Хроники Декстера

      Родственных связей у этих двоих не обнаружилось.       Опасения Стюарта и остальных сотрудников редакции, связанные с происхождением Йена Бергстрема, были напрасны. Слухи, распространившиеся, не в последнюю очередь благодаря стараниям Лайлы, по-прежнему носившей заслуженное звание главной сплетницы «Freedom & Justice», оказались ложными и превратили маленькую, почти незаметную муху в огромного слона. Впрочем, Дориан с самого начала считал, что масштабы проблемы значительно преувеличены, и опасаться там нечего.       — Говорят, временный сотрудник приходится вам родственником, — произнёс Дориан, когда Шеннон изложил суть и замолчал в ожидании реакции. — Это правда?       — Кто говорит?       — Люди. Разные. Не хочу называть конкретные имена. Да и не думаю, что это имеет значение, — ответил Дориан, возвращаясь к созерцанию золотой рыбки, плавающей в круглом аквариуме, периодически замирающей у стеклянной стенки и беззвучно открывающей рот.       Когда он заходил в кабинет главного редактора в прошлый раз, никаких рыбок здесь и в помине не было. Видимо, появилась после развода. Может, по собственной инициативе мистера Корвена, может, по совету кого-то из знакомых, предложивших завести себе в качестве верного друга домашнее животное, птицу или рыбку. В зависимости от предпочтений, само собой.       Шеннон постучал по стеклу, рыбка тут же поплыла к нему, махнув Дориану на прощание хвостом.       — Мой психоаналитик посоветовал, — заметил, между прочим. — Сказал, что стоит сосредоточиться на чём-нибудь приятном. Как ни странно, действительно успокаивает.       Дориан кивнул с серьёзным видом, несмотря на то, что захотелось засмеяться.       — Надо полагать, ваша эпопея с бракоразводным процессом завершилась?       — На прошлой неделе.       — Даже не знаю, что ответить. То ли поздравить вас с этим, то ли посочувствовать. Почему-то мне кажется, что решение далось вам нелегко, и на самом деле вы не хотели разводиться со своей супругой. Прошу прощения, если ошибаюсь, — сказал Дориан. — И на случай, если вам неприятно обсуждать данную тему.       Он знал, что неприятно.       Это было не совсем его дело.       Если откровенно, то это было совсем не его дело, но как-то само собой сорвалось с губ, и он сказал ровно то, что сказал. Осознанно, а не так, как бывало в разговорах с Лэнсом, когда он думал, что произносит про себя, а проговаривал в реальности. В этом заключалось главное отличие одной ситуации от другой.       Дориан не так часто сталкивался с четой Корвенов, но они всегда казались ему достаточно гармоничным союзом. То, что между супругами пробежала чёрная кошка, а следом — ещё десяток, было как-то... странно.       Хотя, в жизни случалось и не такое.       «Ты спишь с человеком, которого пять лет считал одним из главных врагов и жаждал спустить все его мечты, достижения и безупречный имидж в канализацию», — напомнил себе Дориан.       «Тебе ли говорить о странностях?» — вывело насмешливое заключение ехидное подсознание.       Да, несомненно, не ему, потому что большей странности он для себя представить не мог. Разве что на мгновение задуматься о перспективах продвижения на политической арене и оказаться втянутым в эту сферу, не косвенно — напрямую. Но политика была последним делом, в которое он бы добровольно погрузился с головой. Предположение получилось совсем из области фантастики, потому развивать мысль в данном направлении Дориан не стал.       — Мы с Сильвией были вместе со школьной скамьи, — произнёс Корвен. — Сложно смириться с мыслью, что это закончилось. А насчёт поздравлений и сочувствия я сам теряюсь в догадках, поскольку не определился окончательно. Рад я случившемуся или всё-таки не рад. Похоже, эта тему тоже активно обсуждается среди сотрудников редакции, а, Декстер?       Дориан пролистал в телефоне расписание с отметками важных дат и посмотрел на редактора, чуть прищурив глаз.       — Мистер Корвен, вы же понимаете, что я ничего вам не скажу?       — Понимаю и не настаиваю на даче признательных показаний, — усмехнулся тот. — В этом мой главный промах. Не следовало с самого начала выстраивать дружеские отношения с сотрудниками. Тогда бы они не начинали сплетничать обо мне при каждом удобном и неудобном случае.       — Они бы просто делали это иначе, — развеял чужие заблуждения Дориан. — Не столь открыто.       — Значит, всё-таки обсуждают?       — Я не говорил, что речь о нынешней ситуации. В настоящий момент все увлечены обсуждением личности нового сотрудника, и я бы тоже не отказался узнать, кто он. Конечно, если это возможно.       — Я сам его почти не знаю, — признался Корвен. — Он сын моей старой знакомой, но нельзя сказать, что мы с ней постоянно поддерживаем связь. С ним я вообще ни разу не пересекался, потому ничего сказать не могу. С её слов, Йен хороший парень, старательный, трудолюбивый и бесконечно увлечённый своим делом. Мечтает стать профессионалом в выбранном деле и работать в нашем журнале. Получится ли у него, мне сложно сказать, я ни одной его статьи не видел. Но, может быть, он сумеет поладить с остальными сотрудниками, и действительно станет незаменимым кадром для нашего издания. Время покажет.       — В чём тогда заключается моя задача?       — Ты один из немногих, кто когда-то работал в тандеме с другим журналистом, — завёл ожидаемую пластинку Корвен. — У тебя есть опыт работы в, скажем так, соавторстве. Потому мне хотелось бы, чтобы ты на первых порах присматривал за новичком. Пусть учится сам, но ты направляй его, если возникнет потребность.       — Опыт имеется, согласен, но у меня нет таланта к преподавательской деятельности, — усмехнулся Дориан.       Иначе бы я долго и упорно грыз гранит экономических наук под покровительством деда, а потом читал лекции в аудиториях Гарварда.       — Время покажет, — повторил свою недавнюю фразу Корвен.       Дориан прикрыл глаза, шумно выдохнул и произнёс:       — Хорошо.       Ничего не добавил кроме этого и невольно хмыкнул, вспомнив, кто из его окружения любил завершать разговоры в подобной манере. Не сказать, что он намеренно копировал или пытался соответствовать. Вышло как-то само собой.       — Кстати, Декстер, как Канада? — спросил под финал, не отличившись оригинальностью, Корвен.       Дориан нацепил дежурную улыбку и произнёс:       — Отлично. Лучше не бывает.       С наступлением весны Дориан покинул спортивный зал и вернулся к тренировкам на свежем воздухе. Они нравились ему гораздо сильнее и лучше помогали фильтровать мысли, нежели те же однообразные движения, совершаемые в закрытом пространстве. Сегодняшний день исключением из правил не стал.       Причесавшись и переодевшись, Дориан прихватил плеер, лежавший в прихожей, и отправился на пробежку.       После вчерашних событий Дориан чувствовал себя разбитым. Муторный сон, в котором он провёл большую часть ночи, нисколько не помог, а, скорее, усугубил без того плачевное положение. Решение отправиться на семинар, устроенный известными сценаристами криминального мыла, было, отнюдь не самым разумным.       Нет, они не разочаровали Дориана. Трудно разочароваться в том, чем изначально не очарован. Нельзя перестать верить в то, во что изначально не веришь. Дориан и без того знал, что сериалы подобного плана приукрашивают события, убирают из них рутину, подают всё в развлекательном формате. А антагонистов прорабатывают сильнее, потому что следить за приключениями харизматичной сволочи намного интереснее, чем за жизнью пьяного мудака, схватившегося за нож и воткнувшего его в собутыльника только потому, что в пылу споров у них возникли неразрешимые противоречия. Типажи из последнего примера и без того слишком часто мелькают перед глазами, чтобы наблюдать за ними ещё и в телевизоре, либо на экране ноутбука.       Конечно, Дориан это знал.       И понимал.       Но легче от этого ему не становилось.       Наверное, не будь в его биографии нескольких десятков страниц, насильно исписанных кровью, он бы воспринимал происходящее иначе, с тем же восторгом и воодушевлением, с каким принимали откровения сценаристов другие слушатели. В конце концов, сам ивент носил название «Идеальный детектив», и целью его было — рассказать всем желающим о том, как создавать сценарии, заслуживающие внимание, как запутывать следы и вводить потенциального зрителя в заблуждение. Большую часть секретов сериальной кухни выступающие, естественно, утаили. Поделились минимальным количеством тайн.       Они говорили о разнице в написании книги и сериального скелета, поведали о начале работы в соавторстве, продолжающемся много лет подряд, рассказали о вдохновении, почёрпнутом из реальной жизни. О типажах, их поразивших и ставших прототипами для киногероев.       На этом моменте Дориана закоротило.       Он не сорвался.       Не впал в истерику посреди зала, привлекая к себе повышенное внимание.       Не поддался панике.       Просто, когда господа-сценаристы начали рассказывать, на основании каких преступлений строили пилотные серии своих детищ, Дориан перестал слушать и выпал в прострацию, вернувшись в самый мрачный период своей жизни и заново переживая тот миг, когда в руках оказался знакомый пистолет, и пуля попала в уже мёртвое тело. Когда подошвы, измазанные кровью, нанесли первый удар, не принесший облегчения, не ослабивший ненависть, требующую отмщения, но не имеющую шанса на исполнение желания.       С того момента интерес к словам лекторов угас, и появилось желание поскорее выбраться из душного зала.       Домой Дориан вернулся в разбитом состоянии.       Стянул ботинки, швырнул куртку прямо на пол, и, не включая свет, направился в кухню.       Можно было попробовать напиться, чтобы убежать от воспоминаний, но он не пил.       Можно было попробовать позвонить Лэнсу или приехать к нему без предупреждения, наброситься с порога, затащить в койку и, теряя голову от желания, растворяясь в ощущениях, переживая целую гамму эмоций, забыться в его руках. Но Дориан не сделал и этого.       Перешагнув через переломный момент, перестав бояться своеобразной темноты, Дориан пришёл к выводу, что должен не убегать от неё, скрываясь за спиной другого человека или погружаясь в море алкогольного дурмана, а остаться на месте, столкнуться лицом к лицу, заглянуть в глаза и выстрелить в упор. Пусть лишь в мыслях, а не в реальности, но сделать. Только тогда призрак Мэда растворится окончательно. Только тогда будет свобода. Только тогда восторжествует справедливость.       Дориан плеснул в стакан немного ледяного сока и сделал несколько глотков, размышляя о событиях прошедшего дня, о разговорах в редакции, о детальной проработке концепции нового номера и поиске вдохновения для очередной статьи.       На заседании они утвердили вариант, родившийся спонтанно.       С подачи Дориана.       — Есть идеи? — поинтересовался Корвен, обводя всех присутствующих пытливым взглядом.       Идей было достаточно для того, чтобы не называть поимённо каждого журналиста и не пытать, дожидаясь, пока они родят хоть что-нибудь. Корвену ни одна из предложенных идей не понравилась, несмотря на то, что среди них мелькало множество дельных. Начиная от неплохих, заканчивая блестящими. Дориан бы точно не стал их отбрасывать, но у Корвена было своё видение предмета и представление о журнале.       — Декстер, — обратился он к Дориану.       — Да, мистер Корвен?       — У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу содержания грядущего номера?       — Свежая кровь, — ответил Дориан, подпирая голову раскрытой ладонью. — В связи с появлением в редакции нового сотрудника, наступлением весны, возможным обострением у объектов моего пристального наблюдения. У Стюарта на столе сплошь книги дебютантов, в разделе интервью беседа со старым знакомым, поднявшимся по карьерной лестнице и получившим новое назначение. Какая-нибудь рубрика, отведённая на освоение новичку. Может, в одиночестве. Может, в соавторстве с постоянным автором нашего издания. Всё в таком духе.       Он очертил в воздухе полукруг карандашом и опустил грифель на страницу раскрытого блокнота, иносказательно поставив точку в своём выступлении.       — Идеально, — заметил Корвен. — Достаточно актуально. Мне нравится. В этом направлении и будем работать.       Дориан едва не подавился водой, которую только-только отхлебнул из горлышка, но промолчал, никак не прокомментировав высказывание главного редактора.       — Кто у нас любимчик Корвена? — шёпотом пропела Элинор, обнимая Дориана со спины, когда совещание закончилось, и они вышли из кабинета в коридор.       — Неправильный вопрос.       — А какой верный?       — Кого тут у нас считают голосом Бауэра? — хмыкнул Дориан, потрепав коллегу по волосам.       — И это тоже, — согласилась Эл, размыкая объятия и подходя к автомату с шоколадными батончиками. — Но в меньшей степени. Он тебя и раньше причислял к своим находкам.       — Погоди. Сейчас придёт этот недопротеже Корвена, от упоминания которого паникёры сразу начинают трястись и делают лужу, и все мы окажемся не у дел.       — Не думаю.       — А вдруг?       — Декстер, читатели тебя обожают. Как минимум половина тиража разлетается благодаря твоим поклонникам. Чтобы перебить твой успех, мальчишке придётся хорошенько потрудиться. Потому что ты...       — Я?       — Кто?       — Кто? — эхом повторил Дориан.       — Звезда этого издания, — произнесла Элинор, забирая несколько батончиков. — И не спорь со мной. Всё равно не переубедишь.       — Ты просто мне симпатизируешь.       — Я просто фанатею от твоего стиля письма. Ничего кроме.       — Но его-то ты не читала. Вдруг он гениален?       — Значит, буду читать обоих. Может, он действительно гениален, но ведь не твоя копия, правда?       Вспоминая этот разговор, Дориан снова ухватился за определённый вопрос Элинор, словно он был ключевым моментом.       Ухватился и попытался ответить на вопрос, кем является, на самом деле.       Кто ты, мальчик?       Отвечай честно, никуда не подглядывая.       Финальная картина вышла очень так себе.       Дориан Декстер. Постоянный корреспондент не совсем типичного глянцевого журнала, подаваемого ежемесячно под криминально-кровавым соусом. В какой-то степени тёзка книжного и сериального маньяка, двадцатисемилетняя вечнобухая рыжая принцесса, страдающая от мрачных воспоминаний, склонная к истерии и обвиняющая себя в смерти сестры. Объект пристального интереса, секс-друг и — не совсем, но близко к означенному определению — содержанец мужчины, располагающего, что очевидно, немалым состоянием и имеющего немалое влияние. Сомнительный образец для подражания и вообще-то совсем не он, скорее, напротив, пример того, как поступать не нужно, если хочешь жить счастливо. Любитель копаться в своих мозгах, выворачивая их наизнанку, разделяя и снова собирая в хаотичном порядке. Тот, кто по определению не умеет быть довольным. Тот, кто, несмотря на постоянные заверения в обратном, разучился верить людям, не способен на любовь, сопереживание и жалость, если речь не идёт о детях и животных. Тот, кто отчаянно отстаивает право на независимость и возможность самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Тот, кто потерян по жизни и слабо представляет, чего хочет добиться от неё.       И хочет ли вообще?       Форменный лицемер.       Дориан ложился спать с этими мыслями.       С ними же проснулся.       С ними же вышел на пробежку, и теперь наматывал километры, стараясь разобраться с характеристиками, накануне щедро себе пожалованными, а сейчас, когда прилив отчаяния ослабел, показавшимися несколько преувеличенными.       Определённая мысль, посетившая Дориана под конец пробежки, была отчётливой и яркой, словно ковёр разноцветных листьев, усыпавший аллеи в Центральном парке поздней осенью.       Независимость.       Способность распоряжаться судьбой по собственному усмотрению.       Он считал два этих пункта самыми важными. Он ненавидел Бауэра за вмешательство и перечёркнутые планы. Он на первых порах взаимодействия крыл его последними словами и желал смерти, как в мыслях, так и на словах.       Он не хотел признавать очевидное, но теперь...       Теперь он понял, что встреча с Бауэром, как ни странно, случилась очень вовремя. Лэнс появился тогда, когда тормоза почти отказали, когда Дориан начал мчаться по пути своего саморазрушения на максимальной скорости. Встряхнул и заставил силой снизить скорость. Посмотреть на мир иначе. Перестать постоянно обвинять себя во всём. Перестать искать опасности.       Лэнс его больше не контролировал в максимальном режиме, но всё время находился рядом, готовый не столкнуть в пропасть, а схватить и вытащить из неё, если в том возникнет необходимость. Во всяком случае, пару раз он об этом говорил. Не открыто — проскальзывали определённые намёки, и Дориан понимал, о чём речь, но разговор не развивал, стараясь перевести его в другую сторону.       Или вовсе отмалчиваясь.       Он не любил обсуждать свою жизнь, своё прошлое и людей, построивших фундамент давней истории, а Лэнс, наоборот, жаждал узнать наибольшее количество подробностей из первых уст. Дориан отвечал до определённого момента, потом переставал это делать, и Лэнс отступал. На время, дожидаясь более подходящего момента. Его тактика изменилась, перестав характеризоваться понятиями бескомпромиссной и захватнической. Он сам постепенно менялся, подкидывая всё больше поводов для размышлений и причин, чтобы влюбиться, ответив на его чувства.       Дориан проводил с ним время уже не по принуждению, а по собственному желанию. Перестал поддерживать легенду об исключительно деловых отношениях. Пересел из своей машины в подаренную «Феррари» вызывающе яркого красного цвета, тем самым как будто написав у себя на лбу таким же красным маркером заявление о том, с кем спит. Друзьям или рядовым работникам нечто подобное вряд ли бы подарили. Так думало большинство сотрудников, так бы подумал и он, оказавшись не на позиции главного действующего лица, а в роли наблюдателя, внимательно отслеживающего перемены в жизни давнего знакомого.       Ездил Дориан на ней не всегда, а только в те дни, когда оставался ночевать у Бауэра и следующим вечером планировал вернуться к нему, но и эпизодических появлений хватило для появления слухов, немногим позднее получивших подтверждение.       Насчёт содержанки тоже можно было поспорить.       В некоторых аспектах.       Лэнс не заставлял его увольняться и не осуществлял контроль финансов. Не покупал ему еду, не оплачивал аренду квартиры, не копался с коммунальными платежами. Он просто дарил что-то или приглашал куда-то, или предлагал подумать об отдыхе. Вот только обходился этот отдых недёшево, и всё равно наталкивал на мысли о жизни за чужой счёт. Дориан хотел бы платить самостоятельно или хотя бы делать ответные презенты, но его годового дохода хватило бы на одну дверь и пару фар от «Феррари». Чтобы купить целую, он должен был положить целую жизнь. А Бауэр с лёгкостью вручил ему ключи от машины, как будто преподнёс не половину миллиарда разом, а безделушку из магазина «Икеа».       Дориан не сомневался, что стоит смириться и уступить, пропасть между ним и Лэнсом станет ещё шире, чем прежде.       Он ошибся в определённых предположениях.       Лэнс не задвигал его на задний план, не представлял личным помощником в среде своих давних знакомых, а вполне открыто говорил, какие отношениях их связывают. Кажется, заведи Дориан аккаунт в «ToGether», основатель социальной сети не упустил бы возможности и не постеснялся в графе «семейное положение» поставить ссылку на него. Дориан оставался верен давним принципам, игнорировал творение любовника, продолжая из принципа пользоваться фейсбуком и слушая сетования некоторых пользователей на неудобство интерфейса, к которому приходится привыкать.       Впрочем...       Возможно, он погорячился с «семейным положением». Те же совместные фотографии Лэнс в общий доступ не выкладывал. Он вообще не так уж много о себе писал — для человека, работающего с информационными технологиями и заработавшего популярность на создании и раскрутке подобного проекта, был на редкость необщительной и закрытой персоной.       У Фриды, естественно, был аккаунт в «ToGether». Тоже закрытый, точнее, приватный. Мизерная часть информации для всех, остальное исключительно для своих, а «своих» в разы меньше, чем желающих узнать подробности чужой жизни.       Бауэры не относились к типу людей, начинающих утро с селфи на крыше особняка с чашкой кофе в руках и строчащих послания с сердечками, обращённые к подписчикам профилей. Они были такими же закрытыми, как их аккаунты. Со стороны — совершенно холодные и отчуждённые.       В реальности...       Здесь Дориан тоже спотыкался.       Он не мог узнать, какие они в реальности, за несколько месяцев общения. Некоторым агентам, работающим под прикрытием, требовались годы для внедрения во враждебную среду и разведывания обстановки. Для того, чтобы стать в той среде своими, не вызывать подозрения и быть допущенными к секретам.       На минуточку.       Годы требовались профессионалам.       Он на их фоне был дилетантом, и то, что Бауэр однажды сказал ему самую востребованную в романтических фильмах и любовных романах фразу из трёх слов, вовсе не означало, что между ними установилось безграничное доверие.       Это случилось в середине февраля, в день отъезда в Канаду. Дориан точно помнил.       — Береги себя. Возвращайся. Я люблю тебя, — на одном дыхании произнёс Лэнс, оттянув шарф и прижавшись губами к шее.       — Что? — удивлённо переспросил Дориан, ловя совместное отражение в зеркале и сильнее перехватывая ручки дорожной сумки.       — Я буду ждать твоего возвращения, — ответил Лэнс.       Признание не повторил, но Дориан и после первого раза не сомневался, что не ослышался.       За две недели пребывания в Монреале и полторы недели, проведённые после возвращения в Нью-Йорке, можно было благополучно позабыть, вышвырнуть из памяти, убедить себя в проявлении слуховых галлюцинаций. Не заморачиваться. Как делают нормальные люди. Он не был бы собой, если бы не начал размышлять о сказанном, пытаясь отыскать в словах двойное дно и определить собственное отношение к спонтанному признанию.       Оно вышло весьма противоречивым.       По традиции.       Покончив с пробежкой, Дориан приглушил музыку в плеере, набросил капюшон и зашагал к «Старбаксу», расположенному неподалёку.       После активной физической нагрузки было бы неплохо вознаградить себя порцией кофе.       Просматривая бумажные письма, пришедшие на адрес редакции, Дориан быстро шёл по коридору.       Человек, вывернувший из-за угла, появился внезапно. Он не смотрел перед собой, полностью сосредоточившись на ознакомлении с ворохом бумаг, которые держал в руках.       Дориан не успел снизить скорость, столкновение было неизбежно, и, что закономерно, случилось. Дориан, не ожидавший появления другого человека, выронил письма. Парень тоже выпустил все бумаги из рук, и они разлетелись по коридору, усеяв пол, словно десятки лебедей, решивших одновременно опуститься на поверхность озера.       — Твою мать, — выдохнул Дориан.       Он только недавно успокоился, а сейчас раздражение вновь начинало тлеть в душе. Причина раздражительности была стара, как мир. Точнее, как мир после изобретения автомобилей и появления на дорогах мудаков, пренебрегающих правилами дорожного движения.       По вине одного из таких водителей Дориан всё утро провёл в ожидании сотрудников дорожной полиции, скандалах и объяснениях. Правда оказалась на стороне Дориана, виновником аварии был его оппонент. Смятая и уничтоженная фара не добавляла радости жизни.       Дориан успокаивал себя тем, что, реши он сегодня прокатиться на подарке Лэнса, всё было бы куда печальнее, а ту ерунду, на которой он ездил раньше, можно без сожаления отправлять в утиль. Не то чтобы Дориан держался за свой «Фольксваген», как за восьмое чудо света, но расставаться с ним было иррационально жаль. Как будто его заставили попрощаться со старым другом.       Из-за аварии Дориан опоздал. Пришлось звонить Корвену и объяснять причины своего длительного — в такой важный для редакции день — отсутствия.       Нет, новые сотрудники меня не страшат, сдержанно заметил Дориан, вымещая всю ненависть на ни в чём не повинном колесе и с размаха ударяя по нему носком ботинка.       Удар вышел не слишком удачным, и Дориан стиснул зубы, чтобы не взвыть.       И конкуренции с ними я не боюсь, добавил, когда Корвен сказал, что просто пошутил.       Неудивительно, что после таких вот невероятно остроумных шуток Дориан прибыл в редакцию в мрачном настроении, желая новому — то ли временному, то ли постоянному — сотруднику провалиться и не показываться ему на глаза до лучших времён, которые не наступят никогда.       Жизнь, видимо, решила, что желал он этого недостаточно сильно, потому сходу подсунула новичка.       «С размаха», — подумал Дориан, стараясь выудить из вороха бумаг свою документацию и надеясь поскорее свалить отсюда.       — Прошу прощения, — произнёс парень, и Дориан впервые обратил на него внимание.       Он не собирался надолго задерживать взгляд, но вместо того, чтобы посмотреть и тут же отвернуться, на время завис. Это было удивительное стечение обстоятельств, а, может, насмешка со стороны судьбы.       Длинные светлые волосы, серые глаза и едва заметную родинку под правым из них, Дориан уже однажды видел, и не сказать, что та ситуация располагала к зарождению трогательной дружбы на века. Скорее пробудила негодование, разливавшееся внутри него столь же стремительно, как и пролитый кофе, расползшийся по толстовке.       Впервые они столкнулись не так давно. Всего-навсего на прошлой неделе, когда Дориан после пробежки решил завернуть в «Старбакс» за порцией кофе.       Четыре дня назад незнакомый парень, ныне оказавшийся Йеном, влетел в него, когда он спускался по ступенькам, прихлёбывая полученный напиток.       Спустя мгновение после столкновения, всё содержимое стаканчика оказалось на толстовке — ткань в мгновение ока пропиталась ароматами кофе и сиропа. Будь напиток горячим, Дориана ждала бы неминуемая катастрофа и ожог, но ему повезло, и он отделался лёгким испугом.       Йен извинялся перед ним и тогда.       Даже предложил купить другой напиток, взамен пролитого, но Дориан, сославшись на занятость, поспешил удалиться.       Спустя несколько дней, они столкнулись вновь. В других декорациях, но при похожих обстоятельствах.       Спасибо, что обошлось без экспериментов с кофе.       — Снова ты? — спросил Дориан удивлённо.       — Снова я, — ответил парень, засмеявшись и убирая назад несколько прядей. — Чёрт. Как неловко получилось. Второй раз мы пересекаемся, и второй раз я становлюсь источником проблем. Не лучшее начало для знакомства и последующей плодотворной работы. Видимо, вы и есть мой наставник?       — Видимо, — осторожно произнёс Дориан, всё-таки выхватывая из общего вороха нужную корреспонденцию и надеясь поскорее отделаться от чрезвычайно жизнерадостного и общительного юноши.       Йен не произносил этого вслух, но у него на лбу бегущей строкой пробегало сообщение: «Мы подружимся, мы сработаемся, мы будем общаться семьями и устраивать пикники с барбекю по пятницам, потому что мы — команда». Дориану такие люди редко нравились, он допускал ограниченное число их в своей жизни — в настоящее время лимит был исчерпан полностью, а вакансии закрыты. Он не нуждался в новых людях-зажигалках, пытающихся набиться к нему в друзья и потом, посчитав миссию завершённой, втягивать в собственные приключения, прикрываясь надоевшими словами о командной работе.       Главный редактор подкинул подарочек.       Отлично.       Сердечно благодарю вас, мистер Корвен. Почему бы вам не заняться воспитанием своего протеже самостоятельно? Может, и о проблемах будет некогда думать?       — Йен Бергстрем, — представился парень и протянул Дориану ладонь для обмена рукопожатиями. — Ваше имя мне известно. Впрочем, как и многие статьи. Я их часто перечитываю, некоторые едва ли не наизусть выучил в своё время.       Дориан пожал предложенную ладонь и попытался сразу избавиться от прикосновения, но Йен продолжал его удерживать и отпустил только после того, как неловкость, повисшая между ними, стала поразительно яркой и осязаемой.       — Наверное, я вас задерживаю, — тут же выпалил Йен, почувствовав напряжение, исходившее от собеседника. — Извините ещё раз. Приятно познакомиться, мистер Декстер. И, надеюсь, из нас выйдет неплохой тандем учителя и ученика.       — Взаимно. Я тоже надеюсь, — ответил Дориан, подавая потенциальному подопечному несколько листов, и проходя мимо.       Возможно, его поведение было слишком резким, но ничего с собой поделать Дориан не мог. Сейчас ему меньше всего на свете хотелось изображать притворные улыбки и делать громкие заявления на весь свет о том, что он и новичок — братья навеки с первого взгляда, их тандем нерушим, и они поставят привычный мир журналистики на колени совместными усилиями.       Он не собирался работать в тандеме, предпочитая сольную деятельность, независимо от того, обладал Йен талантами или же его мать, как и все любящие родительницы, отрицала истинное положение вещей, замечая лишь то, что хотела видеть. Йен мог написать что угодно, хоть восхитительный отчёт о проведении собачьей выставки, хоть неказистый роман, во время прочтения которого начинаешь зевать уже на второй странице, а повествование представляется неоправданно затянутым. Хоть элегантно поданную повесть, хоть слабо продуманный рассказ, построенный на сплошных шаблонах.       Не имело значения само творение, мать всё равно считала бы его гением и превозносила до небес.       Дориан в ряды фанатов не подвязывался. Заявления о перечитываемых статьях и заучивании их наизусть тоже большого эффекта не произвели. Дориан не относил себя к числу людей, помешанных на славе и признании, работающих исключительно ради узнаваемости. Конечно, ему было приятно слышать тёплые слова в адрес своих статей, но, не более того.       Его эмоции попадали, скорее, под определение сдержанной радости, нежели ответного восторга.       Он собирался сказать Йену об этом и решил, что обязательно так сделает.       В следующий раз.       Свежая кровь влилась в старые артерии и побежала по ним с немыслимой скоростью, не вызвав отторжения. Процедура переливания прошла успешно — в этом не возникало ни малейшего сомнения.       В свои неполные двадцать два Йен мог с блеском читать старшим коллегам лекции или от случая к случаю проводить семинары, рассказывающие, как всего за полторы недели превратиться во всеобщего любимчика. Стать неотъемлемой частью коллектива, в которой души не чают все, начиная от главного редактора, с которым, по определению, стоит поддерживать хорошие отношения, заканчивая курьерами.       Дориан, да и большинство его коллег, за более продолжительный период работы этим навыком в совершенстве не овладели. Хотя бы с парой-тройкой сотрудников редакционной коллегии или отдела распространении и доставки у них были напряжённые отношения, и только Йен очаровывал всех подряд, расточая мёд, патоку и бесконечные улыбки.       Йен демонстрировал бесконечный поток воодушевления, хватался за любую работу и поражал своими познаниями в каждой из сфер деятельности, начиная от непосредственно журналистики, в которой, несомненно, должен был быть подкован, заканчивая разведением садовых растений. Он мог с одинаковым энтузиазмом рассуждать о политике, экономике, научных и социологических исследованиях, маркетинге и спортивных соревнованиях. Он охотно поддерживал разговоры о новинках кинопроката, музыкальных группах середины прошлого века и античной культуре, ничего не путая и не выставляя себя псевдоинтеллектуалом, который нахватался всего по верхам, но в реальности не способен отличить джаз от блюза, а классицизм от романтизма. Он действительно всё это знал и вворачивал свои познания в разговор не так, чтобы его высказывания походили на демонстрацию превосходства над другими. Всё выглядело и звучало естественно. Ровно так, как нужно, чтобы собеседник не почувствовал себя необразованным ничтожеством на фоне оратора, а лишь восхитился многообразием чужих интересов.       Йену не требовался наставник и своеобразный путеводитель в одном лице. Он сам мог стать таковым для кого угодно.       Дориан, поняв, что в его услугах никто особо не нуждается, вздохнул с облегчением, сосредоточившись на выполнении своих прямых обязанностей и не отвлекаясь на посторонние факторы. Однако то, что он не уделял должного внимания новому коллеге, вовсе не означало, что тот отвечает взаимностью, не замечает и не стремится время от времени наладить контакт. Разговоры, несколько раз завязывавшиеся по инициативе Йена, выходили короткими, сухими и несколько вымученными, потому заканчивались так же быстро, как и начинались.       Тем не менее, новые попытки не заставляли себя ждать.       Дориан чувствовал, как за ним наблюдают, отслеживая чуть ли не каждый шаг. Знал, что Йен периодически расспрашивает о его жизни остальных коллег, и это порядком раздражало. Ощущение, будто он находится под прицелом телекамер и под пристальным наблюдением непредсказуемого фаната, не оставляли ни на секунду.       На исходе второй недели Йен снова нарисовался на горизонте, на сей раз, подобрав для разговора иной антураж и подход, отличный от предыдущих вариантов.       Он встретил Дориана на выходе из редакции, появившись неожиданно на пути и протянув картонный стаканчик с кофе.       — Наверное, давно следовало сделать это и извиниться перед вами за тот случай, — произнёс Йен, продолжая стоять с протянутой рукой. — Мне действительно жаль, что так получилось, и у вас сложилось обо мне не лучшее впечатление, мистер Декстер. Понимаю, что не слишком приятно, когда тебя обливают кофе с утра пораньше, но это была чистой воды случайность. Прошу прощения. Надеюсь, вы не откажетесь принять скромный подарок?       — Не стоило, — отозвался Дориан, всё-таки забрав стаканчик.       Йен улыбнулся. Вполне искренне, вполне радушно, как улыбался всем и всегда. В его глазах не промелькнуло ни тени фанатизма, ничего такого, наталкивающего на подозрения и заставляющего поскорее завершить разговор в попытке отделаться от неприятного соседства.       — Ужасно не люблю чувствовать себя должным, — Йен дёрнул плечом, словно пытался сбросить с него невидимую руку. — А с тех пор меня не оставляет мысль, что я из-за своей неловкости испортил вам настроение. Вдвойне обидно, что произошёл инцидент именно с вашим участием. Я хотел бы познакомиться с человеком, ставшим для меня примером в журналистике, при других обстоятельствах.       — В мире существует огромное количество репортёров, добившихся больших высот и известности, чем я, — заметил Дориан, снимая со стаканчика крышку, подув на содержимое, делая один большой глоток и нисколько не удивляясь ряду открытий.       Тот самый вкус.       Тот самый напиток.       Тот самый сироп.       Вряд ли Йен определил сорт по запаху в тот день, когда они столкнулись впервые. За точное попадание стоило поблагодарить — или наоборот — кого-то из коллег, рассказавших новичку о его вкусах.       — Но меня привлекает именно это направление журналистики, — пояснил Йен. — В нём, с моей точки зрения, не так много признанных авторитетов, вы один из них.       — Не льсти, — бросил Дориан. — Меня это раздражает.       — Не пытался. Просто высказываю мнение, но вы, кажется, воспринимаете его в штыки. Как и меня.       — Я относился бы к тебе в разы лучше, если бы ты не пытался найти на меня какой-нибудь компромат.       — Я не пытаюсь.       — То есть, ты считаешь, что занимаешься чем-то другим? Я вот думаю, что расспрашивать посторонних об определённом человеке без задней мысли никто не станет. Это всегда делается с какой-то целью. Вряд ли тобой двигало банальное любопытство. В противном случае, ты бы подошёл и спросил напрямую.       Йен запахнул полы куртки, потянул молнию, застёгивая. Перебросил через плечо сумку-планшет.       — Если бы я это сделал, вы бы не ответили.       — С чего ты взял?       — С того, что вы предвзято ко мне относитесь. У нас получается замкнутый круг, — засмеялся Йен. — Но вообще-то стоит признать, не так много можно почерпнуть из их рассказов. Те, кто близко с вами общается, меня тоже не жалуют, а те, с кем вы общаетесь от случая к случаю, могут поделиться сплетнями, но не достоверными историями. Больше информации я получил, наблюдая за вами. Вы любите мятный сироп, но при этом ненавидите сигареты с ментоловой отдушкой. Слушаете рок и отчего-то на дух не переносите звуки танго. Когда у Люка звонит телефон, вы всегда невольно кривитесь — другие рингтоны у вас подобной реакции не вызывают. Презрительно смотрите на розы, словно перед вами находятся самые мерзкие цветы на свете, и вряд ли ваше отторжение спровоцировано приверженностью традициям древних римлян. Избегаете прикосновений большинства посторонних людей, но при этом позволяете своей подруге, возглавляющей рекламный отдел, вас обнимать, а Стюарту — хлопать по плечу или по спине. Вы не любите разговаривать о своей семье, старательно сворачивая общение, если собеседник скатывается на эту тему. И я вполне понимаю, почему. А ещё вас связывают определённые отношения с основателем и владельцем социальной сети «ToGether». Вы познакомились с ним, когда брали интервью, какое-то время сотрудничали и подумывали о переходе на работу в его пресс-службу, но отношения перешли на другой уровень, и вы остались на прежнем месте, чтобы не смешивать работу и личную жизнь.       — Лайла просветила? — предположил Дориан, зная наверняка, кто в редакции неровно дышит к теме перемен на любовном фронте коллег и кто самостоятельно написал часть его биографии, посчитав свой вариант единственным верным.       — Об отношениях — она. Остальное — собственные наблюдения. Но даже если бы Лайла промолчала, я бы понял, что среди ваших знакомых есть человек с высоким годовым доходом — на зарплату журналиста роскошную «Феррари» себе не позволишь. Тут несколько вариантов. Родители постарались, любовница или любовник, либо таинственный поклонник, но последнее из серии запредельных теорий. Больше подходит для звёзд шоу-бизнеса, спорта или кино. Хотя, если однажды ваша статья утопила кого-то из политических деятелей, то благодарность от его конкурентов могла бы быть и такой... Однако, мне дали подсказку, и я не мог ею не воспользоваться.       — Похвальная осведомлённость.       — Иронизируете? — догадался Йен.       — Да нет. Восхищаюсь.       — Всё-таки иронизируете.       — Банально не понимаю, зачем тебе понадобились подробности моей жизни.       — Это что-то вроде эксперимента, — признался Йен. — Не подумайте, что я действительно безумный фанат, который станет гоняться за вами и отслеживать каждое перемещение в режиме двадцать четыре на семь. Просто хочу стать по-настоящему классным журналистом. Известным, а не одним из миллионов. Наблюдательность и внимательность к деталям, как мне кажется, одни из самых важных качеств для представителей нашей профессии. Или я ошибаюсь?       — Понятия «классный» и «известный» не являются синонимами, — произнёс Дориан. — Ты можешь прославиться скандальными пасквилями, придуманными за две секунды, а, можешь зарабатывать авторитет написанием статей, основанных на информации, полученной из достоверных, проверенных источников. Известность в равной степени может прийти к обоим типам корреспондентов. Первое — проще, второе — надёжнее. На этом всё? Кофе выпит, извинения приняты, противоречия разрешились. Или у тебя ещё какие-нибудь вопросы?       — Не вопросы.       — Что тогда?       — Просьба, — неохотно произнёс Йен. — Это не займёт много времени, и вы можете отказаться, но мне бы очень хотелось, чтобы вы посмотрели кое-что и сказали, чего не хватает.       — Посмотрел на что? — не очень понял Дориан.       Йен принялся теребить молнию на сумке, не произнося ни слова.       Дориан тяжело вздохнул, бросил беглый взгляд на экран смартфона. У него было в запасе полтора часа, и он вполне мог позволить себе потратить их без особой пользы. Хотя... Почему — без? Расставить все точки над нужными буквами, определить границы и избавиться от пристального внимания — дорогого стоило. Он мог отделаться минимальными числами в ценнике.       — Садись, — предложил. — Подброшу тебя до дома. По пути расскажешь, что за просьба, и какого рода помощь требуется от меня.       — Правда? Не шутите?       — Нет.       — Спасибо, мистер Декстер, — просиял Йен, моментально воспользовавшись предложением, пока собеседник не передумал и не отменил недавние слова. — Вы знаете, я не был уверен, что вы согласитесь, но очень-очень надеялся. Честно говоря, пару раз у меня возникала мысль о том, чтобы прислать эти тексты вам на электронную почту, не оставив сопроводительного письма, но...       — Потом тебе сказали, что подобные тексты сразу отправляются в корзину, и с ними никто не берётся работать. Ты передумал.       — Точно.       — Что за тексты?       — Повести и рассказы, — Йен расстегнул сумку и вытащил оттуда ридер. — Детективные. Я понимаю, что вы не работаете с художественными текстами, и с этой просьбой мне следовало бы обратиться к Стюарту, всё-таки книги — его направление, но мне хочется знать именно ваше мнение. Если хотите, я расскажу основную идею и пару глав прочитаю. Или...       — Читай, — разрешил Дориан, разумно рассудив, что с подобным раскладом сэкономит ещё порядочное количество времени.       Йен тихо кашлянул, то ли прочищая горло, то ли пытаясь успокоиться. Посмотрел на Дориана, тут же отвернулся и взялся за любительскую начитку собственного текста. Дориан старался не отвлекаться и слушать внимательно, несмотря на то, что время от времени текст Йена казался ему на редкость нелепой поделкой. В общем-то, не всё было так плохо, но сюжетные ходы он предсказывал задолго до того, как Йен озвучивал следующие эпизоды, и догадки массово подтверждались.       За новаторством Бергстрем не гнался. Определённо.       Его сочинение отличало множество реверансов в сторону классического детектива, переписанного многими вдоль и поперёк, огромный спойлер уже в названии, достаточно предсказуемые герои и безжалостно избитая идея смертных грехов, соответствующих тому или иному персонажу.       Прелюбодеяние, жадность, алчность, зависть...       Не было ни единого персонажа, который вызывал бы по мере развития сюжета симпатию. Тот, кто вершил правосудие, не цеплял. Дориану он представлялся достаточно посредственным, а повествование от его лица шло самое занудное. Даже то, что имели они схожую внешность, не заставило Дориана полюбить Седрика. Первая жертва, вернувшаяся, якобы, через десяток лет после смерти, вовсе не интриговала. Дориан и без того понял, откуда растут ноги у данного явления.       — Близнецы? — спросил, не отрываясь от созерцания дороги.       Йен, до того вдохновенно читавший свою нетленку, резко запнулся. Так, словно налетел на каменную стену или споткнулся посреди абсолютно ровной дороги, не удержался на ногах и приложился лицом об асфальт.       — Да. Как вы это поняли?       — Один из классических приёмов, если в жанрах нет мистики, — пояснил Дориан. — Да и название наталкивает на подобные мысли. Нет, я уловил концепцию о грехах, но первым делом почему-то подумал о семи людях. И их действительно оказалось семь. Наверняка, потом и кто-нибудь из уцелевших героев догадается, что произошло, но, как это бывает в литературе, озарение настигнет его в тот момент, когда ничего нельзя изменить. Вода утекла, песенка спета.       — Догадается, — подтвердил Йен. — В самом конце, когда из четвёрки героев-убийц в живых останется только один.       — И кому выпала честь дойти до конца?       — Итону.       — Убьёт своих противников или?..       — Он выстрелит в Седрика, а потом, когда их окружит полиция, застрелится сам. Седрик выживет, в финале как раз и выяснится, что у Барри был близнец. Ну и то, что троих героев никто не убивал, всё чистая случайность. У Итона поедет крыша на фоне происходящего, он интерпретирует всё на свой лад, вот и решится на месть... Она у него и так поехала, в общем-то.       — Выживут только любовники, — со вздохом произнёс Дориан.       — Всё так ужасно, да?       — Не ужасно. Бывало и хуже. Даже среди изданного. Но, на мой взгляд, достаточно сыро. Здесь многое следовало бы доработать, развить самих персонажей, сделав их объёмнее, сократить количество лиц, от которых идёт повествование, потому что объём небольшой, их много, и это порядком сбивает. Да и с близнецами... Честно, не знаю, как обойти шаблон с ними. Добавить мистику — не менее клишированный ход, потому советовать его не стану. Не добавляй, но смирись с мыслью: многие догадаются в самом начале.       — Все лгут, — многозначительно заметил Йен.       — О чём ты? — слегка растерялся Дориан.       — Об авторах, подтолкнувших меня к сочинительству. Я слышал однажды слова о том, что человек, прочитавший сотню детективов, сам без труда напишет сто первый. Это было чьё-то интервью, но слабо помню, чьё. То ли автора, то ли книгоиздателя. Человек из среды книжного бизнеса, но... Впрочем, не важно. В своё время я прочитал гораздо больше детективов, но, кажется, мне это не очень помогло. Надо бы перечитать ещё несколько раз и освежить воспоминания. Главное — не копировать чужие идеи и ходы. На самом деле, меня, таким, каков я сейчас, сделали и продолжают делать книги, — внезапно разоткровенничался Йен. — Сильнее всего повлиял Джек Лондон и его «Мартин Иден». Мне было десять лет, когда я впервые нашёл у родителей ту книгу. Нашёл и прочитал за пару часов, боясь оторваться хотя бы на мгновение. С тех пор у меня появилась мечта. Я решил, что тоже хочу писать и не просто ради удовольствия. Я хочу прославиться. Ну и стать таким, как Мартин. Много читать, развиваться, постигать то, что казалось сложным, разбираться в этом. Поставить цель и добиться её. Правда, финал его жизни мне не по душе. Я бы предпочёл достичь желаемого и не разочароваться. К тому же, мы с ним руководствуемся разными причинами. Я занимаюсь самообразованием не ради кого-то, а исключительно ради себя.       — Похвальное стремление, и я, наверное, даже рад за тебя, — произнёс Дориан, не ожидавший, что перед ним начнут обнажать душу, рассказывая о своих мотивах; не видевший тому причин, а потому пребывающий ныне в растерянности. — Но всё-таки, что ты собираешься делать с этой повестью? Начнёшь переделывать или оставишь, как есть? Йен выключил ридер и небрежно засунул его обратно в сумку.       Видно было, что разговор о собственном творении не доставляет ему удовольствия.       Больше того — раздражает.       Как будто Дориан прилюдно отчитал его и опозорил, а потом спохватился и решил как-то сгладить острые углы.       — Ничего не собираюсь. Это давняя рукопись, к которой у меня нет трепетных чувств. Просто проба пера, сляпанная на скорую руку в один из скучнейших вечеров, проведённых в студенческом общежитии. У меня в запасе есть ещё одна повесть и около двух десятков рассказов. Они, на мой взгляд, лучше данного творения. Если несостыковки обнаружатся в них, начну переделывать, а это — нет.       — Тогда почему ты не прочитал одно из новых?       — Решил начать с худшего, чтобы на контрасте с ним был виден дальнейший прогресс. На самом деле, я сам знаю, что первые работы очень сырые и во многих моментах провисают. Однако не теряю надежды однажды написать шедевр нового времени, который возглавит списки бестселлеров и станет номером 1 по версии «The New York Times». Сходу такое не сделаешь, но я постараюсь. Может быть, однажды у меня что-то и получится, — Йен потянулся, чтобы расстегнуть ремень безопасности; справившись со своей задачей, снова посмотрел на Дориана и улыбнулся: — Спасибо, что подбросили, мистер Декстер. Удачных выходных вам.       — И тебе, — ответил Дориан.       Оставшись в одиночестве, он поднял глаза, столкнулся взглядом с отражением в зеркале заднего вида, и произнёс, вынося вердикт:       — Ты асоциальный тип, Декстер.       «Но тебе же хорошо? Ты не страдаешь на фоне подобного отношения к жизни?» — вмешался внутренний голос.       «Неплохо. И нет. Не страдаю».       «При таком раскладе стоит ли что-то менять?».       Не стоит. Он сам это прекрасно знал.