Хроники Декстера

#19. Сладость и гадость

      Прямая спина — это, как минимум, половина успеха, не уставала повторять миссис Маккензи, проходя мимо и похлопывая своих детей веером между лопаток, если они вдруг забывались и горбились, сильно склонившись над столом.       Когда ты держишь спину прямой, не отводишь глаз, без боя отдавая победу в борьбе взглядов противнику, и гордо вздёргиваешь подбородок, ты автоматически становишься хозяином положения. Уверенность в себе — отличное качество, которое поможет в любой ситуации, добавляла, когда оба представителя младшего поколения, спохватившись, садились прямо, служа великолепной иллюстрацией к выражению «проглотили кол».       Вслед за уроком хороших манер и короткой экзекуции, проведённой с помощью старомодного аксессуара, следовала поучительная история о Бланш.       Просто Бланш.       Её фамилии миссис Маккензи ни разу не называла. Да и какая разница, что было написано в паспорте этой дамы, если суть рассказа состояла в другом?       Бланш следовало стать примером, демонстрирующим наглядно, что даже самый невзрачный, на первый взгляд, человек может выглядеть королём или королевой в чужих глазах. Достаточно лишь развить уверенность в себе до определённых высот, поверить в собственную уникальность и постепенно убедить в этом окружающих.       Слушая наставления матери, во время которых обязательным элементом был не только рассказ о мисс Бланш, но и демонстрация школьных фотографий, на которых нашлось место для главной героини короткого, но проникновенного повествования, Дориан обычно скептически усмехался.       Он не верил, что каждому человеку для достижения успеха в обществе достаточно влюблённости в себя, а остальное приложится. Он склонен был думать, что универсальных правил не существует в принципе, за каждой историей стоит море нюансов, из любых правил бывает исключение.       Не все наследники богатых семей пользуются в школе авторитетом.       Не все красивые девчонки обычно безголовые шлюхи и каноничные суки-стервы, прыгающие с помпонами в группе поддержки, какими их рисуют в молодёжных комедиях и молодёжных же книгах.       Не все геи его возраста днями напролёт думают исключительно о чужих членах, попутно таская из шкафа матери или сестры кружевное бельё, примеряя его перед зеркалом и представляя, как звезды школы мужского пола бросают ради них звезд школы женского пола. А когда это знаменательное для каждого участника конфликта событие случится, они радостно засосут друг друга на выпускном вечере под громкие аплодисменты толпы.       Не все парни, состоящие в школьной команде по футболу, отморозки и тупицы, неспособные перемножить два и два.       Не все школьники, добравшись до выпускного вечера, влюбляются хотя бы один раз и покидают стены родного учебного заведения с обязательно разбитым сердцем.       Не все матери любят своих детей, не все отцы защищают их и принимают живое участие в воспитании, не все мачехи и отчимы заочно ненавидят детей, оставшихся от первого брака у их новых избранников, не все они пополняют статистику насильников.       Не все.       Абсолютно не все.       Подобное можно было сказать вообще обо всех людях, о любой категории, о представителях той или иной профессии, той или иной социальной группы.       Расклад, целиком и полностью состоящий из клише и шаблонов, активно использовался в кинофильмах и книгах. Он шёл по узкой колее, не позволяя себе ни шага вправо, ни шага влево. Он был оторван от жизни, но крепко заседал в мозгах, формируя определённый образ-стандарт.       И не только у впечатлительных особ.       Под его влияние — в зависимости от обстоятельств — попадали самые разные люди.       Дориан мог бы с потрясающим ехидством заявить матери, что гордо выпрямленная спина — это всего лишь гордо выпрямленная спина, а никакой не залог успеха. То, что некой Бланш повезло, и она сумела убедить окружающих в своей исключительности, не гарантирует, что кто-то другой, выбрав схожую тактику поведения, не поставит себя в нелепое положение и не станет наиболее обсуждаемой персоной дня, недели или месяца. Вот только говорить будут не с восторгом, затаив дыхание, а с нескрываемой иронией, злой усмешкой на губах или иными эмоциями, отличными от положительных и восторженных.       Возможно, у Бланш было окружение, с лёгкостью поддающееся манипулированию со стороны.       Возможно, она была не такой уж замарашкой, какой выставляла её в рассказах мать.       Дориан не знал наверняка, поскольку эта самая Бланш давно покинула Кембридж, перебравшись на постоянное жительство в Канаду. И об одноклассниках благополучно позабыла.       Приятельских — не говоря уже о дружеских — отношений миссис Маккензи с ней не поддерживала. Или же, наоборот, она не поддерживала дружеских отношений с миссис Маккензи.       Правды ни Дориан, ни Кайла не знали, а мать на эту тему не распространялась особо.       Да, Дориан мог поспорить. Несомненно. Но не рисковал провоцировать скандал, оставляя умозаключения при себе.       Он вообще старался не спорить лишний раз, выбрав иную стратегию. Во всём соглашаться, а после, когда окружение пребывает в уверенности, что к их мнению прислушались, приняли к сведению и принялись исполнять со всем усердием, сделать всё наперекор. Так, как хочется ему, а не посторонним.       Он делал так в детстве, продолжал делать и в сознательном возрасте.       Сначала всё это принято было списывать на бунтарство переходного возраста, которое однажды пойдёт на спад, и родители смотрели на поступки Дориана сквозь пальцы.       После воспринималось, как омерзительная черта характера, которую хорошо бы исправить, пока она не навлекла на голову своего обладателя массу неприятностей.       Вытравить её из сознания Дориана им не удалось.       Не сказать, что с годами он изменил мнение и безоговорочно уверовал в правоту матери, посчитав, будто хождение с прямой спиной обязательно принесёт ему успех в обществе. Не изменил и не посчитал. Он, по-прежнему, придерживался точки зрения, гласившей, что люди разные, потому и производить на них впечатление, если понадобится, придётся различными методами. Теорию индивидуального подхода никто не отменял, отработка на всех единой схемы была тем ещё моветоном. Просто так сложилось, что уже во второй раз за относительно короткий период времени Дориан почувствовал себя не в своей тарелке. А память сделала своё дело, подкинув мысли о материнских напоминаниях. Ассоциативный ряд выстроился сам собой, и он, понимая, что находится под пристальным наблюдением, непроизвольно выпрямлялся, не забывая гордо вскидывать подбородок. Словно ожидал, как с минуты на минуту между лопаток пройдётся сложенный веер, и выпрямлялся, избегая контакта с ним.       Старался таким нехитрым способом придать себе непринуждённый вид.       Неделю назад они отдыхали все вместе в Калифорнии. Лос-Анджелес встретил их, что неудивительно, солнечной погодой, отличными пляжами и яхтой, на которой было всего ничего людей.       Фрида заявила, что это семейный отдых, а потому приглашены лишь самые близкие. Дориана в этот короткий список тоже включили. Для него, всё ещё подверженного многочисленным сомнениям, не способного свыкнуться с мыслью о серьёзности отношений между ним и Лэнсом, звонок и последующие слова Фриды стали неожиданностью.       — Ты меня приглашаешь? — удивлённо переспросил он, когда она описала в деталях ситуацию и замолчала в ожидании решения.       — Ну, разумеется, приглашаю, — ответила она, и Дориан, не видя лица собеседницы, без труда представил, как она закатывает глаза, передавая игрой мимики всю запущенность положения. — Мне казалось, что это очевидно. Напомни-ка мне, какое из семейных торжеств за этот год обходились без твоего участия? Да и не думаю, что Лэнс согласится поехать в одиночестве.       — Значит, ты всё-таки допускала мысль о поездке на одного человека, — прицепился к словам Дориан. — И не за год, а за десять месяцев.       — Нет, не допускала, а число месяцев не критично.       — Для кого как.       — То есть? — удивилась Фрида.       — Не имеет значения, — поспешил замять тему Дориан.       Он сомневался, что Фрида знает об их затее с контрактом и не собирался посвящать её в подробности взаимоотношений. Настаивать Фрида не стала, всё утихло само собой. Зато обсуждение вернулось на круги своя и напоминало общение двух умалишённых, каждый из которых говорит о чём-то своём, отказываясь прислушиваться к собеседнику. На фоне чего возникает недопонимание, растёт напряжение, и безобидная — изначально — беседа имеет все шансы превратиться в громкий скандал.       — Так вы составите нам компанию?       — Спроси у Лэнса.       — Я уже спрашивала.       — Он не ответил?       — Почему же? Ответил. Но я хочу услышать твоё мнение.       — Значит, всё уже решено. Зачем устраивать цирк?       — Решено для него. Он согласился, — уточнила Фрида. — А ты?       — Что? Раз он сказал, что мы едем, так и будет.       — У тебя нет собственного мнения?       — Есть, но...       — Что? — спросила Фрида, в её голосе понемногу начало проскальзывать раздражение.       — Разве твой брат не принимает стратегические решения в гордом одиночестве?       — Всегда бывают исключения из правил, — философски заметила Фрида.       — Хочешь сказать, что я — одно из них?       — Не просто хочу. Я это говорю. Так, что? Вы поедете?       — Да, — после недолгих раздумий ответил Дориан, выводя на экран макет статьи и окидывая его критическим взглядом.       — Вот и славно, — заключила Фрида.       Покончив с разговором, Дориан отложил телефон. Некоторое время просто смотрел на экран, стараясь упорядочить имеющиеся мысли, проредив их, отбросив всю имеющуюся шелуху и оставив лишь самое важное.       По крайней мере, ему хотелось, чтобы это получилось.       В общем-то, отказать Фриде в наличии логики не получалось. Все слова, произнесённые ею, имели под собой основание.       Да, Дориан бывал на всех семейных торжествах. Да, его приглашали на семейные обеды вместе с Лэнсом, и он приезжал. Да, он вёл себя за столом гораздо свободнее, нежели прежде, на него не смотрели с подозрением, а говорили в его присутствии откровенно обо всём. Не ждали, пока он скроется с глаз долой, не отправляли прогуляться по саду и не замолкали моментально, обрывая себя на полуслове, как бывает с кинофильмами, поставленными на паузу. Его не привлекали к активному обсуждению, если он не проявлял интереса к сказанному, но и не пытались отгородиться, обновив слой краски на разделительной черте и напомнив, где место каждого из них.       На него не пытались влиять. Теперь не пытались. Не требовали моментально уволиться и начать искать более прибыльное дело. Не указывали на разницу в доходах.       В конце концов, его не воспринимали, как бесплатное приложение. Его воспринимали именно, как члена семьи.       Наверное, это должно было радовать, но Дориана напрягало. Он думал, что не оправдает их надежд и однажды совершит какую-нибудь ошибку, выставив себя в невыгодном свете. Это новое отношение накладывало на него определённую ответственность, и он боялся не дотянуть, вмиг обрушив всю конструкцию и погребая под ней не только себя, но и всех остальных. Всё это он предпочитал перемалывать в одиночестве, не загружая проблемами окружающих.       Быть может, напрасно. А, может, и нет.       Он не отказался от совместного отдыха, и это было его личной маленькой, но достойной внимания победой над собственными предрассудками.       Вальтер целыми днями пропадал на пляже, занимаясь сёрфингом. Дориан пару раз составлял ему компанию и пытался встать на доску, но в отличие от сноуборда она ему покоряться не желала. Остальные спорту должного внимания не уделяли и больше времени проводили в своих заботах, нежели действительно отдыхали.       Помимо серфинга у Вальтера были девушки с пляжей, у Анники — прогулки по городу, у Фриды — пассивное лежание в шезлонге и бесконечные телефонные переговоры. У Дориана — книги и доведение до идеала новой статьи, у Лэнса — работа. По сути, отдыхали двое, трое продолжали работать. Просто сменили антураж офиса на более приятную атмосферу.       В целом, отдых проходил неплохо и омрачился лишь однажды. Да и то, буквально на пару секунд.       Неловкая ситуация, спровоцированная Дорианом, была напрямую связана с Фридой. Точнее, с его интересом к её прошлому, проявившимся и не уснувшим.       Разбавь их общество кто-нибудь третий, этого бы наверняка не случилось. Но стояло раннее утро, и, на тот момент, они снова были единственными бодрствующими. Потому им выпала возможность поговорить по душам.       Дориан сидел с книгой, раскрыв её на случайной странице, безуспешно пытался вчитаться в текст и думал о том, что сказал ему однажды Лэнс. Он не собирался смаковать подробности давно ушедших лет, но когда Фрида отказалась от привычных брючных костюмов и длинных платьев, надев вещи, подходившие жаркому климату, Дориан не мог не попытаться удовлетворить собственное любопытство.       Он не успел отвести взгляд и изобразить полную незаинтересованность, увидев Фриду, прогуливавшуюся по яхте в купальнике, шортах и белоснежной рубашке, завязанной узлом на животе. Широкие поля шляпы и огромные очки скрывали половину лица, не позволяя понять, куда именно направлен взгляд обладательницы вещей. Однако на подсознательном уровне Дориан чувствовал: Фрида смотрит на него. Сам он смотрел на её колени, стараясь отыскать на коже следы, оставшиеся после воспитательного процесса. И даже, когда она подошла совсем близко, продолжал смотреть. Шрамов не было. Точнее, были, но едва заметные, практически стёртые с кожи, тем самым, указывающие на давность происшествия.       Фрида стояла на месте, не двигаясь.       Дориан откровенно таращился на её ноги.       Это было довольно трагикомично. Трагично, если знать о причинах появления шрамов, спровоцировавших пробуждение повышенного интереса. Комично из-за собственной реакции.       Повисла неловкая пауза, которую следовало нарушить, пока она не стала гнетущей.       — Если бы тебя привлекали женщины, у Лэнса появился бы весомый повод для ревности, настолько заинтересованным был твой взгляд. И я бы тоже подумала о неравнодушии, если бы меня предварительно не ввели в курс дела. Но Лэнс мне обо всём рассказал, и я знаю, о чём ты думаешь, — произнесла Фрида, опускаясь в соседний шезлонг и выливая на ладонь немного солнцезащитного крема. — Ладно, не знаю. Ты мог думать о чём-то другом, но, готова поспорить, что догадываюсь.       — И о чём я думал? — спросил Дориан.       — Стекло, — многозначительно бросила Фрида, но и того хватило с лихвой.       Окажись на месте Дориана другие люди, им потребовались бы пояснения. Он в них не нуждался. Фрида сделала пробный выстрел и попала прямо в цель.       — Значит, это правда?       — Правда, — кивнула Фрида, нанося крем на кожу и тщательно растирая его.       Говорила она с показным равнодушием, несмотря на то, что тема была ей откровенно противна, и это чувствовалось.       — В первый раз ты сказала, что у вас было сложное детство без эмоционального и физического насилия. Звучало убедительно, я почти поверил, но было нечто, заставившее усомниться в правдивости сказанного. Оказывается, сомнения меня терзали не напрасно. Ты солгала.       — В первый раз я, прости за тавтологию, видела тебя первый раз в жизни. Неужели действительно думаешь, что я должна была распахнуть перед тобой душу и честно признаться во всём? Привет, случайный прохожий, сегодня я расскажу тебе всё о нашей семье. Сиди и слушай внимательно, потому что второго шанса не будет. Примерно так бы это и выглядело. Глупо.       — Нет, не думаю, — покачал головой Дориан. — Просто, когда показания настолько разнятся, волей-неволей начинаешь задумываться о том, сколько правды было в чужих словах. И о том, кто из двоих солгал.       — Конечно, я. Не уверена, что на подобных темах можно паразитировать, пытаясь пробудить жалость в душе слушателя и зрителя, наблюдающего за душевным стриптизом. То есть, паразитировать можно, этого права у людей никто не отнимает, и некоторые им активно пользуются, придумывая душещипательные истории об обделённых и угнетённых судьбой, но Лэнс не опустился бы на их уровень. Признаюсь, я до сих пор удивлена, что его пробило на откровенность в разговоре с тобой. Он не любит рассказывать о прошлом и не считает нужным посвящать посторонних в настоящую историю нашей жизни. И я тоже не люблю, потому, если ты не возражаешь, предлагаю перевести разговор в иное русло.       — Например?       — Например, о том, что, несмотря на недавние заявления, я всё равно считаю, что мы стали такими, какими стали, благодаря отцу. Его издевательства закалили и сформировали наши характеры. Не скрою, цену пришлось заплатить немалую, но это в прошлом. Повторно платить нас никто не заставит. Теперь мы принимаем платежи от других людей.       — Не думаю, что эта тема сильно отличается от предыдущей.       — Тогда мы можем поговорить о тебе. И о том, почему ты сидишь так, словно ждёшь, что кто-то ударит тебя по спине, — произнесла Фрида, улыбнувшись обворожительно.       Дориан покачал головой и предпочёл закрыть лицо книгой. Фрида не выдержала и засмеялась.       Разговор вышел своеобразный, но после него стало не в пример легче. Спокойнее. Последние сомнения, связанные с рассказом Лэнса, испарились, история получила подтверждение из уст второй непосредственной участницы.       Это утро окончательно расставило всё по своим местам и обнажило истинное положение вещей.       Дориан хотел доверять, а не искать в чужих словах двойное дно, как это случалось с большинством людей, входивших в его жизнь после Мэда и задерживавшихся там на определённый отрезок времени.       Чёрт знает, что он делал бы, продолжи Фрида настаивать на своём, одновременно активно опровергая заявления брата. Наверное, снова начал себя накручивать, постепенно приближаясь к сумасшествию. Но всё сложилось славно. Впервые за долгое время в его жизни царил полный штиль.       Он с самого начала знал, что так получится. Не сомневался ни секунды, с тех пор, как в руки ему попали пригласительные билеты, рассчитанные на две персоны.       Традиционный, ежегодный белый бал, устраиваемый семьёй Келси. По сути, очередное благотворительное мероприятие, присутствие на котором не обязательно, но желательно. В противном случае, начнутся обсуждения и осуждения, построенные исключительно на догадках, но способные немало отравить жизнь. Тем, кто привык вращаться в светском обществе, к подобному не привыкать. Тому, кто получил туда доступ совсем недавно, приходится сложнее.       Дориан не сказал бы, что, в этом плане, он невероятно впечатлительная личность, но и становиться объектом обсуждения ему не хотелось. Пересекаться с представителями семьи Келси, о коих — особенно о младшем сыне организаторов бала — он был наслышан, хотелось того меньше. Но Лэнс не думал отказываться от предложения, а Дориан ни за что не признался бы по собственной воле, что предстоящая встреча его пусть и не страшит, но порядком настораживает.       Он не собирался заниматься сравнениями себя с предшественником, не желал выслушивать рассказы о счастливом прошлом и не менее счастливом будущем, которое могло случиться и ещё может, если обоих вдруг накроет тоской по былым временам, а третья сторона, как обычно, останется не у дел. Он не планировал принимать участия в обмене колкостями, уподобляясь собакам, готовым облаять друг друга при случае, но, судя по тому, что доводилось слышать прежде из уст родственников Лэнса, при личной встрече с Юджином чего-то подобного было не избежать. Разумеется, мнение одной стороны, притом настроенной скептически и отзывавшейся о герое своей тирады, как об избалованном ребёнке, не гарантировало стопроцентной объективности, но и не обязательно целиком состояло из лживых заверений.       На первый взгляд, Дориан был готов к встрече.       На второй, третий и все последующие, он признавал, что не готов вообще ни разу.       Белый бал назывался так из-за обязательного дресс-кода. Всем гостям предписывалось появиться на торжестве в белых нарядах. Дамы в платьях, мужчины во фраках. Из напитков лишь белое вино и шампанское, в оформлении залов используются лишь белые цветы — любимые матерью семейства гортензии и женственные пионы, благородные розы, маленькие гвоздики с острым запахом, но никаких лилий, наталкивающих на мысли о похоронной процессии, — и материалы, вроде драпировок, белого цвета, ни единого отступления от канона.       — У Мэриэнн пунктик на символизме в обыденных вещах, — пояснил Лэнс, скалывая манжеты запонками и, не глядя, выхватывая из приоткрытого ящика заранее подготовленный галстук.       Дориан, уже успевший полностью одеться, сидел в кресле, стоявшем посреди гардеробной комнаты, и наблюдал за процессом чужих сборов.       — И какой смысл она вкладывает в понятие белого бала? — уточнил, поставив на столик практически нетронутый бокал, потянулся и прихватил коробку с полумасками, присланными им обоим вместе с пригласительными билетами.       — Ничего особенного, — отозвался Лэнс, надевая фрак и осторожно подрезая ножку белой розы; длинный стебель с лёгким шорохом упал обратно на столешницу. — Всё банально. Белый цвет в одежде символизирует чистоту помыслов каждого из присутствующих на балу, хотя, готов поспорить, половина гостей будет думать вовсе не о благотворительности, а о своих повседневных заботах, или о чужих проблемах, всплывших в разговоре. И вряд ли эти мысли можно назвать кристально-чистыми. Мэриэнн занимается самообманом, только и всего. Но так было всегда. В этом плане тоже ничего особенного вечер не подарит.       — Кажется, тебя не слишком воодушевляет мысль о посещении данного мероприятия? — усмехнулся Дориан, доставая из коробки маску и прикладывая её к лицу.       — Тебе не кажется, — сообщил Лэнс, оказавшись у Дориана за спиной и осторожно отводя его волосы назад. — Из года в год там практически ничего не меняется. Одни и те же — за редким исключением — лица, одни и те же вопросы, решением коих предлагают заняться. Примерно одинаковые разговоры.       — Тогда зачем мы туда едем? — спросил Дориан; пальцы колдовали над длинными лентами, завязывая их, порождая в сознании ассоциации с иной обстановкой и иными действиями.       Последний раз повязка ложилась на его глаза, лишая возможности видеть происходящее, незадолго до поездки в Калифорнию.       Лэнс претворял в жизнь ещё один пункт из их контракта, устроив Дориану своеобразную поездку на американских горках. Ставил эксперимент с чувственностью, проводил проверку силы доверия, заставляя идти вместе с ним на риск, от которого становится одновременно хорошо и страшно.       Спонтанный сеанс игр с острой бритвой, проходя через который, Дориан испытывал жуткий стыд, вместе с тем — невероятно возбуждался. Наверное, не завяжи ему Лэнс глаза, а, напротив, заставь наблюдать, он бы окончательно сгорел со стыда — и без того захлёстывало с головой, заставляя кусать губы, чтобы не сказать лишнего. Было в тех действиях, опасных, по сути своей, и заботливых по исполнению, что-то, по-своему завораживающее.       Выброс адреналина в кровь. Три составляющих воспоминания, от мыслей о котором становится горячо, почти жарко, и всё остальное отходит на второй план. Обострение чувствительности, когда ничего не видишь, но ощущаешь и воспринимаешь происходящее в разы ярче, нежели при иных исходных условиях. Лезвие, прикасающееся к коже. Человек, полностью контролирующий ситуацию и сопровождающий свои действия своеобразными комментариями, от которых щёки по-настоящему пылают.       Лэнс давным-давно разобрался с полумаской, но отходить не спешил. Кончики пальцев скользили по оголенной коже шеи, слегка забираясь под воротничок, поглаживая, подбираясь к ключице, после чего отправлялись в обратный путь. Дориан прикрыл глаза, запрокинул голову и выдохнул чуть громче обычного.       Своеобразный условный рефлекс давал о себе знать. Новая привычка тела, на удивление не раздражавшая. Дориану нравилось, когда Лэнс к нему прикасался, будь то лёгкое касание, спонтанное, без какого-либо подтекста в него вложенного, либо намеренная провокация, вроде поглаживания по колену во время званого обеда, когда нужно ценой невероятных усилий сохранить невозмутимое выражение лица и никоим образом не выдать себя.       Пальцы в последний раз отвели волосы назад и исчезли. Вместо былого касания Дориан ощутил на коже дыхание.       — Я бы с удовольствием проигнорировал это приглашение и провёл вечер наедине с тобой, а не в толпе, но в обществе есть негласные правила. Их можно нарушать, но время от времени им всё же стоит следовать, — сообщил Лэнс, всё-таки расстегнув верхнюю пуговицу и прижимаясь губами к открытому горлу.       — Ладно, — ответил Дориан, стараясь не демонстрировать разочарования финальным решением, и повторил больше для себя, нежели для кого-то другого. — Ладно. Будь по-твоему.       Он оттолкнул ладонь Лэнса, поднялся из кресла и, прихватив недопитый бокал, направился к выходу из гардеробной.       Покидая комнату, он слышал, как Лэнс хмыкнул.       Мэриэнн — Мэри, просто Мэри — Келси была молодящейся и несколько жеманной особой. Впрочем, тонкую грань между сдержанной попыткой быть ближе к поколению лет на –дцать моложе и той же попыткой, перетекающей в маразм, она не перешла, и впечатление у Дориана оставила приятное.       Торжественное открытие вечера, видимо, ради оправдания звания «бала» предполагало танец. Дориану в этом танце довелось вести хозяйку вечера. Практически всё это время она болтала без умолку, но, как ни странно, абсолютно Дориана не утомила.       Её супруг, Колин Келси, молодиться не пытался. Он, с головой погружённый в собственное хобби, рассуждал больше об охоте и рыбалке, нежели об актуальной в этот вечер благотворительности, хвастал перед гостями новым приобретением, которое поможет ему гораздо чаще выходить в море и наслаждаться регатой. Дориану это было малоинтересно, но он вежливо слушал, изредка вставляя в разговор пространные фразы.       Ответной реакции, пусть и не слишком яркой — многие из гостей вообще молчали, делая вид, будто увлечены рассказом и не хотят его прерывать — хватало для того, чтобы повествователь вновь воодушевился и продолжил фонтанировать восторгами. Дориану было его немного жаль, потому он и не позволял активности пойти на спад, периодически задавая вопросы или рассказывая о недавней поездке в Калифорнию. В конце концов, он и остался единственным слушателем Келси-старшего, без труда получив статус приятного молодого человека, увлечённого парусным спортом, единомышленника и прекрасного собеседника.       Двоих детей четы Келси Дориану представили в начале вечера. Оба они были, в отличие от родителей, немногословны и сдержанны, улыбались немного скованно, словно это было одно из самых нелюбимых ими занятий. Как отметил Дориан, они не задерживались подолгу с кем-то, лишь приветствовали гостей и тут же удалялись. Юджина ему увидеть не довелось. То ли тот решил проигнорировать событие, устроенное родителями, то ли опаздывал, то ли наблюдал за происходящим, находясь за пределами зала, но показываться гостям не торопился.       Желающих пообщаться с Лэнсом нашлось немало. У Дориана от многообразия лиц и имён кружилась голова, от запахов смешавшихся духов и одеколонов становилось не по себе. Его закружило в этом вихре, и вскоре толпа разделила их с Лэнсом. Первое время спасением Дориана был как раз мистер Келси, рассуждавший о судах и регатах, проводимых в его молодости, и собственном участии в соревнованиях, о выставке яхт в Лондоне, прошедшей в прошлом году на ура, и которая в этом наверняка будет ещё лучше. Когда тот, извинившись, направился к новоприбывшим гостям, Дориан остался в гордом одиночестве.       У него не было боязни толпы, но определённое напряжение ощущалось.       Дориан не вписывался в этот круг людей и с трудом представлял, о чём может с ними поговорить. Так, чтобы это было интересно обоим участникам разговора, а не кому-то одному, потому он, предупредив Лэнса, решил немного освежиться и подышать свежим воздухом.       Он направился к выходу из зала, но до улицы так и не добрался, поскольку кто-то из гостей, споткнувшись буквально на ровном месте, нечаянно вылил на него содержимое бокала. Дориан улыбнулся, заверяя, что ничего страшного не произошло, и отправился на поиски ванной комнаты, чтобы замыть пятно, расползающееся по светлой ткани с ужасающей скоростью.       Для лучшей ориентировки и меньшей траты времени ему, определённо, не помешала бы карта, которой, увы, никто гостей на входе не снабжал.       Персонал, занимавшийся обслуживанием вечера, был не постоянным, а приходящим, потому ориентировались они в доме во многом не лучше гостей.       Дом семьи Келси был одноэтажным, но безумно длинным и занимал огромную территорию. Дориан не взялся бы навскидку назвать количество комнат, но точно знал, что их много. Очень много. Впрочем, это была совсем не новость. И не величайшее открытие современности.       С горем пополам обнаружив ванную, Дориан пустил воду и принялся замывать пятно, расползающееся на поле фрака. Белая роза, державшаяся в петлице, выпала и приземлилась в раковину, резко отматывая время назад и заставляя — в миллионный раз — вспомнить, как падали туда другие розы, а вода становилась розовой от смываемых с лепестков крови.       Сразу стало нечем дышать, а головная боль, прежде пульсировавшая на периферии, выдвинулась вперёд, стремительно отвоёвывая себе права. Дориан выключил воду, отряхнул ладонь, провёл ею по лицу, оставляя на коже влажный след, помассировал переносицу.       Он продолжал стоять, опустив голову и глядя на розу. Капли воды оседали на ней, подобно росе, и чисто с эстетической точки зрения это было красиво, а на уровне эмоций и личных переживаний провоцировало отторжение. Нужно было собраться с силами, переломить очередной поток ненужных воспоминаний, вернуть цветок в петлицу и отправиться в зал, но Дориан не двигался. Замер, подобно изваянию и смотрел на несчастную розу, как на средоточие мирового зла. Для многих она была королевой мира флоры, а для Дориана знаком беды.       Он понял, что за ним наблюдают.       Не сразу, но понял.       Определить личность наблюдателя оказалось несложно. Не в последнюю очередь потому, что Дориан на протяжении всего вечера подсознательно ждал этой встречи и, несмотря на длительное ожидание, был уверен: она состоится. Раньше или позже, но состоится обязательно. Другое дело, что он к ней не готов. Но такие мелочи жизнь редко занимают. Глупо приезжать домой к человеку, долгое время спавшему с твоим нынешним любовником, и надеяться, что он будет прятаться по углам, чтобы не смущать визитёров. Либо, напротив, первым выйдет их встречать и тут же бросится заверять новую пассию своего экса в максимальной лояльности.       Дориан слышал, что практика дружбы семьями, когда бывшие и нынешние жёны или мужья продолжают жить под одной крышей, достаточно распространена в Швеции. Несмотря на существование устойчивого выражения, взаимодействовали они не в сексуальном плане. Да, он слышал, но наблюдать собственными глазами схожее явление не доводилось.       А сейчас он ощущал взгляд, прожигающий спину, и не мог заставить себя обернуться, чтобы посмотреть в глаза собственным страхам.       Смешно.       Нелепо.       Унизительно.       Несколько месяцев назад он не придал бы значения встрече с единственным — после несостоявшегося школьного — серьёзным увлечением Бауэра. Отреагировал бы на неё максимальным равнодушием и пропустил всё сказанное мимо ушей.       Сегодня он уже не был настолько уверен в способности сохранить душевное равновесие. Виной тому стала смена приоритетов. Не сказать, что неожиданная и появившаяся на пустом месте, но и не настолько предсказуемая.       Он пытался.       Честно и откровенно пытался бороться с собой, отгораживаться, не думать, не отвечать на звонки и слать на все четыре стороны, тем самым дёргая нервы и Лэнсу, и себе, но в итоге вынужден был сдаться и признать собственное поражение. Он думал об этом здесь, он думал об этом в Калифорнии. И, наверное, именно там осознал в полной мере, что Лэнс Бауэр, — тварь, которую следовало уничтожить и раскатать по асфальту тонким слоем, — начал занимать в его жизни немало места. Больше, чем кто-либо до и после Ричарда, ещё не снявшего маску и не обратившегося в Мэда. Больше, чем сам Ричард с его показной заботой.       Дориан лежал на песке, ощущая, как мелкие крупинки царапают кожу. Закинул руки за голову, прикрыл глаза, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за закатным солнцем. Сжимал зубами окровавленный краешек прохладного лезвия.       Он больше не сомневался в том, что, прорабатывая план, не учёл многие нюансы, а они обрушились на него разом. Как итог, он то ли сломался, то ли капитулировал перед обстоятельствами, выбрав для себя путь проще и легче, чем путь мести за давнюю ошибку.       Как не сомневался и в том, что младший сын четы Келси ему не понравится. Просто потому, что Юджин прежде состоял в отношениях с Лэнсом. Засыпал в той же спальне и на тех же простынях, посещал те же мероприятия, останавливался ночевать в тех же отелях. В его жизни было почти, а, может, и всё то, что сейчас стало частью жизни Дориана.       И хотя они были разными, у них имелись схожие воспоминания. Эти воспоминания Дориан и ревновал, не представляя, к чему они способны привести, если ими умело воспользоваться.       Однажды уставший от Юджина, Лэнс мог так же устать от него. И заскучать о старых добрых временах. Тем более заявленная акула клубного бизнеса и кокаинист со стажем, выглядела на удивление свежо и привлекательно. Видимо, не так часто кокаин встречался в его меню, как гласила легенда.       Дориан Келси-младшего видел прежде на снимках, но никогда не пересекался с ним в реальности. Ныне получил возможность налюбоваться и навёрстывал упущенное, разглядывая отражение в зеркале. Невольно отмечая про себя, что Юджин плевал на установленный родителями дресс-код. Его костюм был тёмно-синего, почти чёрного цвета, равно, как и маска, которую он держал в руках.       Во внешности у Дориана и Юджина не прослеживалось ничего общего — определённого алгоритма в выборе любовников у Лэнса точно не наблюдалось.       Подойдя совсем близко, Юджин швырнул в раковину свою маскарадную полумаску, наталкивающую на мысли о летучей мыши, раскинувшей крылья, прихватил несколько тёмных прядей, убирая их от лица, вторая ладонь ненароком скользнула по спине Дориана, словно Юджин собирался его обнять, но в последний момент передумал. Тонкие губы моментально расплылись в улыбке победителя, знающего, что ему нужно от жизни и неизменно этого получающего. Нервные ноздри и, правда, выдавали в нём любителя синтетических препаратов, но сейчас Дориан не заметил на коже белых следов. Видимо, сегодняшний вечер Юджин проводил в трезвом уме, не накачиваясь ни химией, ни алкоголем.       — Яркая птичка ненадолго выпорхнула из золотой клетки, — выдал Юджин вместо приветствия. — Позволила другим полюбоваться на неё. И, должен признать, она очень даже ничего. Скажи-ка, птичка, ты согласна показать мне своё прекрасное лицо или предпочитаешь остаться не менее прекрасным, загадочным незнакомцем?       — Мне казалось, сегодняшний вечер предполагает наличие белого наряда, — заметил Дориан, проигнорировав слова Юджина, отиравшегося поблизости.       — Предполагает. Именно поэтому я и не принимаю живого участия в этом сборище вроде как белых и пушистых. Было бы ложью сказать, что мне нравится затея моей матери, а я ужасно не люблю лгать. Мне не к лицу белый цвет, больше люблю чёрный. Во всех смыслах, — ухмыльнулся Юджин и, не дождавшись ответа на прошлый вопрос, потянул, развязывая, ленты, удерживавшие полумаску.       Дориан не успел придержать её. Она в мгновение ока спланировала в раковину, составив компанию розе и второй маске.       — Упс, — произнёс Юджин, не испытывая ни капли сожаления за свою проделку. — Прости. Возможно, если бы я не торопился, ты ответил бы на моё предложение отказом. Но мне действительно хотелось увидеть твоё лицо без неё. О тебе ходит столько слухов, что меня просто любопытство на клочки раздирает. И теперь, когда ты стоишь рядом, я, кажется, начинаю многое понимать. Интересно, каким ветром могло занести журналиста, да ещё и работающего в столь серьёзном издании, в объятия такого человека, как Лэнс Бауэр.       — Почему этого не должно было случиться? — спросил Дориан.       Юджин не торопился отвечать. Он вскинул ладонь и коснулся тыльной её стороной щеки Дориана, поглаживая.       — Ты красивый, — невпопад сказал Юджин, проигнорировав конкретный вопрос. — Впрочем, я не удивлён. Бауэр вниманием избалован и на кого попало бросаться, понятное дело, не станет. К нему при случае выстроится добровольно огромная очередь, но он любит выбирать сам. Не кого-нибудь, а куколку высшего сорта, чтобы другие смотрели и завидовали. Он выбирает себе не сексуального партнёра и уж точно не любимого человека. Ему нужен кто-то вроде очередного статусного аксессуара. Смотрите все. Смотрите и запоминайте, какую классную и дорогую сучку я трахаю во все дыры. Красивая, самодостаточная, с характером, а передо мной устоять не смогла. И ведь действительно находит. Передо мной стоит живое её воплощение. Перед тобой, в общем-то, тоже.       — Повеяло духом театральщины, не находите, мистер Келси-младший? — усмехнулся Дориан, отталкивая чужую ладонь от своего лица, забирая из раковины маску и цветок, и отходя на несколько шагов назад, но не покидая комнату окончательно.       Юджин не стал навязываться и повторно к нему приближаться. Он вольготно расположился перед зеркалом, оперся одной ладонью на край раковины, второй прихватил маску и приложил её к лицу, снова убрал и снова приложил. В его действиях было столько самолюбования, что Дориан невольно позавидовал столь высокому уровню любви к самому себе. Он не удивился бы нисколько, потянись Юджин и поцелуй своё отражение, но подобного жеста не последовало.       Юджин продолжал следить в зеркале за Дорианом, его же реакции ожидал.       — Не сильнее, чем веет ею от любых отношений, которые пытается построить с очередным кандидатом наш общий знакомый, — произнёс куда более спокойным тоном. — Наверное, ты думаешь, что я сожалею о расставании, мечтаю вернуть Лэнса и начать с ним всё заново, а к тебе сейчас лезу с подобными речами на фоне большой-пребольшой ревности? Так бы многие подумали, ничего удивительного. Я бы мог подыграть и оправдать твои ожидания, но вынужден разочаровать. Или обрадовать. Не знаю, как ты относишься к Лэнсу и какие чувства к нему испытываешь. В любом случае, думая, что я пытаюсь пробудить в тебе ревность и вот-вот начну разбрасываться обещаниями о своём вмешательстве и вашем скором расставании, ты ошибаешься. На самом деле, всё обстоит совсем не так.       — А как?       — Если есть возможность, беги от него, как можно скорее, не тратя время на раздумья. Убегай, пока твоя жизнь не превратилась в руины, а ты сам не стал той самой куколкой. Привлекательной, но безмозглой, не способной ни шагу ступить без этого человека. Считай, что я даю тебе дружеский совет. Из солидарности и желания предотвратить очередную катастрофу. Пока тебя не использовали и не выбросили, как когда-то было со мной. Адская семейка, пытающаяся казаться едва ли не лучшими на свете людьми, ищет себе новую жертву. До поры до времени они будут демонстрировать лояльность, а потом начнётся основное веселье. Для них. Не для тебя.       — Зачем им это делать?       — Не знаю. Мне непонятно, но они — не я, а я — не они. Самое примитивное объяснение... — Юджин задумался и вскоре продолжил: — Забава у них такая — ставить эксперименты над людьми. Особенно у Лэнса. Сестра его — тёмная лошадка, а он вполне себе на виду и активничает вовсю. По заранее утверждённому и неоднократно опробованному плану, не импровизируя. Схема-то работает. Сначала долго и муторно преследовать тебя, навязывая своё общество, таскать за собой всюду и везде, наплевав на твоё мнение и твою жизнь. Если Лэнс хочет куда-то, ты отправишься с ним. Программа, впрочем, разнообразием не блещет. Сначала автогонки, потом — Швейцария и лыжи, потом Лондон. Конечно, Лондон. Куда без него? После — ещё что-нибудь. На месте сидеть ты точно не будешь. Рестораны и подарки, само собой, тоже станут обязательным элементом программы. Денег у Лэнса много, он любит их тратить на своих мальчиков, независимо от того, насколько они обеспечены от рождения. Почему бы и нет, собственно? Подарки — это приятно. На тот свет всё равно с собой не заберёшь капиталы, а Вальтеру хватит и мамочкиных сбережений.       Будут у тебя на момент встречи с Лэнсом другие отношения или нет, его тоже не очень-то волнует. Подумаешь, избавится от пары-тройки желающих, остальные сами исчезнут. И в постель к тебе он, разумеется, никого, кроме себя любимого, не допустит. Ревность будет бешеная, собственничество — ещё бешенее. Тем, кто рискнёт посмотреть с интересом в твою сторону, не позавидуешь. Хорошо, если им просто вышибут мозги одним выстрелом, а не начнут основательно мучить перед смертью. Тебе на других тоже лучше не смотреть. В противном случае познакомишься с его кулаками, а они у него довольно тяжёлые, знаешь ли. Он будет параноить, ревнуя к каждому столбу, контролируя и появляясь на пороге твоего дома в любое время дня и ночи, называть тебя шлюхой и избивать, а потом обнимать, заботливо стирать кровь с твоего лица и говорить о любви. Он будет вытаскивать тебя из-под других мужчин, за волосы тащить под душ, заталкивать под холодную воду и едва ли не сдирать кожу мочалкой. Он будет делать так до тех пор, пока ты не смиришься с новыми условиями жизни и не отдашься на милость победителя.       Вообще-то Лэнс любит и умеет заниматься сексом, здесь жаловаться не на что. Трахает он качественно и затейливо, а не в одной миссионерской позе, при закрытых занавесках и выключенном свете. Будут плётки, ошейники, разнообразные игрушки и связывание, домашнее порно с твоим участием, в котором, конечно, засветится лишь твоё лицо, и которым тебя в дальнейшем можно будет шантажировать. Он останется в тени. Будет быстрый секс на каком-нибудь приёме, будет однажды и секс под наркотой. Для тебя. Потому что от этого, говорят, ощущения острее, и один раз вроде как привыкания не вызывает. Всё ограничится одним разом, если верить словам. Но в реальности всё сложится иначе. Будет второй, третий, четвёртый. Потом появится зависимость, потом ты не сможешь без этого, а Лэнс скажет, что ему нахер не нужен такой мальчик, и вся сказка рухнет вмиг. Если у тебя есть богатые родители, как у меня, считай — повезло. Засунут в клинику, постараются избавить от зависимости и, возможно, добьются успеха. Нет богатых родителей или любых других родственников, готовых прийти на помощь в трудную минуту — прости, но ждёт тебя печальный сценарий и минет первому встречному за десятку баксов, чтобы заработать на порцию химической дряни. На которую подсадил тебя твой прекрасный принц.       Распад чужой личности интересное зрелище, и он наблюдает. Это, как кино. Скорее, как бесконечный сериал, в котором меняется один из исполнителей главных ролей, а второй остаётся и оттачивает мастерство, доводя его до совершенства. Есть ещё и второй зритель. Драгоценная сестричка нашего идеального мужчины. Она любит рассказывать о том, как я испортил лучшие годы жизни её брату, но благополучно забывает, что он сделал то же самое со мной. Они всегда играют на одной стороне. Кто не с ними, тот против них. Особенно, если он не молчит в тряпочку, а открыто говорит об истинной природе наших славных отношений, едва не уничтоживших меня.       Перестав издеваться над маской, Юджин надел её и скупо поаплодировал самому себе, не требуя того же от единственного зрителя. Снова запустил ладонь в волосы, потянув их и пропустив сквозь пальцы.       Он не изображал грусть или скорбь, но лицо у него было такое, что первой ассоциацией к нему выскакивала характеристика «рыцарь печального образа», несмотря на многочисленные улыбки и ужимки.       — Скажи мне, птичка, сколько пунктов из озвученной мною схемы совпало с событиями твоей жизни? — спросил Юджин, зная, что находится на выигрышной позиции, потому вовсю иронизируя. — Хотя, можешь хранить молчание из принципа, оправдываясь правом на личную жизнь и прочее. Я и сам догадываюсь, что в твоей жизни было больше половины вышеперечисленного. А однажды будет всё это, потому что Лэнс Бауэр стабилен и точен, как швейцарские часы. Он никогда не отстаёт от плана, а твоё время подходит к концу, потому скоро будете навёрстывать упущенное. И да... Отвечу на вопрос. Почему тебя не должно было занести в объятия этого человека. Журналист, работающий в издании, подобном твоему, несомненно, имеет доступ к скандальной информации. Значит, знает, что являет собой такая одиозная фигура, как мистер Бауэр. Знает и старается держаться на расстоянии. Во избежание разного рода неприятностей. По тебе такого не скажешь.       Конечно, ты мне не поверишь. Конечно, ты подумаешь, что во мне играет обида за прошлое. Никто не верит, когда им говорят гадости о дорогих и любимых людях. Когда правда обнажается во всей красе, становится очень больно, а исправить что-то люди уже не в состоянии. Время упущено, последний поезд ушёл. Но я не мог не предупредить. Присмотрись к любовнику, удивись своей недавней слепоте и постарайся вырваться, пока тебя не уничтожили окончательно. Теперь извини, но я вынужден тебя покинуть. Пойду испорчу настроение ещё кому-нибудь. Например, моим дорогим родителям, приглашающим в дом всякую муть, но заливающим о чистоте помыслов и о благородных целях.       Он театрально закатил глаза и направился к выходу, но на середине дороги притормозил, остановившись рядом с Дорианом. Напротив него. Почти соприкасаясь плечами.       — Что-то ещё? — предельно вежливо поинтересовался Дориан.       Стоя рядом с Юджином, он, как никогда прежде, хотел, чтобы спина была прямой, во взгляде горел вызов, а уверенность так и хлестала во все стороны. Но, увы, миссис Маккензи ошибалась. Последний пункт мало зависел от первых двух, потому непоколебимостью и равнодушием к сказанному он похвастать не мог. Лишь делал вид, что пропустил мимо ушей и позабыл слова, как только они стихли.       — Минутка бесполезной информации, — сообщил Юджин, окидывая Дориана оценивающим взглядом, фактически облизывая им. — Я бы с удовольствием трахнулся с тобой. Но, зная, кто твой любовник, вынужден признать: моё желание невыполнимо. Жаль. Очень и очень.       — Мне — нет, — произнёс Дориан, заработав ещё одну снисходительную улыбку на прощание.       Юджин не ответил. Предпочёл удалиться восвояси.       Ему и не требовалось ничего говорить. Он уже сделал своё дело, пошатнув откровенными признаниями хрупкий баланс чужой жизни.