужчина из тебя куда роскошнее.       — Даже не мечтай о том, чтобы нарядить меня в нечто подобное ещё раз, — произнёс Дориан, скидывая надоевшие туфли.       — Не мечтаю.       — Эта херня мне чуть все рёбра повторно не переломала. Может, я и слушаю старину Мэнсона время от времени, но копировать его аутфиты из девяностых в мои планы не входило. И имя... Ты не мог придумать ничего лучше? Стелла? Серьёзно? Как будто шлюха из французского борделя. Ничего не имею против этого имени, но ассоциации у меня с ним почему-то исключительно такие.       — Ты проиграл. Это был карточный долг, не более.       — Не думай, что после этого я ещё хоть раз сяду с тобой играть.       — Я бы загадал другое желание, если бы победил.       — Заставил меня пройтись в женском наряде по городу?       — Вовсе нет. Потому, если вдруг надумаешь...       — Ни. За. Что. Никогда.       — Жаль.       — Не сказал бы. И... Бауэр, ещё один момент.       — Какой?       — Вот это дерьмо с меня тоже сними, — произнёс Дориан, подразумевая под нелестной характеристикой такое же спорное, как весь наряд, нижнее бельё.       — С удовольствием, Декстер. С огромным удовольствием.       Лэнс подцепил влажную кружевную тряпочку с обеих сторон и потянул её вниз.       Попутно подался вперёд и прижался к неестественно-красным от не до конца стёртой помады губам, получая моментальный отклик.       Дориан отстранился первым.       — Отсоси мне, — прошептал, позволяя окончательно снять с себя нелепые кружева и принимаясь стаскивать рубашку с Лэнса.       Прикасаясь к обнажённой коже, наслаждаясь и вновь вспоминая о спонтанной выходке на дне рождения, когда риск, что их застанут врасплох, был необычайно велик, но сдержаться не получилось.       — Расскажешь о том, что делал с собой во время вынужденного пребывания на расстоянии? — сделал встречное предложение Лэнс.       — Да. Могу прямо сейчас. Могу потом.       — Начинай.       — Ты тоже начинай. И заканчивай. Не бросай начатое на середине.       Как тебе Монреаль, Декстер?       Кажется, он успел ответить на этот вопрос не менее десяти раз, потому, когда спросили в одиннадцатый, необходимые фразы сгенерировались автоматически — времени на размышления не потребовались.       — Отлично, — пробормотал, не отрываясь от монитора; он пролистывал ленту новостей и делал вид, будто невероятно занят, хотя сосредоточиться не получалось, настойчивый собеседник всё время отвлекал; получался какой-то замкнутый круг. — Холодно. Многолюдно. Кроваво. Как и всегда, когда очередной конченый психопат хватается за оружие и отправляется расстреливать одноклассников, посчитав себя ангелом мести. Ну или вдохновившись примером героя какого-нибудь посредственного фильма и проверяя, насколько впечатляюще это смотрится в реальности.       — Настолько стандартная ситуация? — удивился Стюарт, по неизвестным причинам покинувший своё рабочее место и теперь сидевший рядом с Дорианом, словно привязанный.       — Моя специализация вообще к многообразию тем не располагает, — заметил Дориан, оставив попытки вникнуть в сводку новостей, закрывая все вкладки, устраивая руки на подлокотниках кресла и запрокидывая голову. — Тебе ли не знать? У меня на повестке дня всегда одно и то же. Преступления. Запоминающиеся, но не слишком кровавые и жестокие преступления. Очень жестокие преступления, когда кишки развешаны по стенам, а число жертв множится в геометрической прогрессии. Всего три варианта. Особо не разбежишься. В этот раз я снова нарвался на представителя последней категории. Понимаешь ли, так получилось, что ученик, решивший устроить бойню в родном учебном заведении, оказался не обиженным ребёнком, которого травили с детских лет и по нынешнее время, а сыном одного из спонсоров школы. Отец фигура заметная и достаточно влиятельная по меркам родного города. У сына было всё, о чём можно мечтать, по мнению других учеников. Сам он считал иначе, вот и решил внести разнообразие в своё рутинное и невероятно скучное существование. Позаимствовал оружие у отца, увлекавшегося охотой, и отправился в школу. Думаю, не стоит рассказывать, что там случилось дальше?       — Я догадываюсь, — произнёс Стюарт, откладывая в сторону книгу, которую всё это время перелистывал без особого энтузиазма, скорее, с долей скепсиса, отражённого на лице; очередной бестселлер по версии «The New York Times» из категории «детектив», на который ему предстояло делать обзор.       На столе Стюарта вечно возвышалась стопка новых книг, ожидающих наступления своего звёздного часа, когда они будут отрецензированы. Иногда Дориан запускал руку в чужие запасы, но случалось это не так уж часто. После неоднократных столкновений с преступлениями реальными погружаться в мир правонарушений придуманных было не так уж приятно. Когда-то давным-давно, ещё будучи студентом и не соприкасаясь с миром криминальной журналистики, Дориан услышал фразу о том, что пощекотать себе нервы, проглатывая подобные книги пачками, любят люди, живущие спокойной жизнью. Тогда о правильности высказанного мнения он не задумывался, а теперь, время от времени возвращаясь к незначительному эпизоду, неизменно соглашался.       Когда его жизнь считалась спокойной очень и очень относительно, он в подобных встрясках не нуждался. Стал более разборчивым в литературном плане, почти привередливым. Он лишь читал аннотации, пытаясь отыскать среди новых представителей перенасыщенного книжного рынка что-то интересное для себя, запоминал на будущее и, если заинтересовавшее название повторно попадалось на глаза, мог попросить поделиться заветным томиком.       После того, как Стюарт знакомился со всеми изданиями, попавшими к нему в руки, он охотно раздаривал экземпляры всем желающим. В противном случае, его рабочий кабинет и квартира уже давно были бы забиты разнообразными представителями жанра, начиная от кошмарных образчиков дилетантского пошиба, попавших в печать по чистой случайности, заканчивая неплохими, а иногда и отличными представителями жанра.       — Ну вот. Тут тоже особого разнообразия в вариантах не наблюдается. Просто кто-то сначала стреляет в других, а потом сносит выстрелом половину башки себе, а кто-то стреляет в других и начинает собой гордиться, не чувствуя ни капли вины и не задумываясь о возможном раскаянии.       — Меня пугает эта тенденция, — со вздохом произнёс Стюарт, прислонившись спиной к стене и складывая руки на груди. — А ещё сильнее пугает то, что это уже почти вошло в привычку и скоро станет нормой, не провоцирующей общественный резонанс и не вызывающей сильных эмоций. Случилось? Ну да, случилось. Часто случается, ничего нового. Когда-то преступлением века, связанным с массовым расстрелом, нам казалось событие в Колумбайне, а теперь идёт волна преступлений, значительно переплюнувших тот выход на арену по уровню жестокости и количеству жертв. В шестнадцатом году был Орландо и гей-клуб, по сети ходили скрины переписки какого-то парня с матерью, люди сочувствовали, кто-то рыдал, находились те, кто поддерживал стрелявшего. В прошлом — музыкальный фестиваль. Снова были соболезнования, снова сеть бушевала... Сложно сказать, что будет дальше, но я не хочу думать о том, что моё предположение исполнится, жестокость действительно превратится в повседневное явление, и единственной реакцией на всё станет равнодушие.       — Жить вообще — страшно, — хмыкнул Дориан. — Но Колумбайн — не первое преступление подобного плана. Было множество преступлений, совершённых детьми, и до того случая. Просто не все о них помнят, а мне пришлось в этом копаться основательно, потому я могу тебе без запинки их перечислить. Не все, но многие.       — Определённо, — согласился Стюарт. — Не сомневаюсь в твоих умениях и познаниях, но от предложения, пожалуй, откажусь.       — Боишься, что я травмирую тебе психику?       — Не хочу думать о том, что на свете живёт зашкаливающее количество ублюдков.       Дориан понимающе кивнул.       В этом плане он был солидарен со Стюартом. Он бы тоже не хотел, но сознание его отличалось завидной способностью — цепляться за всё самое мерзкое и не выпускать из поля зрения до... Он не смог бы с точностью указать момент, до которого это происходило.       Происходило ли вообще?       Статья-подборка, которую он писал для официального сайта «Freedom & Justice», появилась несколько лет назад, а он всё ещё перебирал в памяти имена детей-убийц, совершавших свои деяния с чудовищной жестокостью, разрывающей все существующие шаблоны о невинных созданиях, мечтающих о ласке, нежности, заботе и родительской любви.       Он мог указать любое место на карте и тут же назвать громкие преступления, совершённые детьми.       Обширная география. Вашингтон, Миссисипи, Аляска, Арканзас, Орегон, Колорадо. Бомбы, ножи, пистолеты, молотки, биты... Что угодно.       В 1996 году четырнадцатилетний Барри Лукайтис возьмёт и продержит в заложниках целый класс в Мозес-Лейке, убьёт учителя и двух учеников, прежде чем его отвлекут, и большая часть школьников получит шанс на спасение. Спустя год тринадцатилетний Троннил Мангум застрелит одноклассника, задолжавшего ему пару-тройку десятков долларов. Шестнадцатилетний Эван Рамзи убьёт директора школы и ученика. Он ранит ещё двух учеников в Бетеле, что на Аляске. Той же осенью шестнадцатилетний Люк Вудем убьёт свою мать и двух учеников, ранит семерых, в Перле. Через два месяца четырнадцатилетний Майкл Карнел застрелит троих и ранит пятерых учеников в Падьюке. Весной 1998-го года, тринадцатилетний Митчелл Джонсон и одиннадцатилетний Эндрю Голден откроют огонь по своей школе, убив учителя и четырех учеников и ранив десятерых, в Джонсборо. Через месяц четырнадцатилетний Эндрю Уэрст убьёт учителя и ранит трех учеников в Эдинборо, штата Пенсильвания. В следующем месяце в Спрингфилде, пятнадцатилетний Кип Кинкел убьёт своих родителей, а затем двоих учеников. Ещё двадцать пять он ранит. В 1999 году восемнадцатилетний Эрик Харрис и семнадцатилетний Дилан Клиболд заложат бомбы в своей школе в Литлтоне, Колорадо, застрелят учителя и двенадцать учеников, двадцать три ранят, а затем застрелятся сами.       Хватит? Ещё?       Если продолжать, то до бесконечности.       Дэвид Бром, Алисса Бустаманте, Крейг Прайс, Кертис и Кэтрин Джонс, Эрик Смит... Последнему 11 раз отказывали в условно-досрочном освобождении, но он не терял надежды и в этом году снова собирался подавать прошение.       Их было множество. Все они были разными. Но что-то заставило их всех пойти на убийство. За одними историями стояли реальные трагедии, за другими — любопытство. Всего-навсего.       — Я разговаривал с этим мальчишкой. Ему едва исполнилось семнадцать, — размеренно произнёс Дориан. — Знаешь, почему он решился устроить перестрелку в школьных коридорах? Ему было интересно узнать, что чувствует человек, который знает, что его боятся остальные. Причём, не только малолетки, которые, априори, опасаются всех старшеклассников. А люди, которые гораздо старше, и к которым в другое время ему приходилось прислушиваться. Учителя, директор, психологи, специалисты по работе с подростками во внеучебное время. Он сказал, что они были смешными и жалкими. И ему это понравилось. Не думаю, что однажды его накроет раскаянием за совершённый поступок. Он вообще считает, что поставил социальный эксперимент, а не совершил преступление. Вот такой вот ребёночек.       — Твой киношный недотёзка не выдержал бы и восстановил справедливость своими силами.       — В этом наше главное отличие. Он бы сделал, я предпочитаю негодовать, но оставаться в стороне, не переходя черту.       — Слушай, с самим ублюдком всё ясно. А отец? Неужели поддерживает своего юного экспериментатора?       — Естественно. Они выступают единым фронтом. Отец всячески его выгораживает, нанял тьму адвокатов, защищающих интересы. Не удивлюсь, если в итоге парень так и останется невиновным, а тяжесть ответственности ляжет на его приятелей-ассистентов, у которых богатых родителей нет и в помине, зато было желание выслужиться перед своим лидером, если можно так выразиться. Внимание со стороны прессы ему льстит. Звезда новостей. На первых полосах газет, на экранах телевизоров, на всех местных радиостанциях. В конце нашего разговора он ухмыльнулся и сказал, что моя статья ничего не изменит.       — А ты?       — Тебе правду или можно приукрасить события, рассказав о грандиозных планах по наказанию виновного?       — По желанию, — улыбнулся, приподняв уголок губ, Стюарт.       — Тогда правду. Фантазировать как-то не тянет. Я солидарен с ним в этом мнении. Единственное, в чём солидарен. Да, статья ничего не изменит. И десяток статей не изменит. И сотни. В любом случае, это было не моё решение, а нашего руководства. Оно посчитало, что мне необходимо написать о трагедии в Монреале. Я написал. На этом моя миссия закончена. Корвен получил статью, он её одобрил и поставил в номер. Я промёрз до костей, ещё сильнее, чем прежде, возненавидел род человеческий, особенно его ублюдочных представителей, вроде нашего золотого мальчика, и вспоминаю о Канаде с содроганием. Больше никаких великих открытий и приключений, о которых можно говорить часами напролёт. Могу перенять манеру англичан. Нечего обсудить? Говори о погоде. Вот уж что-что, а она — в течение периода моего пребывания там — стояла на редкость мерзкая, этого не отнять.       — Канада, — развёл руками Стюарт. — Чего ты хотел? Местная погода многое способна выкинуть. Холод в начале марта — не самое удивительное из явлений.       — Ничего я не ждал, на самом деле. Я не разочарован. Просто хочу заметить, что с большим удовольствием отправился бы туда по другому поводу, а не ради общения с малолетней сволочью, посчитавшей, что она может безнаказанно распоряжаться жизнями других людей. После плодотворного общения моё впечатление никак не исправить. Будь город хоть трижды прекрасен, я буду проводить параллель между ним и этим уродом, а не восхитительной архитектурой и очаровательными природными ландшафтами.       — Воспитание, Декстер. Многое зависит от воспитания.       — Ты не первый, кто говорит об этом.       — Так многие говорят, потому я не удивлён, что ты уже слышал ремарки о роли воспитания. Меня больше поразил тот факт, что Корвен принял материал и с лёгкостью его одобрил, не начав придираться к каждой мелочи.       — Почему? — изумился Дориан, снимая очки и с осторожностью протирая стёкла. — Насколько помню, мои способности у него никогда нареканий не вызывали. Нет, конечно, временами случалось, что я допускал ошибки, он оставался недоволен результатом, и мне приходилось править готовый текст. Иногда меня это задевало, но с течением времени я перечитывал черновики и приходил к выводу: Корвен прав, материал без доработок действительно получился сырым и требовал редакции. Но это раньше. За последний год не помню ни одного прецедента.       — Дело не в тебе и не в твоих способностях.       — В чём тогда?       — Неизменный лидер свободы и справедливости, прости за каламбур, наконец, обрёл долгожданную свободу от священных уз брака, — пояснил Стюарт, снова потянувшись к книжке и начиная её пролистывать от нечего делать.       — На прошлой неделе?       — Да. Но, честно говоря, особо довольным он не выглядит. Первые два дня вообще ходил мрачнее тучи. Срывался по поводу и без оного. Лайла говорит, что Корвен с бывшей супругой никак не могут разделить имущество, она пытается отхватить себе, как можно больше. Он не намерен сдаваться, и тащит из дома всё, что нажил за время брака, начиная от раритетных комиксов и клюшек для гольфа, действительно представляющих определённую ценность для натур увлекающихся, заканчивая набором шахмат из ближайшего супермаркета. Они ему не нужны и играть он не умеет, но это уже природная упёртость даёт о себе знать. Судя по сегодняшнему непробиваемому спокойствию его секретарши, рыдавшей в прошлый четверг после общения с непосредственным начальством, дело вроде пошло на поправку. Он перестал орать благим матом на каждого встречного, но буквально перед выходными здесь было жарко, как в аду.       — Может, он продолжает орать, а она просто напилась успокоительных таблеток под завязку, чтобы не реагировать на внешние раздражители?       — Может. Но мне хочется верить в лучшее и в благоразумие нашего начальства.       — Как бы то ни было, похоже, мне повезло не попасть под горячую руку.       — О том и речь, — Стюарт отлип от стены и перебрался ближе, примостился на краю столешницы, наклонился к Дориану и, понизив голос, произнёс: — Кроме того, ходят слухи, что очень скоро наш дружный и сплочённый коллектив будет переукомплектован.       — Сокращение? Декреты? Увольнение по собственному желанию? — предположил Дориан, быстро перебрав варианты и готовясь к тому, что на него повесят обязанности кого-то из коллег, решивших по тем или иным причинам попрощаться с миром журналистских страстей.       — Да ты пессимист, Декстер, — засмеялся Стюарт. — Почему ты сразу думаешь о сокращении численности местного населения?       — Пытаюсь понять, предстоит мне пересматривать своё расписание, втискивая туда чужие обязанности, или всё останется по-прежнему, — честно признался Дориан.       — Нас ожидает пополнение в семье. Какой-то стажёр. Точно не знаю, кто он, но есть мнение...       — Я услышу сегодня хоть немного достоверной информации, или все твои сообщения будут начинаться со слов «по слухам»?       — Он стопроцентно появится, — немного обиженно произнёс Стюарт, проводя ладонью по затылку и взъерошив волосы. — Слухи касаются исключительно его происхождения. Говорят, он не совсем посторонний парнишка. То ли племянник Корвена, то ли дальний родственник, названный племянником для удобства, то ли сын хороших знакомых. Точно неизвестно, кто именно, но ясно, что отношения с ним лучше не портить. А, значит, нас ожидает весёлая жизнь. Ну, кроме тебя...       — У меня иммунитет на практикантов?       — У тебя Бауэр за спиной.       Дориан резко повернулся в кресле, и с преувеличенным показным вниманием принялся разглядывать свой кабинет.       — Его там нет. И не было, — произнёс немного раздражённо, вновь надевая очки и возвращаясь в исходное положение.       — Декстер, хватит придуриваться. Прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Речь вовсе не о настоящем моменте, а в общем. У тебя есть что-то, вроде охранного талисмана, отгоняющего от тебя злых духов. Кто-то.       — Он не вмешивается в мои дела.       — Но может сделать это, если возникнет потребность.       — И что это меняет?       — Хорошие отношения с ним гораздо круче и выгоднее иммунитета.       — Зависит от того, с какого ракурса рассматривать твоё утверждение.       — Перестань спорить и признай, что Корвен опасается Бауэра, потому, даже если ты сцепишься с кем-то из его родственников и спустишь их с лестницы, никаких санкций не последует. Тебя не вызовут на ковёр — всё сойдёт с рук. Если это сделает кто-то другой, ему незамедлительно укажут на выход. Ты ведь знаешь, что мы — независимое издание только на словах, а когда доходит до дела, сразу выясняется, что у нас есть хозяева, повлиять на главного редактора можно, и пишем мы то, что нужно вышестоящему руководству, никак иначе. Точнее, ты и другие репортёры пишете. Мои рецензии не собирают столько откликов, сколько твои статьи или статьи того же Дирка, да и статьями, как таковыми, не являются. Просто личные впечатления, за которые мне по счастливому стечению обстоятельств решили заплатить.       — А интервью? Насчёт их непопулярности я бы поспорил.       — Это от случая к случаю. С книгами я соседствую чаще.       — Тоже пишешь о чужих нетленках только то, что заставляют, а не то, что думаешь в реальности?       — Перестань цепляться к словам, — насупился Стюарт.       — Я действительно не понимаю, зачем приплетать моё знакомство с Бауэром к работе, — пояснил Дориан.       — Их приплетают все. Бауэр может быть в хороших отношениях с руководством. Бауэр может сам им стать, если захочет. И Корвен отлично это понимает. Тебя не тронут. В этом всё дело.       — Это всё притянуто за уши, — произнёс Дориан, вновь возвращаясь к созерцанию монитора, разворачивая недавно закрытые вкладки и принимаясь повторно — с большим успехом — за изучение новостных лент, обновляющихся с потрясающей скоростью.       Он потянулся к упаковке палочек «Mikado», собираясь сгрызть пару-тройку под приятные и не очень новости, но не успел. Телефон зазвонил весьма не вовремя. Звонили по внутренней линии.       Стюарт вопросительно посмотрел на коллегу. Дориан ответил ему таким же, недоумевающим взглядом.       — Отдел новостей. Декстер.       — Мистер Декстер, мистер Корвен хочет видеть вас. Пожалуйста, зайдите к нему в кабинет, — произнесла секретарша Шеннона.       — Хорошо. Спасибо за сообщение. Сейчас приду, — пообещал Дориан.       Стюарт, вероятно, услышавший разговор, посмотрел на него хмуро.       — Такое чувство, что расписание тебе всё-таки придётся пересматривать, — изрёк со знанием дела, и, воспользовавшись чужой растерянностью, потянулся к палочкам в шоколаде, разгрызая с хрустом каждую из них.       — Я бы с удовольствием поспорил, но сейчас в моей голове промелькнула та же самая мысль, — признался Дориан.       Почему-то он не сомневался, что особо ценного практиканта Корвен по доброте душевной повесит на него.       Формулировки, конечно, будут самые лестные. О ценном сотруднике, о профессионале, знающем все тонкости и секреты, о старте карьеры и закономерной на её фоне способности к работе в тандеме.       Какими бы медовыми не были слова редактора, реальное положение вещей Дориана не радовало. Он не хотел примерять роль наставника, и с удовольствием отделался бы от столь замечательной перспективы, но понимал, что, скорее всего, придётся принять, как данность.       Утешить себя предлагалось знанием, что стажировка эта не продлится долго.       Месяц, два.       В пределах нормы.       Вряд ли больше.       — Надеюсь, это не связано с грядущим расширением редакционной коллегии, и он планирует обсудить с тобой что-нибудь более оптимистичное.       — Оптимистичное? В нашем издании? Не уверен.       — По твоему лицу видно, как ты счастлив от одной перспективы.       — Ага. До чёртиков рад, — откликнулся Дориан, надкусывая разом несколько палочек и поднимаясь из-за стола. — Пожелай мне удачи, коллега. И, да, пока я не забыл. Деньги за украденные сладости перечисли на мой счёт. Реквизиты знаешь.       Заметив, как вытянулось от неожиданного замечания лицо Стюарта, Дориан усмехнулся, одёрнул пиджак и направился к Корвену.       Какие бы новости тот ни планировал сообщить, а заставлять его ждать было невежливо.