#17. Тот, кто не предаёт
18 декабря 2017 г., 12:56
— Поверить не могу! — воскликнула Лайла, отрываясь от созерцания экрана своего смартфона и растерянно глядя сначала на Дориана, потом на Стюарта, а в завершении, когда других кандидатур на поддержание разговора не осталось, вперив взгляд в Йена, прибившегося к их компании. — Нет, нет и ещё раз нет. Этого не может быть. Я отказываюсь в это верить, и если через несколько часов в прессе не появится опровержение, я окончательно приду к заключению, что это — худшая новость дня. Как же так?!
Дориана мало волновали переживания не слишком приятной коллеги, без зазрения совести сплетничавшей о его жизни, а после улыбающейся в лицо и пытавшейся завязать разговор, словно они были закадычными приятелями, разделившими между собой сотни радостей и горестей. Прошедшими сквозь огонь, воду, медные трубы. И через всё остальное, через что приходится проходить ради доказательства силы чувств или же искренности их.
Дориан просто хотел насладиться тишиной курилки, но побыть в одиночестве ему не удалось.
Миссия невыполнима. Правило Декстера.
Вслед за Дорианом сюда нагрянули Стюарт и Йен.
Первый с удивительно сосредоточенным выражением лица пересматривал распечатки, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении уже знакомой Дориану рукописью о близнецах, занимавшихся шантажом и дурацкими розыгрышами, о рыжеволосом авторе детективных историй и его союзнике-любовнике. Видимо, Йен решил не ограничиваться мнением кумира, и показал наработки человеку, напичкавшему себя детективами — за годы работы с ними — под завязку, а потому способному посоветовать немало приёмов, с помощью которых реально превратить сомнительное творение в шедевр. Пока Стюарт читал его повесть, Йен занимался правкой статьи, поставленной в план нового номера.
Их соседство можно было вытерпеть, но когда появилась Лайла, и мужской коллектив разбавило женское присутствие, атмосфера сразу же изменилась, и о тишине пришлось позабыть.
Сначала Лайла старательно изображала занятость, не обращая внимания на присутствующих. Как будто. На самом деле исподтишка за ними присматривала, словно пыталась поймать на обсуждении какого-нибудь постыдного секрета или проработке коварного плана любой направленности.
Она никогда бы не задала вопросов напрямую, предпочитая схватывать всё по верхам и додумывать самостоятельно, приписывая повседневным вещам множество подробностей, хоть безобидных, хоть пикантных, хоть грязных. У неё была богатая фантазия, но работала почему-то не в нужном направлении. Это была одна из основных причин нелюбви сотрудников редакции «Freedom & Justice» к Лайле.
Когда молчание остальных коллег начало её напрягать, Лайла решила завести разговор. Первой жертвой наметила Дориана, к нему же и обратилась.
— О чём можно думать с таким умиротворённым лицом? — поинтересовалась, не понимая, что со стороны вопрос её звучит не слишком тактично и вызывает желание ответить в грубой форме.
Дориан запрокинул голову, глядя сквозь стёкла очков на Лайлу, стоявшую над ним, и ответил:
— Об Англии.
— В самом деле? — спросила она, надеясь услышать миллион и одну подробность из размышлений, связанных с этой страной.
— Конечно.
— Почему именно о ней?
Дориан покрутил один из наушников, улыбнулся мечтательно и пропел несколько строк, старательно подражая исполнителю, чей голос слышал сейчас:
— I just can’t think of England
I can’t see the picture
I’m still running from the fire, the fire.
I just can’t think of England
I can’t see the picture
Aaaahh...
— Да ну тебя, — отмахнулась Лайла, поняв, что над ней подшутили, после чего моментально сориентировалась и попыталась завести разговор со Стюартом, изучавшим драматические перипетия жизни школьников из Йорка, решивших в ночь перед Хэллоуином развлечься и перешедших все существующие границы дозволенного.
Дориан, несколько раз зацепившись взглядом за Стюарта, пришёл к однозначному выводу: интереса рукопись для него не представляет. Более того, рецензент читает через силу. Однако выбирая между общением с Лайлой и графоманскими поползновениями новичка, несомненно, остановится на «Семёрке». И из принципа не бросит чтение до тех пор, пока не будет уверен в том, что Лайла окончательно потеряла к нему интерес, а, значит, больше не пристанет со своими, очень важными вопросами. Разумеется, важными они видятся только ей, а в глазах других это не более чем провальные попытки поговорить с теми, кто однажды стал главным героем в офисных новостях, склёпанных сплетницей на скорую руку. Она не знает, с чего начать, потому говорит первое, что на ум пришло. Ничего хорошего из таких бесед не получается. На редкость нелепая и жалкая штука выходит.
Может, Лайла была из тех людей, что быстро забывают о своих промахах. Может, из тех, кто их вовсе не видит. Может, просто умело притворялась. Может, периодически в ней мелькали черты представителей первого, второго и третьего типа личностей, но после распространения сплетен и шума, ими порождённого, она всерьёз озадачивалась, не понимая, чем спровоцировано отторжение коллег, направленное в её сторону. Она ведь ничего плохого не сделала, лишь поделилась интересным наблюдением. Рано или поздно всё равно все бы узнали. Так почему поздно, а не рано? Чем горячее новость, тем больший отклик она получит. Разве профессиональные журналисты этого не знают? Разве не помнят один из основных принципов, коими стоит руководствоваться в их профессии? Или они активно используют политику двойных стандартов?
Определённый рационализм в её умозаключениях наблюдался. Несомненно. Неоспоримо. Дориан признавал. Да, он живёт по двойным стандартам. Да, он готов перетрясти на страницах издания чужое грязное бельё, но своё предпочитает держать подальше от посторонних глаз. Ему не нужна дешёвая популярность, заработанная на рассказах о личной жизни. Он не один из членов семейки Кардашьян, выставляющей жизнь напоказ и делающей на демонстрации своих будней деньги. Он предпочитает приватный режим.
Единомышленников в редакции у Дориана было явно больше, чем у Лайлы. С поправкой на то, что большинство их с интересом слушали сплетни о других и подключались к активному обсуждению, а он старался держаться особняком. По этой причине и заработал имидж самовлюблённого, заносчивого человека, незаслуженно ставящего себя выше других. Одни видели основной причиной его самовлюблённости популярность статей, опубликованных на страницах издания, другие — пресловутые отношения с Бауэром.
Заговаривать напрямую с Йеном Лайла не торопилась.
На время изобразила занятость и принялась перелистывать статьи в ленте, а третий заход начала только теперь, сделав громкое заявление о худшей новости дня.
В отличие от Стюарта и Дориана, продемонстрировавших нежелание общаться, Йен продолжал во все поля эксплуатировать амплуа милашки, готового прийти на помощь каждому, побыть жилеткой, психологом, непрофессиональным доктором, способным посоветовать лучшее лекарство от головной боли, кашля или аллергии. Обсудить новости, потрясающие до глубины души некоторых девушек, он тоже не отказывался, потому оторвался от экрана планшета и посмотрел обеспокоенно на Лайлу.
— Случилось что-то серьёзное? — спросил обеспокоенно.
Лайла тут же просияла.
У неё появился слушатель.
У неё появился собеседник.
Йен Бергстрем поистине замечательный мальчик. Побольше бы таких.
Она была на несколько лет старше Йена, но, кажется, имела на него вполне определённые виды, считая, что разница в возрасте не имеет значения. Такая, как у них, и, правда, не имела. В конечном итоге, знавали история и случаи с большим разрывом возраста в пользу женщины. Один случай родом из Франции чего стоил.
Дориан не брался судить, насколько оправдано данное предположение, но Элинор однажды высказала мнение о желании Лайлы закрутить роман хоть с кем-нибудь в редакции.
— Это её давняя мечта, насколько я помню, — сказала Эл, потягивая безалкогольный, дико полезный и такой же дико противный коктейль из сельдерея и моркови. — Подозреваю, обломав зубы на мальчишке, она рискнёт соблазнить Корвена, раз уж он теперь свободен от брачных уз и готов к новым отношениям. Возможно, преуспеет в этом деле. Ну, или мальчишка всё-таки польстится на нашу королеву жареных фактов, и тогда Корвена Лайла не тронет. Кто знает?
Дориану нечего было ответить. Он не придавал значения чужой жизни, взамен хотел, чтобы и его оставили в покое. Тема заглохла сама собой.
А сейчас высказывание Элинор само собой вспыхнуло в памяти, заставив иначе посмотреть на стандартную, казалось бы, ситуацию.
Вряд ли Лайла могла вычитать в новостях что-то, по-настоящему серьёзное. Скорее, то были события важные лично для неё. Краем глаза Дориан заметил, что пролистывала девушка ленту развлекательных новостей.
Блёстки шоу-бизнеса, битва за хиты, громкие премьеры сезона, красивые наряды, счастливые лица, восхитительные обложки, когда речь заходит о внешней стороне.
Измотанная и разорванная в клочья психика, алкоголь и наркотики, как способ снять напряжение, бесконечные визиты к психоаналитикам, таблетки-антидепрессанты в качестве аперитива, первого, второго и десерта, нервные срывы и борьба за популярность в рамках невероятной конкуренции, растущей с каждым годом всё сильнее. Когда сотни и тысячи юных, смазливых и целеустремлённых пытаются пролезть на сцену всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Иногда им и талант не нужен, достаточно лишь освоить технику глубокой глотки и отправиться на покорение музыкального Олимпа.
Вообще-то Дориана мало интересовали пути и методы моментального попадания в шоу-бизнес, но сейчас, когда поблизости маячила Лайла, потрясающая телефоном и рассуждающая о худших новостях дня, внезапно нахлынули воспоминания о собственной статье.
Blood stains Blonde.
Три года назад ему довелось заниматься расследованием смерти актрисы популярного мюзикла. Этот случай привлёк немалое количество внимания, но вовсе не потому, что актриса была всенародно любима. В большей степени потому, что смерти её предшествовало не меньшее количество скандалов. Продюсер, бросивший семью ради молоденькой красотки. Покушение на дочь продюсера, спланированное и собственноручно претворённое в жизнь той самой красоткой. Скандал с участием сына продюсера и его любовная драма со вторым актёром, раскрытая на всех каналах и промелькнувшая во многих газетах.
Мюзикл был успешен и с первым составом актёром, и со вторым. Он шёл на Бродвее третий год подряд, по-прежнему собирал полные залы и вряд ли планировал в ближайшее время отправиться в дальний пыльный ящик, преданный забвению и стремительно позабытый некогда верными поклонниками. Но именно первый состав был скандален настолько, что грязь лезла отовсюду, и не было ей ни конца, ни края.
Злопыхатели не упускали возможности написать об ударе по репутации, выдвигали теории, касавшиеся судьбы постановки и непосредственных участников скандальных событий, некоторые издания в первый же день, после появления сообщения о смерти актрисы, принялись бросаться обвинениями в адрес семьи, стоявшей у руля и спонсировавшей мюзикл. Их мнения разделились. Часть заявляла, что всё это — дело рук обманутой жены, вторая поддерживала теорию с убийством, но в убийцы записывала то дочь, то сына, то отца из продюсерского клана.
На самом деле не было никакого криминала. Смерть актрисы, нелепая от начала и до конца, стала результатом передозировки таблетками, принятыми ради устрашения любовника, собиравшего вещи и вновь решившего вернуться к знакомому очагу. Любовник, наплевав на угрозы, ушёл, девушка, не дождавшись помощи, умерла, последний скандал полыхнул и угас, а компания, много лет попадающая то в одни, то в другие передряги, окончательно перешла под руководство старшей дочери, и вроде как постепенно отбелила репутацию. Усилий пришлось приложить немало, но результат действительно впечатлял. Полтора года назад над ними снова нависла тень, но, как показала практика, корабль этот знал свой курс, не сбивался с него и продолжал двигаться вперёд, успешно справляясь со всеми проблемами.
Дориану доводилось пересекаться с Челси Эган.
Говоря откровенно, он был одним из немногих журналистов, допущенных к телу царственной особы от мира развлекательного бизнеса.
Одним из немногих, с кем разговаривали дольше десяти секунд и не ограничились навязшим на зубах ответом об отсутствии комментариев.
Одним из немногих, на кого не натравили враждебно настроенных охранников, готовых отправить излишне навязчивых корреспондентов в отпуск на больничной койке.
Челси позвонила ему сама, узнав, что в новом номере планируется статья о смерти мисс Флеминг, предложила встретиться и поделилась подробностями произошедшего. Говорила она сдержанно, немного отстранённо, но при этом подчёркнуто вежливо, смотрела в окно и рассказывала о трудностях, с которыми ей пришлось столкнуться во время подготовки к выходу мюзикла на большую сцену, сколько неприятностей возникало то в технической части, то с человеческим фактором.
— Так или иначе, но этот мюзикл — моё детище, — произнесла Челси. — И я не хочу, чтобы о нём ходили непроверенные слухи-факты, коих и без того полно, что в сети, что на страницах газет. Нашу компанию пытаются уничтожить, поняв, что в правящей верхушке наметился раскол. Ромео вместе со своей принцессой свалил в тридесятое королевство, а я пытаюсь разгрести завалы в одиночестве, сражаясь с теми, кто обвиняет меня и моего брата в смерти Примроуз. С теми, кто говорит, что после смены руководства компании придёт конец, с теми, кто заявляет, что новый состав мюзикла провалится, и мы понесём гигантские убытки. Не скажу, что мне просто, но я никому и никогда не позволю утопить «Эган Медиа». Я буду сражаться до последнего. Мы — я и мои работники — пережили скандалы, связанные с именем Джулиана Ормонта, скандалы, спровоцированные моим братом и его окружением, переступили через мистические исчезновения и появления Энтони Уэбба. Мы переживём и это. Нет в мире ничего такого, что невозможно было бы исправить. Кроме смерти, само собой.
Дориан смотрел на свою собеседницу, внешне напоминавшую ему ожившую героиню мультсериала, что родом из детства, слушал её откровения и ловил себя на не самой подходящей, но достаточно актуальной мысли: «Как славно, что Кайла когда-то отказалась от мыслей о певческой карьере и не стала частью этого дерьма».
Правда, тут же напоминал себе о том, что менее денежное, но относительно спокойное дело жизни не стало гарантом безопасности и не спасло её от смерти. Которую, как верно заметила Челси, исправить невозможно.
Он не сомневался, что Челси Эган сумеет удержать компанию на должном уровне, и артисты, связанные контрактным соглашением с этим лейблом, неоднократно появятся на экранах, получат немало музыкальных наград и принесут своей хозяйке достойную прибыль. И это, наверное, было достойно уважения. Однако Дориан думал больше об изнанке шоу-бизнеса и переломанных судьбах, на которых построена развлекательная индустрия.
— Один из солистов группы «Black & White» заявил об уходе из группы и завершении музыкальной карьеры, — упавшим голосом сообщила Лайла. — Они недавно выпустили новый альбом, а в следующем месяце должен был начаться мировой тур. Билеты уже поступили в продажу, и я забронировала себе несколько, в разных городах. А теперь… Что теперь делать? Теперь они обязательно отменят тур, а потом и вовсе объявят о распаде. Почему все мои любимые группы переживают кризис? Почему?..
— Посмотри на это позитивно, — посоветовал Стюарт. — Тебе не придётся тратиться на билеты. Сплошная экономия.
— Или придётся, — протянул Дориан, — потому что второй солист остался, и он отобьёт все деньги, в него вложенные. Эта группа ведь находится под крылом «EMG Records», не так ли?
— Да, — подтвердила Лайла.
— «EMG Records»? — переспросил Йен, нахмурившись.
— Лейбл, принадлежащий «Эган Медиа-групп», — пояснил Дориан, вытаскивая наушники теперь уже из обоих ушей. — Они занимаются разнообразными медийными проектами, в том числе телевизионными программами и мюзиклами, а конкретно это подразделение сосредоточено на музыкальном направлении.
— Если это действительно они, беспокоиться тебе не о чем, — бросил Стюарт, не отрываясь от чтения. — У них в запасе месяц времени, они успеют придумать и реализовать план по спасению своих денег. Либо, как сказал Дориан, весь тур откатает один солист, а за второго попоёт фонограмма, либо найдут временного на замену, либо постоянного, желающего примазаться к имеющейся славе и заработать немного на таланте. Так часто бывает. Приглашённые вокалисты спасают ситуацию. Заплати им, и убытки в разы меньше, чем при отмене концертов. Любители одного вокалиста, конечно, сдадут билеты, но вряд ли это будет массовый отток средств. Платить неустойку — не в стиле этой компании, и не из таких передряг они выбирались в разные периоды времени. Они, скорее, до смерти загоняют своих подопечных, чем понесут убытки.
— Говоришь с такой уверенностью, будто знаешь наверняка, что и как там происходило, — нахмурилась Лайла.
— Это все знают, — отпарировал Стюарт. — Но, конечно, я разбираюсь в жизни твоих кумиров меньше, чем ты в том, что Элли искала у меня в штанах. Мы с ней ведь такие идиоты, не нашли места лучше, чем рабочий кабинет, в котором двери постоянно находятся нараспашку. Знаешь ли, милая, это был самый охуительный оральный секс в моей жизни. Такой замечательный, что я не помню ничего. Зато помнишь ты, ничего не видевшая и подслушавшая наш разговор через слово, а то и через два.
— Я извинилась за тот случай и...
— Неделю скандальной популярности в стенах родной редакции твои извинения ни для меня, ни для Элинор не перечеркнули, — огрызнулся Стюарт. — Потому не затыкай мне рот, если не хочешь узнать всё, что я, на самом деле, думаю о тебе, твоих увлечениях и худших новостях дня. По-настоящему, худших, а не надуманных.
Он резко отодвинул стул и удалился, прихватив недочитанную рукопись.
Лайла смотрела вслед коллеге с изумлением.
Дориан прикрыл глаза и покачал головой.
Девушка действительно не понимала, чем заслужила подобное отношение, по каким причинам попала в немилость.
— Ненавижу шоу-бизнес, — произнёс Йен, разрушая наступившую после ухода Стюарта тишину и с ожесточением сминая пластиковый стаканчик. — Во всех его проявлениях. Хоть в высшем, хоть в низшем эшелоне — сплошная грязь, которую прикрывают деньгами и верят в собственную безнаказанность. Я не большой почитатель их творчества, и о группе знаю больше по статьям скандального характера, но, когда речь заходит о дальнейшей туровой деятельности, я солидарен с другими высказавшимися коллегами. Билеты твои не пропадут. Шоу должно продолжаться, и оно обязательно продолжится, даже если для этого придётся перешагнуть через одного человека. Или через десяток. Для шоу-бизнеса число не имеет значения. Пока ты связан контрактом со своей компанией, ты будешь пахать на неё до посинения. Из тебя выжмут всё, а, когда ты сломаешься, не помогут — вышвырнут на помойку, подобрав на замену кучку других идиотов, грезящих о славе и готовых ради неё на любые жертвы.
— Но это хорошая компания, — слабо запротестовала Лайла, не ожидавшая, что разговор выльется в иное направление, а оттого изрядно растерявшаяся.
— Что в ней такого хорошего?
— Не припоминаю крупных скандалов, в которых бы они фигурировали.
— Да неужели? Ещё скажи, что в этой компании сплошь замечательные люди. Говоришь, не было крупных скандалов? То, что ты не помнишь, не означает, что этого не было. Не далее, как полтора года назад один из твоих любимчиков, Джулиан Синклер, кажется, попался на употреблении кокаина, и известный бренд, до того сделавший его своим лицом, сразу расторг соглашение, заявив, что это недоразумение, и они бы никогда. Но все ведь понимали, что дело в промахе Синклера. Не потеряй он этот злополучный пакетик с белым порошком на виду у поклонников и журналистов, не было бы сорванной рекламной кампании и расторгнутых контрактов. Конечно, это был не кокаин, а сахарная пудра. В свободное от туровой и студийной деятельности время Синклер печёт тортики. Или у него своя прачечная, и он тестировал новые виды порошка? Меньше грязи, меньше пятен. Так?
— Но Нил ведь не такой. Локхарт никогда не светился в скандалах. Однако группу покинул именно он, а не Джулиан.
— И что это должно мне доказать?
— Кроме той истории... — начала Лайла, но её снова перебили.
— Уэбб, Флеминг, Аркетт, Ормонт, Эган-младший, — без запинки перечислил Дориан, загибая пальцы. — Ладно, первого можно вычеркнуть, он не слишком вписывается в их ряд, к его перфомансам компания никакого отношения не имеет, но остальные — очень даже. А теперь снова твоя обожаемая группка. У «Эган Медиа» всего лишь случился небольшой перерыв, и всё началось сначала. Понятия не имею, кто там прав, а кто виноват, потому не стану осуждать и оправдывать, но, подозреваю, косяки имеются с обеих сторон. Просто так ты не станешь заканчивать успешную карьеру, а у них она была более чем успешной. Я не поклонник «Чёрно-белых», но слышал о них постоянно. И об альбоме, и о готовящемся турне. Возможно, я бы взялся за это дело и попытался отыскать истинную причину распада группы, но только в том случае, если кого-то из музыкантов найдут мёртвым. Всё остальное не в моей компетенции, журналисты из светской хроники справятся с разбором полётов лучше меня. Хотя, случись это с Синклером, я не удивлюсь. Историю той же Эми Уайнхаус многие помнят. Талантливая женщина и так рано ушла из жизни. В её случае, напомню, не обошлось без запрещённой химии.
— У него нет зависимости. Это единичный случай, — упрямо произнесла Лайла. — Он прошёл курс реабилитации на всякий случай. И сейчас...
— Правда? Рад за него, — бросил Дориан. — Тогда удивлюсь, пожалуй.
— С тех пор, как «Эган Медиа» перешли к Челси, скандалов стало на порядок меньше. Думаю, отношение к подопечным тоже изменилось.
— Не смеши. То, что во главе компании стоит женщина, не даёт гарантии, что в стенах «Эган Медиа» не играют роли привычные законы шоу-бизнеса. Вряд ли Челси домогается своих подопечных, как тот же Харви Вайнштейн, предлагая оказать ей сексуальные услуги в обмен на запись альбома и раскрутку, но и друзьями артистов она не считает. Они делают для неё деньги. Как только перестанут, она, в свою очередь, перестанет поддерживать их. Не питай иллюзий. Они не семья. У них исключительно товарно-денежные отношения.
— И если ты против такого положения вещей, однажды тебя действительно могут найти мёртвым, — произнёс Йен. — Выдадут это за самоубийство, за передозировку наркотиков или алкоголя, припишут какую-нибудь давнюю болезнь, о которой раньше никто не заикался, расскажут о мерзком характере и склонности к саморазрушению. Они тебя спасали, а ты самостоятельно сгубил себя, потому что ничтожество без силы воли. И противостоять своим порокам не можешь. Да, так они и сделают. Просто потому, что могут. Как только раскроешь рот, от тебя избавятся.
Дориан внимательно посмотрел на Бергстрема.
Вообще-то ожидаемо — услышать от него поучительную лекцию. Йен не был бы собой, если бы не поделился с окружающими развёрнутым мнением, касающимся темы обсуждения. Скорее пол разошёлся бы под ногами, превратившись в глубокую яму, чем Йен промолчал.
Впрочем, было в его сегодняшней речи что-то иное, непривычное.
На подсознательном уровне Дориан чувствовал: здесь не обошлось без личных впечатлений.
Представить Йена на сцене получалось с натяжкой, потому вариант с собственными неудачами в шоу-бизнесе Дориан отметал сразу, как вариант. Йен не походил на мечтателя, грезящего получением многочисленных музыкальных премий, выступлениями перед стадионами, забитыми до отказа и скандирующими его имя. Он любил находиться в центре внимания, но реализовать себя жаждал на писательском поприще.
Шоу-бизнес был не его стихией.
Однако у Йена могли быть наивные сёстры, братья, кузины, грезившие славой, лёгкими деньгами и толпами поклонников. Как раз они имели все шансы не только предаваться мечтам, а попытаться себя реализовать на выбранном поприще, столкнуться с грязной изнанкой и сотню раз пожалеть о принятом решении.
Йен перехватил пристальный взгляд, направленный в его сторону, и не стал отворачиваться, ответив взглядом не менее внимательным, цепким.
Можно было задать вопрос прямо сейчас, но Дориан сдержался — чувство такта дало о себе знать.
Лайла не упустила бы возможности снова распустить слухи, выбрав в качестве героя дня нового сотрудника.
Всё равно Дориан не сомневался, что вскоре узнает правду.
У него были веские причины, чтобы думать об Англии.
Хотя бы потому, что он вернулся оттуда буквально на днях. На сей раз, редакция ему перелёт не оплачивала. Инициатива целиком и полностью принадлежала Лэнсу, которого в Лондон звали дела.
Дориан полетел за компанию. Правда, теперь прихватил с собой ноутбук и мог спокойно работать, постоянно поддерживая связь с нужными людьми, а не так, как было в случае с поездкой в Остин или швейцарским вояжем.
Работа в редакции «Freedom & Justice» предоставляла соискателям гибкий график ещё давным-давно, когда Дориан только устраивался туда. И, надо заметить, привязанным к месту Дориана не держали никогда, но с появлением в его жизни Лэнса обещанный график стал не то, что гибким, а очень-очень гибким, переплюнув по пластичности лучших гимнасток и балерин. Фактически, этот самый график полностью прогнулся под расписание Лэнса Бауэра. Продолжал прогибаться всё сильнее, перестраиваясь и корректируясь, обещая в дальнейшем, если и разниться, то совсем чуть-чуть.
Не приняв предложение о работе в пресс-службе социальной сети, Дориан теперь всё равно, так или иначе, был причастен к её функционированию и управлению. Осведомлён обо всех возникающих проблемах. Он замечал и момент их возникновения, и момент решения. Активного участия не принимал, не вмешивался, советы не раздавал, но наблюдал, заняв самую подходящую для себя позицию. Ему было интересно, и, по мере возможности, он пытался постичь эту науку.
В Лондоне состоялась международная конференция, посвящённая информационным технологиям. Основными участниками — и благодарными слушателями — были молодые специалисты, желавшие работать в данной сфере и пришедшие послушать опытных коллег.
В расписании Лэнса стояло несколько выступлений и тренингов. Дориан побывал на трёх из пяти. На четвёртый день вместо конференции отправился на собственноручно организованную экскурсию по городу. Он взял машину напрокат и почти целый день провёл за рулём.
Не было каких-то особых мест, которые он хотел бы посетить до дрожи, потому получилась по-настоящему бесцельная поездка.
После Нью-Йорка Лондон показался ему серым и сонным. Слишком сонным, почти медлительным.
Удивительное дело. В венах Дориана текла кровь шотландцев, но он никогда не чувствовал себя хоть сколько-нибудь причастным к истории Британии, а теперь, оказавшись здесь и задержавшись на несколько дней, осознал это особенно ярко. Как при схожих условиях Лэнс умудрялся испытывать тягу к корням? Неизвестно. Ответа у Дориана не было, напрямую он не спрашивал, оставив не слишком важный, пусть и любопытный вопрос риторическим.
В Лондоне они с Лэнсом не стали заселяться в отель, остановившись в квартире Фриды. Старшая Бауэр, как ранее заметил Лэнс, наведывалась в этот город гораздо чаще и сочла покупку недвижимости не такой уж напрасной тратой денег.
Проявление повышенного интереса к обстановке в присутствии Лэнса Дориан посчитал проявлением дурного тона, потому лишь окинул комнаты беглым взглядом и перестал обращать внимание на детали, определив время для более близкого знакомства с ними.
Оставшись в одиночестве на пятый день, Дориан сосредоточился как раз на мелочах, стараясь через них лучше понять и прочувствовать людей, с которыми проводил немалую часть времени, но, по-прежнему, не мог переступить через психологический барьер и полностью довериться Лэнсу.
Он сам не до конца понимал, что ищет. Что надеется обнаружить. Потому поиски его больше всего подходили как раз под определение «бесцельных». Успеха Дориан не достиг. Квартира была чиста, будто лист бумаги. Просто минимум мебели. Просто четыре стены, в которых можно переночевать, чтобы утром отправиться по делам, а вечером найти место для отдыха.
Единственное, что привлекало внимание — большая библиотека. Полки, уставленные книгами от пола до потолка. Многообразие имён и жанров, начиная от жвачки для мозга, заканчивая собраниями сочинений античных философов. Видимо, чтение было самым востребованным развлечением хозяйки во время очередного приезда. Ах, да, ещё фортепиано, стоявшее в центральной зале и притягивающее к себе повышенное внимание.
Лэнс сказал, что из них двоих музицировать любит как раз Фрида, у него таланта не обнаружилось. Если и были задатки, то их благополучно похоронили, посчитав, что музыка — не слишком подходящее занятие для мужчины, а, значит, и учить его этому не обязательно.
Более того, противопоказано.
В ванной доводилось бывать прежде, она из списка мест обязательных к посещению выпадала. Кухня, само собой, тоже.
Дориан заглянул в гардеробную, но, естественно, ничего интересного там не нашёл. Платья и костюмы, обувь, косметика и духи Фриды не представляли для него интереса. Перешерстив содержимое полок, он удостоверился в том, что платья у Фриды не выше колена, шорты отсутствуют, как класс. Судя по всему, она старательно скрывала колени, и это открытие служило подтверждением слов Лэнса о наказании стеклом. При случае Дориан собирался обратить внимание и, может быть, если хватит смелости, спросить у Фриды: правда это или нет.
Он постоял на пороге гардероба ещё немного и вышел. Прислонился спиной к двери, закрыл глаза и шумно выдохнул. Он чувствовал себя горе-шпионом, заброшенным на задание, но потерявшим необходимые ориентировки, потому находящимся в самом глухом тупике и не имевшим надежды на спасение.
Когда разочарование бездарным собой схлынуло, Дориана вдруг осенило. Во рту моментально пересохло, а на виске мелко и часто задрожала жилка.
Он ничего, совсем ничего не знал об этой квартире.
Лэнс не говорил ему, но здесь вполне могли быть установлены камеры слежения, а сама совместная поездка оказаться проверкой, тестом на доверие. Лэнс, покончив с делами, мог наблюдать за ним, зная о каждом необдуманном поступке и начиная сомневаться — не без оснований — в правдивости сказанных слов.
С другой стороны, камер с той же вероятностью могло не быть, и все возникшие подозрения сразу превращались в страшную нелепицу, придуманную не на шутку разыгравшимся подсознанием.
Не то чтобы Дориан постоянно ожидал подлости и удара исподтишка.
Нет. Он не ждал.
Напоминал в разговорах с самим собой о контракте, о многочисленных нюансах, проявившихся за время знакомства и опровергших теорию о чудовищах, желающих поломать ему жизнь до самого конца, тем самым исполнив обещание призрачного Ричарда.
Доверять им, однако, не спешил.
Дориан старался постепенно изменить своё отношение к семье Бауэр. Действительно старался. Не только на словах. Но сказать, что они с Лэнсом стали единой командой и теперь во всём, всегда, будут выступать единым фронтом, тоже не получалось.
Потому что они не стали.
Обратное заявление было лживым от начала и до конца.
После обыска квартиры Дориану стало противно и... душно.
Да. Душно. Или удушливо. Эти слова подходили для характеристики его ситуации идеально.
Он начал задыхаться в четырёх стенах, взрастив комплекс вины не на пустом месте, а вполне обоснованно. Стены сжимались вокруг него плотным кольцом, давили и обещали размазать между собой, подобно тонкому слою арахисового масла.
Он сбежал.
Позорно сбежал, оставив телефон в квартире. Выскочил оттуда и, потратив несколько минут — дрожали руки, иначе хватило бы и секунд — на возню с замками, шагнул в лифт.
Проверка или нет?
Мог Лэнс поставить на нём эксперимент или воздержался от необдуманных поступков, способных принести разочарование в новом вроде как союзнике и доказать, что с такими союзниками никаких врагов не нужно. Приближённые самостоятельно всё развалят, если дать им волю.
На улице его потихоньку отпустило.
Дориан, прогуливаясь в одиночестве, думал об истории с пистолетом. О своих словах, обещавших, что он теперь всегда будет находиться на стороне Лэнса. Поддержит и не предаст, узнав о промахах, способных, если сделать их достоянием общественности, испортить репутацию, а то и вовсе уничтожить её.
Когда он говорил об этом, сомнений в правдивости не было.
Спустя две недели после того признания, он начал копаться в себе сильнее прежнего, анализировать слова и поступки, искать оплошности и находить.
Временами на него накатывало что-то такое, не совсем ему понятное, болезненно-ломкое, выворачивающее наизнанку, заставлявшее гадать, не совершает ли он одну за другой ошибки, привязываясь к Бауэру, позволяя ему не насильно вторгаться в свою жизнь, а добровольно его туда пропуская. А если всё-таки совершает, не слишком ли высокой окажется в итоге цена?
Может, следовало оставить всё, как есть?
Каждый раз закрывать глаза и думать, будто это происходит не с ним, выдыхать в момент оргазма не имя любовника, а слова о собственной ненависти, продолжая верить в их правдивость, не допускать ни единой мысли о возможных переменах. Так было бы проще и намного спокойнее, но он не искал лёгких путей и уже успел свернуть с выбранной дороги.
Он пытался переключиться на размышления о письме, полученном от Джейка Хайсмита. В конце концов, сколько можно было тянуть с этим? Несколько месяцев подряд они безуспешно занимались одним делом, в котором до сих пор не появилось ни одного подозреваемого. Следовало вывести хоть какую-то теорию и попробовать её отработать, а не ждать у моря погоды, как они делали сейчас. Как назло, дельные мысли окончательно вылетели из головы, а оставшиеся подталкивали к обдумыванию ситуации с Лэнсом, но никак не с неуловимой мадам «Я отрежу твой член и запихну его тебе в глотку».
Дориан всё-таки заставил себя перекинуться на неё.
Зашагал медленнее, нежели прежде. Покусал щёку изнутри.
Убийца не оставляла следов, идеально вылизывая место преступления. Работала чисто, что называется, и уверенно. Многие преступники горели как раз на мелочах, промахах, совершённых на нервах. Эта девушка отличалась повышенным хладнокровием, и промахи ей не грозили.
Она снимала мужчин в разных клубах, ехала к ним домой, подсыпала в напитки специальный официально запрещённый — но когда это останавливало преступников? — препарат, а потом, когда они оказывались полностью в её власти, душила галстуком, устраивала акт оскопления и уходила. Три убийства, совершённые по одинаковому сценарию, не просто намекали, а открытым текстом говорили, что это серия в чистом виде.
Проблема заключалась в том, что ни единой зацепки ни полиция, ни Дориан так и не отыскали. Все варианты, выдвинутые на рассмотрение, разбивались в пух и прах, а когда речь заходила о подозреваемых, показания свидетелей неизменно разнились. Первый убитый ушёл из клуба с блондинкой, второго подцепила брюнетка, а третьего повело от рыжей красавицы.
Девушка, несомненно, была одна.
Многообразие линз и париков значительно облегчало ей задачу, и она пользовалась благами цивилизации.
Судя по неутешительному сообщению, полученному от Хайсмита, ей предстояло пользоваться этими благами ещё долгое время, попутно прикончив ни одного и ни двух, а добрый десяток любителей секса на одну ночь. Может, больше. Или меньше, если удача от неё однажды отвернётся, и она ошибётся.
Алгоритм выбора жертв никак не выводился.
Все мужчины, с которыми девушка знакомилась, не имели ничего общего. Они не были знакомы между собой, работали в разных сферах, посещали разные места отдыха. Первой жертвой стал активно практикующий юрист, второй — телохранитель, а третьей — официант, решивший в свободное от работы время пропустить стаканчик в компании красивой девушки.
Кто станет четвёртым в кровавом списке, и появится ли вообще, знала лишь сама преступница.
Никто, кроме неё.
На город опускалась темнота, зажигались многочисленные фонари, недвусмысленно намекая, что пора возвращаться домой. Наверняка конференция Лэнса давным-давно завершилась, он приехал домой и обнаружил пропажу, не взявшую с собой ничего из вещей, за исключением дебетовой карты. Телефон, ноутбук, одежда, ключи от машины — всё это осталось в квартире. Не было там только Дориана, мучимого размышлениями о возможной слежке, о скрытых камерах, собственном предательстве и, в качестве обманного манёвра для своего перегруженного мозга, девушками-убийцами, мечтавшими искоренить род мужской за какие-то провинности.
С мотивом всё обстояло немного проще. Процесс оскопления, неизменно проводимый убийцей, наталкивал на мысли о возможном трагическом событии прошлого. Вполне возможно, её изнасиловали, и теперь она решила отомстить. Второй аргумент в пользу этой теории был притянут за уши, но тоже рассматривался в качестве одного из возможных. В напитки своим жертвам девушка подливала тот же препарат, который обычно использовали насильники. Она использовала их оружие и, тем самым, мстила. Логичнее было попытаться найти непосредственно человека, разрушившего ей жизнь, но...
Чужая жизнь была потёмками, а психика тем более. Мотивы зачастую прорисовывались людьми, ведущими следствие, лишь в общих чертах. Знать, чем руководствовались в своих поступках на тот или иной момент жизни, могли со стопроцентной достоверностью только сами преступники.
Дориан притормозил, огляделся вокруг и, заприметив лавочку, пошёл туда. Сел, раскинув руки, запрокинул голову и посмотрел на сумеречное небо.
Его качало, будто в шторм на корабле. Будто маятник. Из стороны в сторону. Сегодня в одну, завтра в другую.
Не будь у него на руках официального заключения специалистов, гласящего, что психика находится в полном порядке, он начал бы подозревать у себя симптомы расщепления личности. Открытое столкновение с Ричардом наложило внушительный отпечаток на восприятие реальности, но не переломило окончательно. Дориан оказался сильнее, не съехал с катушек, не потерял связь с миром, окончательно замкнувшись в себе и погружаясь в сумасшествие семимильными шагами. Если тогда он сумел выдержать испытание и более-менее справился с переживаниями, почему сейчас не мог разобраться, делая один шаг вперёд и сотню назад, разрушая своими руками всё, что построил с таким трудом? Ситуация ведь была не в пример проще... Наверное.
За эти бесконечные метания он начинал себя ненавидеть.
Посмеивался над собственными чрезмерно категоричными заявлениями о сформировавшемся характере и мировоззрении, не поддающихся корректировке в силу того, что уже поздно менять. Эффект от вмешательства ожидается нулевой.
— Ты своими поисками компромата за спиной у Бауэра и крысиной тактикой тоже совершаешь преступление, — заметил назидательным тоном.
Ты не оправдываешь оказанное доверие.
Раньше тебя это не волновало. Ты бы гордился собой и плевал на факт наличия камер. Ты бы не сбежал из дома и не скитался по улицам, словно неприкаянный. Ты бы принялся искать их, перевернул квартиру вверх дном. Начал кривляться, обнаружив, и рассказал всё, что думаешь о подобных вариантах проверки человека, которого вроде как любишь.
Лэнс ведь говорил, что любит.
Прозвучало скомкано, но тем не менее.
Теперь тебя грызёт изнутри осознание совершённого промаха.
Почему? Почему оно причиняет тебе моральный дискомфорт?
Если грызёт, зачем ты это делаешь?
Очередное озарение настигло внезапно, но мигом сняло все существующие вопросы. Дело было не столько в Лэнсе, сколько в его предшественнике. Тот тоже старался быть хорошим. Играл отменно, заботой окружал, а потом решил прикончить. Что мешало Лэнсу повторить тот же путь?
Ничего.
Абсолютно ничего ему не мешало.
Дориан желал гарантий, что всё сложится лучше, чем тогда, и ситуация с Мэдом не получит в его жизни повторное воплощение.
Отчаянно желал. А их, увы, не существовало.
Он возвращался обратно, нагружённый коробками, коробочками и многочисленными упаковками из «Макдональдса». Он сомневался, что Бауэру по душе такая еда, и тот не выбросит её в мусорный бак при первой же возможности, но всё равно зачем-то накупил всего-всего. И теперь брёл по ярко освещённым улицам, стараясь максимально замедлить шаг, чтобы не вернуться обратно слишком быстро.
Мысли о камерах, проверке, которую он не прошёл, и грядущих расспросах — всё параноидальное, чем он успел напичкать себя за этот день, по-прежнему не давало покоя. Он практически наяву видел картину, в которой он, оказавшись в квартире, снимает обувь, слышит шаги и, подняв глаза, натыкается взглядом на Лэнса. Видно, что Лэнс в бешенстве, но отлично себя контролирует. В мгновение ока оказавшись рядом, он упирается ладонью в дверь из красного дерева, не позволяет прийти в себя, сразу начинает задавать вопросы, один другого провокационнее.
Чем ты сегодня занимался, пока меня не было? Куда сбежал потом? Почему сбежал? Что ты искал в недрах гардеробной Фриды? Неужели забыл, что все твои вещи лежат в дорожной сумке, и там тебе делать нечего? Или, может, снова захотел поиграть в нежную девочку и искал шмотки для перевоплощения? Ни за что не поверю, учитывая наш прошлый опыт и твоё негодование от необходимости переодевания.
Разумеется, Лэнс не поверит. И правильно сделает.
Его вообще обмануть сложно, лучше лишний раз не пренебрегать правилами безопасности и соблюдать установленный порядок.
Знакомый дом показался впереди, и Дориан вздохнул тяжело, сильнее перехватывая пакет с фаст-фудом, чтобы ненароком не уронить.
Дориан не ожидал, что вернётся так скоро, и всё-таки... вернулся. По правде говоря, даже вернувшись рано утром, а то и на следующий день, непосредственно перед выездом в аэропорт, он продолжал бы считать, что поспешил — можно было задержаться подольше. Он сам себе придумал мрачный сценарий, сам неоднократно его отыграл по ролям, сам посчитал единственным верным вариантом, и сам же теперь боялся уловить знакомые фрагменты в реальности.
Дориан снова тянул время. Пренебрегая лифтом, он поднимался по лестнице, отсчитывая шаги, отделяющие его от нужного этажа и нужной квартиры.
Домик из папье-маше, лестница без перил, поднимаясь по которой, думаешь лишь о том, как не упасть. Дребезжащий холодильник, включённый на полную мощность, в котором постоянно киснет молоко, а сыр покрывается совсем не благородной плесенью, дверная ручка, остающаяся в ладони, если потянуть за неё немного сильнее, стиральная машинка, от гула которой становится страшно. Кое-как работающий телевизор, у которого на экране больше помех, чем нормального изображения. Всё в упадке, разрухе и неряшливости. Прямо, как в жизни Дориана.
Он помнил, как переехал туда сразу после скандала с родителями, в целях экономии. У него было ещё достаточно средств на карточке, отложенных в былое время, но он всё равно предпочёл посадить себя на финансовую диету и из многообразия предложений выбрал самое дешёвое и самое мерзкое. Это был ещё один из способов самобичевания и самоистязания.
Смотреть на стены, выкрашенные ужасным колером, с пробивающимся сквозь них прежним цветом, слушать, как скрипят полы, идти по трясущимся ступенькам лестницы, ощущая, как с каждой минутой пребывания здесь отчаяние нарастает всё сильнее.
Мебель была дурацкая. Часть — совсем кукольная, рассчитанная на ребёнка, а не на взрослого человека. Часть — огромная, рядом с которой куклой себя чувствовал уже сам Дориан.
Риелтор, пытавшийся пристроить этот вариант, не поверил своему счастью, услышав от Дориана согласие. Переспросил несколько раз и, получив очередное подтверждение, тут же подсунул контракт, на подпись, пока потенциальный квартиросъёмщик не изменил решение.
Дориан открыл дверь нового дома, поставил сумку с вещами на пол в прихожей и принялся осматривать сокровище, в котором ему предстояло провести неопределённое количество дней. Когда с осмотром было покончено, он опустился на пол, обхватил голову руками, и засмеялся, не скрывая истеричных ноток, то и дело проскальзывающих в голосе. А потом так же стремительно перешёл на рыдания.
В сумке, помимо одежды, у него лежали бутылка вина и штопор. Он собирался отметить новоселье в одиночестве. Вместо шумного праздника получилась одинокая вечеринка на одну персону, вылакавшую вино в одиночестве, и уснувшую там же, на полу, подсунув под голову дорожную сумку.
Он съехал из того дома через три месяца, сразу же после истечения контракта, не выдержав гнетущей атмосферы. По ощущениям выходило, что он провёл несколько недель не где-нибудь, а в самом настоящем аду.
Сейчас его ждала совсем иная обстановка — роскошь с минимумом деталей. Компания, с которой можно скоротать вечер, уже нашлась, а ощущения нахлынули прямиком из прошлого. Такие же до зашкаливания обречённые, словно он снова поднимается по неустойчивой кукольной лестнице в кукольную спальню с кое-как прокрашенными стенами и расшатанными розетками, к которым боязно подключать электроприборы. Подобие лотереи. Не знаешь, чем закончится очередной сеанс работы. Вылакает чего-нибудь покрепче на ночь, ляжет в кукольную кровать, укроется кукольным одеялом и будет смотреть совсем не кукольные сны, потому что в мире пластиковых созданий не бывает мёртвых тел с простреленными головами, пистолетов, приставленных к голове, ножей и непорядочных любовников.
Барби и её Кен живут идеальной жизнью.
Глянцевой. Придуманной. Лживой.
Оказавшись у знакомой квартиры, Дориан замер в нерешительности. Вдохнул, выдохнул и попробовал открыть дверь без ключей. Она поддалась, и он толкнул её сильнее, распахивая настежь. Попутно поражаясь беспечности Бауэра, коей прежде никогда за ним не замечал. Оставить дверь открытой мог, кто угодно, но только не он. Хотя, если он вернулся только-только, и они разминулись всего лишь на несколько минут, промах был простителен.
Да и вовсе не тянул на промах.
Закон подлости сработал, как всегда, очень вовремя. Проходя в холл, Дориан не удержался на ногах, зацепился за небольшой выступ порога и приземлился на пол, попутно выпустив из рук пакет и с тоской глядя за тем, как рассыпается содержимое коробок. Как разливаются соусы, смешиваясь и превращаясь на гладкой поверхности в замысловатые сюрреалистические картины, которым позавидовали бы все художники, работающие в направлении постмодернизма.
Глупая идея, глупые поступки, глупая история.
Всё так глупо.
Он чувствовал себя так же, как и в тот день, когда пил вино из горлышка, сидя в грязной комнате и зажимая нос, потому что в доме пахло сыростью и не гнилью, конечно, но чем-то очень на неё похожим.
Он хотел зарыдать так же отчаянно, как и тогда. Не ради дешёвой драмы, разыгранной на пустом месте, а чтобы внутри сломалось что-то мерзкое и, сломавшись, вышло вместе с болью, кровью, слезами... С чем-нибудь. Только бы вышло, а не задерживалось ещё на неопределённый отрезок времени.
Он слышал голос Лэнса, о чём-то оживлённо говорившего и неоднократно упомянувшего имя Вальтера. Судя по тому, что ответы до слуха не долетали, разговаривал Лэнс по телефону. Вероятнее всего, в роли собеседницы выступала Фрида. Шаги стали громче, и вскоре Лэнс, услышавший возню в прихожей, вышел посмотреть, что там случилось.
Дориан к тому времени успел подняться на ноги, отряхнуться и попытаться скрыть своё омерзительное настроение за улыбкой.
— Грациозность — моё второе имя, — невозмутимо сообщил, проходя мимо Лэнса и пытаясь отыскать в кладовке тряпку, чтобы убрать за собой. — Мне отчаянно захотелось какой-нибудь вкусной отравы. Ничего страшнее, чем эта, я не нашёл. Но, кажется, попробовать её мне не суждено. Половина теперь на полу.
— Вторая-то цела, — усмехнулся Лэнс. — Судя по тому, сколько ты накупил своей отравы, у тебя был приступ пищевого шопоголизма.
— Ты не возражаешь, если мы поужинаем этим? — спросил Дориан, швыряя на пол несколько дезинфицирующих салфеток в упаковке, разрывая одну и принимаясь за уничтожение своеобразного полотна.
— Вообще-то у меня были другие планы, — признался Лэнс, — но нет, не возражаю.
Его телефон зазвонил вновь, и Лэнс, извинившись, ушёл, оставив Дориана в одиночестве.
Стирая с пола живописные потёки соуса, Дориан в деталях прорисовывал предстоящий ужин.
Две составляющие его никак не желали состыковываться между собой, вызывая некое недоумение.
Он вполне мог представить Лэнса, в этих его бесконечных костюмах-пиджаках-запонках и начищенных так, что в них реально увидеть отражение ботинках, поедающим лобстеров и спаржу, политую лимонным соком. Или домашние гамбургеры с экологически-чистыми, неоднократно проверенными на предмет содержания нитратов и получившими отрицательный результат томатами, дополненными стейком из свежайшей говядины, так же проверенной и официально признанной натуральным продуктом без ГМО.
Но представить его, поедающим творение работников сети быстрого питания, выходило с трудом. Просто потому, что это были совершенно несоединимые между собой составляющие. Неудивительно, что после озвученного предложения Лэнс посмотрел на Дориана с недоумением, однако воспитание сделало своё дело. Он быстро взял себя в руки и ответил согласием, не навязывая собственную точку зрения и не настаивая на вечере итальянской, испанской, французской или ещё какой-нибудь кухни.
Они и без того довольно часто ужинали в ресторанах, чтобы устать от гастрономических изысков. Или, чтобы от них устал Дориан, которому эти вылазки не слишком нравились. Он не хотел, чтобы за него платили, считая это достаточно унизительным явлением, а расплачиваться за каждый визит он был не в состоянии. Подобные траты наносили непоправимый удар по его бюджету, потому несколько раз он отказывался, придумывая разные предлоги, пока однажды не высказал истинную причину нежелания ехать куда-то. В конце концов, установился определённый баланс, но до самостоятельной организации ужина ни разу речи не заходило. В определённом смысле, это был дебют Дориана. И не сказать, что очень удачный.
Когда с уборкой в прихожей было покончено, он подобрал уцелевшие пакеты и направился в столовую, отделённую от кухни барной стойкой, над которой висели перевёрнутые бокалы. Пристроив своё приобретение на стол, Дориан зацепился взглядом за бутылку вина, стоявшую там. Видимо, именно оно планировалось к столу в этот вечер. Он погладил этикетку, ощущая под пальцами немного шероховатую этикетку и осторожно снимая тонкую нить паутины, прилипшую к стеклу. Белое. Французское. 1949-й год выпуска. Цена, наверное, зашкаливает. К такому вину не подают фаст-фуд, не портят вкус продуктами непонятного происхождения. К нему подбирают изысканные блюда, способные составить напитку достойную компанию. Это и без того понятно.
Что ж, он снова всё испортил своим вмешательством и попытками принять хоть какое-то решение.
Начало ужина прошло в молчании. Дориан обмакивал картошку в кетчуп, забрасывал ломтики в рот и сосредоточенно жевал, полностью погрузившись в себя. Он смотрел на то, как Лэнс, сидя напротив него, в — как и ожидалось — неизменном костюме, берёт гамбургер и сдавливает его пальцами. Как на идеально белую до сего момента тарелку падают капли соуса, как нелепо смотрится эта еда в окружении накрахмаленных салфеток, столовых приборов, дорогих сервизов и бокалов с грёбанным вином 49-го года. Как сам он нелепо смотрится в стенах этой квартиры, в подаренной одежде, в обществе Лэнса Бауэра, старательно делающего вид, будто всё нормально, так и должно быть, и ему вообще всё нравится.
Паранойя достигла апогея, и Дориан снова вернулся к мыслям о камерах наблюдения, записавших все его действия, хаотичную беготню по квартире, бестолковые поиски чего-то важного, что он так и не сумел обнаружить.
— Тебе не понравилось в Лондоне? — спросил Лэнс, покончив со своей порцией.
— Прости? — переспросил Дориан, витавший в облаках и потому благополучно пропустивший, что от него хотели.
— Тебе не нравится Лондон? — повторил Лэнс.
— У меня от посещения его остались двойственные ощущения.
— Почему?
Дориан не ответил, покачав головой. Ему нечего было сказать о Лондоне, кроме того, что этот город им практически не воспринимается. Походит на картонную декорацию, покрытую серой краской, от систематического созерцания которой становится не по себе. Для него — после истории с Ричардом — созерцание подобных картин было в порядке вещей, но никогда они не задевали его настолько сильно, как здесь, цепляя до мяса и заставляя чувствовать себя лишним фрагментом отлаженной и отлично работающей системы под названием «семья Бауэр». Он бывал на торжествах, ими устраиваемых, он улыбался Аннике и Фриде, разговаривал о кораблях с Вальтером, проводил немалое количество свободного, — да и несвободного тоже, — времени с Лэнсом, но всё равно чувствовал себя чужеродным. Он пытался забыть о прежних целях, стереть их из памяти окончательно, перестать зацикливаться на происходящем, но в итоге всё равно возвращался на исходную позицию, задаваясь знакомым вопросом, когда-то не получившим ответа и оставшимся в подвешенном состоянии.
Не сказать, что с годами многое изменилось.
Не сказать, что с годами на его очень важный вопрос Лэнс ответил бы иначе, а не так, как в первый раз.
Ты что-то способен мне дать? Серьёзно?
Забавный мальчик с забавными суждениями, считающий, будто от тебя что-то может понадобиться, кроме не самого шикарного на свете — шрамы, много шрамов, которые ты сам ненавидишь до белых глаз — тела и покорности в постели. Эта игра достаточно предсказуема. Сейчас тебя привяжут к себе, надрессируют, вылепят идеальную куклу, а потом доломают окончательно, как было обещано, и ты ничего не сможешь сделать — масштаб влияния не тот.
— Зачем я тебе? — спросил Дориан, перестав мысленно затыкать себе рот и озвучив то, что должен был. — Скажи, зачем тебе это нужно? Это ведь не более чем изощрённая месть, да? Сначала ты хочешь запудрить мне мозги, представ передо мной в выгодном свете, а потом постараешься уничтожить в качестве мести за прежнее наше столкновение. Наверняка всё так и обстоит. Всё не может быть иначе. Не может...
— Ты снова думаешь о своём безумце? — спросил Лэнс, не повышая голос и не демонстрируя раздражения; с невозмутимым видом он забрал из рук Дориана один ломтик картофеля и отправил в рот.
— Нет. На этот раз я думаю исключительно о тебе. Весь день только тем и занимаюсь, что думаю. И, несмотря на желание отделаться от своих размышлений, никак не могу это сделать, снова и снова сбиваясь на привычное, — признался Дориан, перестав гипнотизировать содержимое бокала. — Думаю о тебе и твоих мотивах. Зачем я тебе нужен? В смысле, зачем ты таскаешь меня за собой? Проверяешь, пытаешься контролировать, самостоятельно справляясь с этой обязанностью, не перебрасывая её на телохранителей? Подстраховываешься на случай, если меня в твоё отсутствие снова потянет в какой-нибудь бар, и я там отдамся первому встречному, желая насолить тебе и спровоцировать обещанную реакцию? Чего ты хочешь добиться своими действиями? Чего ты хочешь от меня?
— Ты действительно думаешь, что всё упирается в три причины, озвученные тобой? — спросил Лэнс. — У тебя лишь такие предположения?
— Здесь есть камеры наблюдения? — перебросил подачу Дориан, проигнорировав заданные вопросы.
— Где именно?
— В квартире Фриды. На каждом углу, под каждой занавеской. Или, может, подслушивающие устройства? Или...
— Только в коридорах. В самой квартире — нет.
— Почему их тут нет? Неужели настолько мне доверяешь? Не думал, что я в твоё отсутствие роюсь в ваших с Фридой личных вещах, пытаясь отыскать компромат и в экстренном порядке разослать его нескольким газетам? Какая первой ответит, та и получит горячий материал. Вдруг я всё ещё жажду тебя уничтожить, а потому отчаянно мечтаю о наступлении дня, когда сумею тебя подставить? Вдруг я тут изображаю великую любовь до гробовой доски, потираюсь о ласкающую руку, а втайне продолжаю вынашивать планы мести, и ненавижу тебя не меньше, чем в день красных роз и больничных коек, столкнувший нас лицом к лицу?
— А ты делаешь это «вдруг»? — поинтересовался Лэнс, допивая содержимое бокала и выхватывая из вазы хрупкую белую орхидею, с лёгкостью поместившуюся на его раскрытой ладони; принялся рассматривать её с таким вниманием, словно никогда ничего интереснее не встречал.
Столь же стремительно её смял и выбросил. Изуродованный цветок приземлился на пол, и Дориан неотрывно наблюдал за полётом.
Винить было некого. Не выдержал, нервы сдали, и он начал разговор, фактически ставивший его под удар, если Лэнс ничего не знал. В то же время, совершенно ничего не меняющий, если Лэнс был осведомлён о сегодняшнем провальном плане по поиску какого-нибудь компромата.
Разумнее было промолчать, постараться сменить тему, перевести всё в шутку и засмеяться, но вместо этого Дориан честно ответил:
— Да.
И тут же почувствовал себя идиотом, услышав в ответ:
— Знаю.
— Откуда? Всё-таки были камеры?
— Их нет и не планировалось никогда. Банальное внимание к мелочам. Когда ты вернулся, на тебе лица не было. Вряд ли виной тому стало падение и разлитые по полу соусы.
— Ты заметил и снова промолчал. Классика жанра. Не находишь?
— Я всё ещё надеюсь, что ты научишься доверять мне и говорить о своих проблемах.
— Это не проблема.
— Да? Что тогда? Если это действительно не она, почему бы тебе не наслаждаться жизнью во всех её проявлениях?
— Потому что я вообще не умею этого делать.
— Умеешь, когда захочешь. Но не о том речь. Теперь, когда ты начал, пусть и специфичным образом, этот разговор, всё встало на свои места. Ты сам назвал причину своих переживаний, и клубок постепенно расплетается, являя сразу несколько поводов для переживаний и активных совокуплений в мозг не только свой, но и чужой. Ты всё ещё не утратил сходства с лезвием, Декстер. Режешь себя и пытаешься резать других. Чувство вины за содеянное, сожаление о словах, сказанных после происшествия с пистолетом и моих спонтанных откровений. Ты на моей стороне, но, несмотря на недавние заверения, далеко не всегда. В тот день, когда ты произнёс это, дала знать о себе жалость, спровоцированная рассказом. Не более того. На эмоциях, под влиянием определённого момента, людям свойственно говорить то, чего они, на самом деле, не испытывают. То, что они забудут почти сразу. Или не забудут, но начнут постоянно прокручивать в голове, прикидывая, не перегнули ли палку со своими обещаниями. Ты не стал исключением. Тебе было жаль мальчика, побывавшего под землёй, и девочку, стоявшую коленями на битом стекле. Их ты и видел перед собой. Настоящая, взрослая Фрида для тебя по-прежнему ничего не значит. Просто сестра того самого, разрушающего привычную жизнь. Настоящий, взрослый Лэнс Бауэр, выросший из того мальчика, по-прежнему ассоциируется у тебя с переломанными рёбрами, выбитыми зубами и принуждением к совместному досугу. Тебя ведь напрягает именно досуг. Когда речь заходит о постели, ты не возражаешь особо, даже обеими руками «за». Там тебе нужен кто-то, кто будет на тебя давить. Кто-то, кого ты презираешь в повседневной жизни, а вместе с тем — опасаешься. Человек, который будет пробуждать в тебе страх, но даст гарантии безопасности, и это тот ещё лабиринт, пройти который непросто. Ты запутался. Ты боишься. Ты хочешь. Ты течёшь, как сука, от определённых мыслей, связанных со мной. За них же себя ненавидишь, потому что нельзя хотеть того, кто когда-то заставил тебя страдать. Его нужно продолжать ненавидеть, но получается с переменным успехом. И это ещё сильнее тебя раздражает, потому что обезоруживает, делая уязвимым.
— Ты... — начал Дориан и запнулся, осознавая, насколько беспомощны все его слова на фоне уже озвученных Лэнсом.
— Я? Что именно я? Сказал правду и снова оставил тебя без аргументов?
— Перестань быть понимающим и казаться хорошим. Прекрати всё это, — произнёс Дориан, поднявшись из-за стола. — Зачем тебе играть во влюблённого? Зачем?.. Найди себе того, кто будет благодарен за всё. Кто не подставит тебя при случае, не будет мечтать о нанесении удара. Кто будет преданным и верным от первого до последнего дня ваших отношений. Кто оценит твои старания. Кто никогда не переходил тебе дорогу и не оказывался по твоей вине на больничной койке. Найди того, кто не будет мной.
— А если я не играю, и действительно нет никаких проверок, подстав и планов об окончательном уничтожении? Если я действительно люблю тебя? Что тогда?
— Спасибо. Я не рад.
— Что ж, придётся тебе пережить эту новость, которая, кажется, уже и не новость вовсе, не так ли?
— В Штатах такой маленький выбор одиноких гомиков, желающих, чтобы им на постоянной основе присовывала личность, вроде тебя?
— Не жалуюсь. Мне хватало. Даже с избытком было.
— Тогда какого хрена?
— Ни один из них — не ты. Этого достаточно, чтобы они не представляли для меня интереса, — произнёс Лэнс, сметая с тарелки смятую бумажную салфетку, прилагавшуюся к гамбургеру, и протягивая опустевшую посуду Дориану.
— Зачем? — удивился тот.
— Можешь разбить её, как в тот раз. Хоть об пол, хоть об мою голову, — милостиво разрешил Лэнс, и глаза его снова потемнели, как бывало в моменты зашкаливающей злости и такого же зашкаливающего эмоционального или сексуального возбуждения. — Давай, Декстер. Не стесняйся. Я оплачу тебе сотни сервизов, если это действительно поможет. Ты только не держи эмоции в себе. Хочется рвать и метать? Дерзай. Ну же. Давай. Разбей.
Дориану хотелось, чтобы слова эти были насквозь пропитаны иронией или сарказмом, чтобы Лэнс дал ему ещё один шанс на взращивание и пестование ненависти, подкинул дров и подлил в огонь бензина, позволив угасающему костру вспыхнуть повторно. Хотелось, чтобы Лэнс насмехался над ним, проезжаясь по имеющимся проблемам и обвиняя в притворстве, приписывая Дориану попытки привлечь внимание к своей персоне, а не реальные переживания. Но Лэнс был серьёзен. Он предлагал бить тарелки вовсе не потому, что соскучился по цирковым представлениям и нашёл себе личного клоуна — или королевского шута? — для развлечения. Он действительно считал, что это может как-то помочь.
Дориан продолжал стоять на месте, держа руки по швам, словно они были приклеены к бокам.
Он застыл, подобно изваянию, сдерживаясь от рискованного поступка.
Не потому, что ему не понравилось предложение. Из принципа, чтобы не выполнять приказ, бунтовать и не подчиняться ни на мгновение.
— Разбей! — повысив голос, заорал на него Лэнс, и мимолётный ступор отпустил.
Дориан вцепился в предложенную тарелку, выхватывая её из пальцев Лэнса, и со всей силы швыряя об пол, не глядя, как она разлетается на части, но слыша, и торжествуя от осознания этого.
— Ещё одну? — предложил Лэнс, протягивая ему вторую тарелку.
На этот раз Дориан уже не сомневался и не медлил.
Не отводя взгляда от безмятежного лица, он превратил в живописные осколки и новое блюдо, а потом медленно ухватил края скатерти, ухмыльнулся торжествующе, и потянул их на себя, собираясь смести со стола всё: приборы, бокалы, оставшиеся тарелки, не до конца опустевшую бутылку.
Лэнс успел прихватить один из приборов до того, как красивая сервировка приказала долго жить и оказалась на полу, обратившись в груду битого стекла, фарфора, смятых цветов, политую сверху дорогим вином.
Отшвырнуть стол, полностью скопировав сценарий празднования дня рождения, ему не позволили. Дориан банально не успел это сделать, Лэнс предугадал его действия и сделал всё самостоятельно, расчищая дорогу. Наверное, это должно было остудить пыл, пробудить внутри страхи, но Дориана накрыло иррациональным облегчением, словно что-то, долгое время сдерживающее его эмоции, надломилось с громким хрустом и продолжало трещать теперь, всё сильнее расходясь и рассыпаясь на части. Дориан посмотрел на Лэнса, сделавшего шаг к нему, ощутил напряжение, наэлектризовавшее комнату, и отступил.
Под подошвами ботинок крошились осколки тарелок.
Сломай меня, разрушь, разбей и собери заново, подумал Дориан, отступая и вскоре ощущая лопатками поверхность стены.
До недавнего времени пространство представлялось ему огромным, словно музейная зала, а теперь комната внезапно стала такой маленькой, похожей на спичечный коробок — не развернуться никак и никогда. Его ладони скользнули по стене, царапая ногтями.
Лэнс приблизился вплотную, размахнулся, занося украденный нож и...
Дориан зажмурился. Он снова устраивал себе эмоциональную встряску, а, получив, проходил через персональный ад, не зная, чего ожидать.
— Хочешь, чтобы я был плохим, да? — спросил Лэнс, и лезвие ножа, с царапающим скрежетом провело по стене, в опасной близости от кожи. — Мечтаешь о том дне, когда начнёшь меня не только хотеть, но и небезосновательно бояться, чтобы угасающая ненависть вернулась и выросла во сто крат? Верно, Грей?
— Декстер, — выдохнул Дориан, с трудом заставив себя открыть рот и произнести хоть что-нибудь.
— Декстер, — эхом повторил Лэнс.
Лезвие подобралось ближе.
Его стальная поверхность соприкасалась с кожей, прорисовывая на стене контур тела, очерчивала шею. Оно исчезло на мгновение и снова соприкоснулось со стеной, прижимая к ней одну из свободно спадающих прядей. Дориан не закричал, но задышал чаще, стараясь избавиться от призраков прошлого, проснувшихся от спячки и активно пошедших в атаку с появлением в руках Лэнса холодного оружия. Лезвие било по стене, но Дориану казалось, что каждый раз оно вонзается в его плоть, оставляя глубокие раны, и поражался отсутствию влажных от крови пятен на ткани рубашки. Удивлялся, отчего на шее нет липких, влажных дорожек, почему пальцы остаются сухими.
Лезвие прижалось к его губам — плоское, широкое, прохладное, заставляющее кровь леденеть в жилах, а дыхание — сбиваться, становясь приглушённым и прерывистым.
Лэнс мог резким движением перевернуть нож, прикладывая его остриём, надавить сильнее и оставить на коже надсечки, однако он снова демонстрировал завидную выдержку и такой же контроль. Никакой крови, лишь напряжение, раскалывающее скорлупу, столько лет служившую для спасения — в ней можно было прятаться от мира, бояться жизни, трястись и напоминать самому себе желе, лежащее на тарелке.
Лезвие поползло ниже, по подбородку, по шее, надавливая острым кончиком на кадык и заставляя с шумом сглотнуть. Подцепило ткань рубашки, натянуло нити, протягивавшиеся между полой и пуговицей. Исчезло на мгновение, и снова вонзилось в стену, рядом с головой Дориана.
Третий раз стал последним.
Дориан не выдержал. Скорлупа распалась, и он, широко распахнув глаза, посмотрев на Лэнса, размахнулся и залепил ему пощёчину.
Лэнс разжал ладонь, позволяя ножу выпасть и вонзиться в паркетное покрытие, которое успело основательно пострадать от пролитых вина и воды. Вряд ли после этих манипуляций Лэнса волновало состояние паркета. Одним несовершенством больше, одним меньше. Никакой разницы. Всё равно придётся менять.
— А теперь, когда тебе стало легче, иди ко мне, — произнёс Лэнс, протянув руку, прихватив прядь волос Дориана и несильно дёрнув за неё.
— Думаешь, я это сделаю? — усмехнулся Дориан, сильнее вдавливая ладони в прохладную стену.
— Нет? Действительно, нет?
Дориан опустил голову. Да или нет. Вопрос риторический. Ответ не нужен. Потому что и без того вполне очевиден, более того — закономерен.
— Да, — ответил. — Да. Ты прав, Бауэр. Было бы славно блевать дальше, чем видишь, после нашего секса и думать, что ты принуждаешь меня спать с тобой, а если не получаешь желаемого, то берёшь силой. Но всё обстоит иначе. Ты не принуждаешь, я сам к тебе прихожу. Обещаю себе, что вот этот раз станет последним, когда я лягу с тобой в постель по собственному желанию, а в итоге всё равно возвращаюсь, сколько бы ни упирался и не отрицал. Какого хрена ты именно такой, какой есть? Почему ты не можешь подарить мне ещё один шанс на отторжение? Почему ты не доламываешь меня, а медленно и осторожно разбираешь на составные части, чтобы потом собрать новую личность? Почему ты не такой, каким я считал тебя прежде? Почему ты такой... идеальный по меркам моей искорёженной психики?
— Потому что идеальный, в принципе? — предположил Лэнс, не скрывая иронии над прозвучавшими вопросами и отчаянием, прочитывающимся в них.
— Самовлюблённый мудак, — огрызнулся Дориан, осознавая всю беспомощность высказанного мнения.
Попытка укусить, которая будет стоить переломанных зубов, но не причинит вреда тому, кого, собственно, укусить стремились.
— Очень может быть, — согласился Лэнс, перестав пропускать прядь волос сквозь пальцы, а резко наматывая её на руку и сильно рванув, притягивая Дориана к себе.
Забросил его руку себе на плечо, заставляя обнять, огладил шею и прижался к губам.
В сознании Дориана не успели померкнуть воспоминания о прикосновении лезвия, его холод и острота воспринимались по-прежнему ярко, но поцелуй Лэнса был в разы острее, только не холодным, а бесконечно жарким, опаляющим, практически сжигающим в ничто, обращающим в огненные искры, рассыпающиеся по полу.
Вторую руку Дориан закинул на плечо Лэнсу самостоятельно, без подсказок извне, по собственной инициативе. Соединил их за спиной, обнимая, прижимаясь и целуя с отчаянием, которого хватило бы на сотню человек, не то, что на него одного. Он удивлялся, не чувствуя на губах привкуса крови. Он удивлялся, почему ещё кожа не слезает с губ пластами. Почему не появляются на ней язвы, если ему так горячо, если ему почти больно от того, как он прижимается, от того, с каким отчаянием прихватывает зубами язык Лэнса, скользящий у него во рту. Почему от мыслей о ноже, расчертившем стену и контактировавшим с его кожей, не становится страшно и мерзко, по аналогии с Ричардом, но зато делается сладко-больно. До боли сладко. До сладости больно. И не определить, чего больше — настолько тесно переплелись противоречивые ощущения. Как будто нож уже вошёл в кожу, надсекая, развёл края и срезает её, иссечённую шрамами прошлого, но обнажает не мясо, сухожилия, кости и кровь, а кожу новую, куда прочнее прежнего варианта.
Снова крошилась под подошвами битая посуда, и Дориан лихорадочно пытался понять, что происходит, но мыслей было так много, и менялись они настолько стремительно, что он попросту не успевал за ними.
Его кровь бежала по венам быстрее обычного, голова кружилась, возбуждение било по нервам, не спадая ни на мгновение, а лишь усиливаясь. Он бы не удивился, разложи его Лэнс прямо на полу, посреди осколков, посреди сломанных цветов и разлитого вина. Но Бауэр, верный себе и своим принципам, продолжал удерживать ситуацию под контролем, не устраивая животную случку посреди разгромленной столовой. Хотя, они вполне могли это провернуть, и Дориану всё равно понравилось бы.
Дверь в спальню распахнулась от резкого удара ногой, грохнула об стену и, оттолкнувшись от неё, снова закрылась.
Лэнс швырнул Дориана на кровать и удовлетворённо улыбнулся.
— Иди сюда, — выдохнул Дориан, снимая рубашку через голову и швыряя её на пол; похлопал ладонью по второй половине кровати. — Иди же.
Он положил ладонь на застёжку брюк, потянул молнию, внимательно наблюдая за тем, как раздевается сам Лэнс, слыша, как падают и катятся куда-то очередные запонки.
Мысль о животной случке снова вспыхнула в сознании, и он закусил губу, представляя себе это в красках. Когда они находились в одной постели с Лэнсом, секс мог быть каким угодно, начиная от запредельно нежного в самой стандартной, без изысков позе, заканчивая быстрым и лихорадочным, на грани грубости. Когда на коже оставались синяки, когда Дориана хватали за волосы, не соизмеряя силу, когда он в ответ кусался и оставлял на лопатках широкие алые полосы, иногда проходящие, спустя несколько часов, а иногда кровоточащие.
И сейчас — он не сомневался — был один из тех самых случаев, когда нежность не нужна.
Когда преобладает тёмное, жестокое, первобытное, но оттого не менее притягательное.
Без подготовки, без прелюдий, если не считать ею несколько грубых поцелуев, после которых саднят прикушенные, слегка кровящие губы.
Разорвать упаковку, надеть презерватив и толкнуться внутрь разгорячённого тела. Быстро, но при этом достаточно осторожно, хотя, Дориан не сомневался, что его ничто сейчас не смогло бы отрезвить, ни боль, ни мысли о крови, вроде тех, что преследовали на протяжении нескольких месяцев после первого неудачного опыта.
На чистейшем адреналине, на злости, требующей выхода, на мыслях об обязательной ненависти, превращающейся из тихой, кроткой, едва тлеющей в ослепительно сияющую, срывающую крышу, когда наслаждение смешивается с бешенством, строится на нём, заполняя собой каждое мгновение.
Когда нет выдержанного и размеренного ритма — лишь жёсткая долбёжка в режиме нон-стоп, когда простыни перекручиваются, подушки разлетаются в разные стороны, в голове не остаётся ни единой осознанной мысли — невнятные обрывки, не более того, из которых при всём желании не составить нормальное предложение.
Когда ладони то и дело оставляют на лице любовника следы пощёчин, и голос свой, но как будто принадлежащий кому-то другому, воспринимаемый со стороны, требует трахать сильнее и жёстче. Когда чужую спину расчерчивают твои ногти, и оргазм накатывает одновременно с совсем не романтичным, но таким знакомым, глубоким, бархатным шёпотом на ухо:
— Кончай, моя сладкая сука.
Язык прошёлся от основания шеи до подбородка, зубы сжались на нём, прикусывая.
Лэнс положил ладонь Дориану на шею, поглаживая. Пальцы пробежались по коже, как будто не было никакого замысла, кроме мимолётной ласки, но именно в этот миг всё изменилось, и чужие намерения стали предельно ясными. Читались по глазам и хотя должны были, по идее и по логике, напугать, воспринялись совершенно нормально, с интересом к неизведанному прежде, к тому, что вроде бы запретно, но привлекает.
Очередной виток игры со смертью.
Новая ступень на пути к построению доверия.
Предельная форма игры с ним.
Разумность и осторожность.
Не переходя красную черту, не разрушая то, что уже имеется.
— Позволишь? — спросил Лэнс.
— Разве этот пункт не прописан в контракте?
— Прописан, но не факт, что ты к этому готов прямо сейчас. Всегда есть нюансы, и их нельзя не учитывать.
— Давай, — выдохнул Дориан, запрокидывая голову и улыбаясь. — Хочешь? Сделай это.
Добровольно подставляясь под сжимающую горло руку, приоткрывая рот, пытаясь поймать губами желанный глоток воздуха, впиваясь пальцами в плечи и снова ощущая силу, от которой неизменно ведёт, которой хочется подчиняться. Более того, невозможно не сделать это. Умение держать ситуацию в определённых рамках, не сбиваясь с выбранного пути, что завораживает.
Редкий талант, отказать в наличии которого нереально.
Подталкивать к бездне и ловить на самом её краю, не позволяя окунуться в это бесконечное туманное море.
Не душить, а лишь имитировать удушение.
Тем не менее...
Он умирал.
Во всяком случае, казалось, что с ним, непривыкшим к подобным действиям в постели, наученным чужим горьким опытом, заключавшемся в просмотре фильма «Империя чувств» и давнем расследовании, напрямую связанном с клубом любителей садистских удовольствий, происходит именно это.
В последний миг, за несколько секунд до финала, давление ослабло.
Он видел перед собой лицо Лэнса, внимательно следящего за его реакцией, не отворачивающегося ни на миг. Бауэр целиком и полностью сосредоточился, отмеряя и тщательно дозируя свои действия.
Не больше и не меньше. Ровно столько, сколько нужно, чтобы страхи не превратились в доминанту, чтобы было некое напряжение, но не появилось ощущение ледяного дыхания на затылке, обещающего скорое прощание с жизнью.
Взгляд, скользивший по его лицу, выражал множество эмоций, но самое главное, что можно было прочитать по глазам, была уверенность в благополучном исходе. Как если бы Лэнс говорил, что ничего не случится, он не сожмёт ладонь сильнее, чем допускают правила, он будет играть, руководствуясь определённым кодексом и используя честные методы.
Дориан не потерял сознание, оно даже не успело основательно поплыть, превращаясь сначала в цветные пятна, а после — в непроглядную черноту. Он продолжал держаться в реальности, осознавая и тонко чувствуя всё происходящее от первого до последнего мгновения, от лёгкого дискомфорта, когда ему хотелось инстинктивно оттолкнуть руку, до момента, когда всё стало почти привычным.
Он, впился ногтями в плечи Лэнса, не усиливая нажим, и надавил сильнее лишь после того, как их спонтанный, но вполне удачный сеанс скарфинга подошёл к завершению, за пару секунд до фантастического по силе оргазма, спровоцированного лёгким недостатком кислорода.
Дыхание коснулось волос, когда Лэнс произносил ту самую фразу-приказ.
Собственный задавленный крик разнёсся по комнате, заполняя её и некоторое время звеня отголосками в воздухе.
Ладонь Лэнса вновь прошлась по шее, касаясь тех участков, где прежде давление пальцев ощущалось особенно сильно. Но теперь она поглаживала, лаская, и не было больше никаких угроз.
Дориан умирал и тут же возвращался к жизни, поймав себя на мысли, что самое страшное из возможных испытаний он прошёл.
Больше нечего бояться.
Лэнс провёл тыльной стороной ладони по его лицу, цепляя растрепавшиеся, влажные волосы и отводя их назад.
— Ты в порядке? — спросил.
Дориан смотрел на него, не отворачиваясь, попутно пытаясь разобраться в новых ощущениях.
— В полном, — ответил, пропуская свою руку под рукой Лэнса и обнимая его. — Хотя, не скрою, мероприятие вышло достаточно рискованное.
— Значит, тебе всё-таки было страшно?
— Принимая во внимание определённую деталь, могу сказать, что у меня возникали определённые опасения.
— Что за деталь?
— Я всегда считал, что ты способен голыми руками сворачивать шеи всем неугодным, о чём, кажется, уже говорил однажды, — произнёс Дориан. — Удивительно, когда руки, от которых ждёшь только боли, дарят тебе удовольствие. Есть в данном раскладе что-то по-настоящему сумасшедшее, и это что-то я стараюсь осознать и переосмыслить. Пока безуспешно.
— Считаешь, что мы сумасшедшие?
— Немного. Или очень даже много. Ты считаешь иначе?
— Нет. Соглашусь. Много. Сильно. Мы сумасшедшие, сдвинутые друг на друге, как бы старательно ты не отрицал очевидное.
Дориан усмехнулся и произнёс:
— Не отрицаю. После сегодняшней проверки чувств на остроту уже не отрицаю.
Что ещё он мог сказать, если вывод напрашивался сам собой и был единственным верным из всех существовавших?
Правильный ответ: ничего.
