Хроники Декстера

      Дориан курил привычные сигареты, но давно знакомый вкус дыма сегодня казался совсем другим. Он был густым, горячим и насыщенным, концентрированным, обжигающим тонкую кожу губ, которая без того саднила после порции голодных, жадных, едва ли не злых поцелуев.       Зажигалка валялась рядом, потерявшись среди подушек, пачка сигарет полетела на пол, но он не придал этому значения.       Затянулся ещё раз, сильнее обычного, наклонился близко-близко к Лэнсу и выдохнул сероватое облако в его приоткрытый рот, тут же прижимаясь в поцелуе и надеясь, что Лэнса не посетит поистине гениальная идея — резко оторвать его от себя, потянув за волосы и напомнив, кто здесь, на самом деле, хозяин. Швырнуть на пустующую сторону постели и сменить положение, оказавшись сверху.       В любой другой ситуации этот расклад его бы вполне устроил, но сейчас велик был риск выронить сигарету от неожиданности и спровоцировать пожар на фоне неосторожного обращения с куревом.       В полумраке этот дым смотрелся завораживающе, наталкивая на мысли о чём-то магическом или мистическом. Туман, скрывающий за пеленой тайны. Возможно, у Дориана разыгралось воображение. Возможно, он просто всеми мыслимыми способами и сторонними размышлениями старался отвлечься от неприятного разговора, которым его напичкали в середине вечера, а потом ни словом, ни делом не выдали себя. Когда Мэриэнн официально представляла Дориану Юджина, последний изобразил сладкую улыбку и заверил, что счастлив познакомиться с человеком, о котором так много слышал. Дориан зачем-то подыграл ему, не заикнувшись о недавнем пересечении и сделав вид, будто они видятся впервые в жизни.       Лэнса Юджин тоже поприветствовал с улыбкой, словно не он совсем недавно говорил о нём гадости. Даже потянулся и поцеловал в щёку, хотя, можно было ограничиться простым рукопожатием.       Дориан, впрочем, оставил этот жест без внимания.       Когда они с Лэнсом покидали бал, Дориан ощутил взгляд, направленный в спину, и обернулся, заранее зная, кто смотрит на него. В который раз попал прямо в цель. Юджин отсалютовал ему бокалом и подмигнул, после чего поспешил отвернуться и изобразить полнейшую незаинтересованность.       После длительного пребывания в зале свежий воздух действовал оглушающе. Голова закружилась сильнее, чем прежде, и Дориан, споткнувшись на ровном месте, едва не упал.       Лэнс успел вовремя подхватить его под локоть.       — Всё нормально? — спросил заботливо.       — Да. Устал немного, — ответил Дориан.       Он испытывал противоречивые эмоции, глядя в глаза Лэнсу и ничего не говоря о недавнем общении с Юджином.       С одной стороны, он действительно думал, что верить первому встречному, ставя его слова выше слов человека, рядом с которым провёл почти год, не слишком разумно.       С другой — в рассказе Юджина было слишком много совпадений с его историей. Это порождало сомнения, заново поднимая в душе недавно утихнувший ураган разрушительной силы.       Дориан мог признаться во всём и потребовать ответа. Зная, что его могут обмануть и постараться ввести в заблуждение, но наивно рассчитывая на откровенность. Однако не торопился этого делать, предпочитая хранить молчание и делать вид, будто всё отлично, вечер прекрасен, эмоции от встречи и знакомства с другими людьми — замечательны. Лэнс наверняка заметил его переживания, но снова предпочёл молчание докучливым вопросам, надеясь на откровенность со стороны любовника.       Когда-нибудь, пообещал себе Дориан.       Правда, сам не знал, когда же это «когда-нибудь», ознаменованное разговором по душам, настанет.       Он потратил на размышления почти всё время, пока они добирались до дома. И чем больше думал, тем сильнее убеждался: всё упирается в него. Он не готов к таким откровениям. Его не страшит возможная реакция Лэнса. Его не пугает перспектива — столкнуться в очередной раз с жестокостью. Его уже полоскали в ледяной воде, ему ломали рёбра, ему ломали челюсти. Последние два пункта чужими руками и по другому поводу, но сути дела это не меняло.       Дориан не считал Лэнса святым.       День, когда он пришёл бы к подобному умозаключению, можно было бы назвать переломным, попутно диагностировав себе крайнюю степень сумасшествия.       Дориан не считал Лэнса непогрешимым.       В конце концов, Лэнс и не пытался стать самым благородным человеком года. Однако и верить в то, что он является воплощением вселенского зла, нашедшим развлечение в воспитании послушных марионеток, которых потом можно без зазрения совести вышвырнуть, Дориан не хотел. Не мог. И не верил.       Он продолжал размышлять об этом и стоя под душем. Склонив голову, глядя, как падает с влажных волос вода, упираясь обеими ладонями в стену и с трудом гася в себе разрушительные порывы — сжать, ударить, увидеть окровавленные костяшки, выдохнуть с облегчением. Минимальным, но всё-таки.       Стройный поток его мыслей, укладывающихся в определённую схему, нарушило появление постороннего. Дориан не обернулся, никак не отреагировал на появление Лэнса, даже когда тот потянулся и провёл чем-то гладким и прохладным по его щеке. Посмотрев в сторону, Дориан заметил уже знакомую розу и поспешно зажмурился, чтобы не выстраивать ассоциативный ряд и не накручивать себя лишний раз. Без того практически непрерывно этим занимался, редко пребывая в состоянии счастья.       — Тебя беспокоит что-то? — спросил Лэнс, перемещая цветок на шею, а после — разжимая руку и позволяя розе спланировать на пол.       — С чего ты взял?       — Не оставляет ощущение, будто весь вечер ты, словно на иголках, — сообщил Лэнс, щёлкая крышкой, выливая на ладонь немного шампуня и втирая их в волосы Дориана. — Да и то, что ты пропадаешь здесь почти час, считается неплохим аргументом в пользу моего мнения.       — Я не люблю толпы, — ответил Дориан, позволяя намыливать себе голову, слегка запрокидывая её.       — Уверен, что дело только в этом?       — Да.       — Надеюсь на это.       — Ничего важного, — произнёс Дориан, в большей степени пытаясь убедить в правдивости недавнего высказывания не Лэнса, а себя. — Действительно. Ничего.       До того, как его одиночество было нарушено, он просто стоял под водой, не прикоснувшись ни к одному из флаконов. А теперь Лэнс массировал кожу головы, тщательно втирая шампунь, и казалось, что вместе с пеной стекают запахи чужого дома. Ароматы сигарет и сигар, цветов, парфюма. Дополнительно уходит и непомерная тяжесть закончившегося дня, напиравшая всё сильнее и грозившая раздавить однажды, если не осадить вовремя и не отбросить её на внушительное расстояние.       Пальцы путались в волосах, промывая до тех пор, пока пряди не приобрели привычный аромат, ненавязчиво-нейтральный, лишённый каких-либо ассоциаций, потому наиболее желанный.       Справившись с мытьём волос, Лэнс взялся за гель для душа, нанося его на кожу Дориана ладонями, а не мочалкой.       Осознанно и с определённой целью, зная, что подобные действия обязательно получат отклик. Очевидно, собирался наверстать упущенное, доведя до конца начатое перед отъездом.       Перебросив волосы на одну сторону, он несильно сжал зубы на плече Дориана, а затем поймал губами одну из множества капель воды. Дориан чувствовал, как она стекает вниз и прежде, но после прикосновения она стала не слегка ощутимой, а практически огненной.       Ладони заскользили по бокам, оглаживая их и спускаясь к бёдрам. Одна так и осталась лежать на месте, надавливая чуть сильнее обычного, другая скользнула между ног, касаясь внутренней поверхности бёдер, лаская лёгкими движениями чувствительную кожу, заставляя шире расставить ноги.       Дориан провёл ногтями по стене, царапая. Прижался лбом и выдохнул громче обычного. Он бы застонал, но сдержался усилием воли. Сильно прикусил щёку изнутри, но не до появления кровавого привкуса.       Кончик языка прошёлся по шее, от основания её до подбородка. Зубы мягко прихватили мочку уха, покусывая.       — Хочешь? — спросил Лэнс, прижимаясь к Дориану сзади и выключая воду.       Сам он, определённо, хотел. Сомневаться в этом не приходилось.       — Поверишь, если скажу, что нет? — хмыкнул Дориан.       — Вряд ли.       — Тогда не спрашивай, — заметил Дориан, облизывая губы. — Не трать время на то, что очевидно.       — Хорошо, не буду, — пообещал Лэнс, внезапно отстранившись и резко развернув Дориана лицом к себе, вдавливая лопатками в прохладную поверхность, упираясь одной ладонью в стену и наслаждаясь открывшимся видом; разглядывал недолго, уже совсем скоро подхватил Дориана, отрывая его от пола и выдыхая: — Держись за меня, Декстер.       Как будто была какая-то альтернатива.       Дориан не помнил, как они добрались до спальни, но, вероятно, именно этому промежутку времени он был обязан отчаянно саднящими губами.       Лэнс целовал его не так, как целуют нежные возлюбленные. Он нападал и кусал, как в самый первый раз. Он как будто подсознательно чувствовал, о чём говорил Юджин, выдвигая на рассмотрение определённое предложение, и старался утвердить свои права каждым новым прикосновением.       Дориан ощущал тот самый перманентный — почти забытый, а ныне с новой силой проявившийся — привкус крови на губах, преследовавший его на первых порах странных отношений.       На этот раз ему не было страшно. На этот раз он подчинялся не из-за опасений, а потому что давно понял: ему нравится именно этот человек, его стиль поведения в постели, его действия. И — поразительно, но по-настоящему — его тащило от собственной реакции на Лэнса.       Они могли заниматься любовью по-разному совершенно, но никогда у него не оставалось некоего разочарования, неприятного осадка обманутых надежд.       Ему безумно нравилось, когда Лэнс его вылизывал, поддразнивал кончиком языка, иногда тем и ограничиваясь, иногда пуская в ход пальцы. Хоть в первом, хоть во втором случае получалось великолепно. Непристойно-восхитительно, откровенно-бесстыдно, запредельно жарко.       Нравилось, как Лэнс брал его. То с зашкаливающей нежностью, будто в его постели оказалась сама невинность и её нужно постепенно развращать. То, не церемонясь особо, драл, как последнюю блядь, заставляя подвывать на одной ноте, после — срываться на крик и мат. То умудрялся сочетать несочетаемые компоненты между собой.       Нравилось, когда Лэнс отвешивал ему пощёчины в постели и называл своей шлюхой, делая акцент на слове «моя», когда хватал за волосы и тянул с силой, останавливаясь ровно в тот момент, когда это могло стать болезненным и отталкивающим.       Нравилось, когда Лэнс приказывал ему смотреть на себя, не отводя взгляд. И когда завязывал глаза. Когда поливал воском или водил по губам льдом, когда обрабатывал плёткой и оставлял на шее живописные засосы.       Когда подтягивал к члену и заставлял отсасывать, запрещая Дориану при этом ласкать самого себя руками. Когда отсасывал сам и потом целовал солоноватыми губами, проталкивая при поцелуе в рот Дориана остатки спермы, смешавшейся со слюной.       Нравился ему и тот раз, когда Лэнс имел его перед зеркалом, прямо в прихожей. Они только-только вернулись с приёма, организованного Фридой. До спальни не добрались. Лэнс долго-долго держал его в руках, позволяя отойти от оргазма, целовал и шептал что-то запредельно-нежное. Когда он всё-таки разжал руки, Дориан не устоял на ногах, оседая и глядя на своё отражение в зеркале, на слегка растрёпанные волосы, на ошалевший взгляд и яркие от прилившей крови губы. Мутные капли стекали по стеклу, и Дориан, сидя на полу, слизал их, попутно наблюдая за реакцией Лэнса. Удивляясь, что в глазах ко всему, кажется, привыкшего и многое успевшего перепробовать мужчины мелькает изумление.       Нравилось вообще всё.       Именно в кровати они друг друга отлично чувствовали и дополняли, играючи улавливая настроение партнёра и подстраиваясь под него.       Сегодня они опять играли по сценарию: любовь — война.       Дориан снова кусался, снова пускал в ход ногти, снова вёл себя, словно сорвавшийся с цепи, оголодавший зверь, наконец получивший доступ к тому, чего хотел больше всего на свете, до того мельтешившее перед глазами, но остававшееся недоступным. И Лэнс вёл себя под стать ему, не растягивая удовольствие надолго, а стараясь утолить поскорее страсть, горевшую внутри. Но она не утихала, не шла на спад, разгораясь всё сильнее, вырываясь наружу и уничтожая обоих, превращая обоих же в пепел. Ни грамма самообладания, ни грамма сдержанности.       Выглядело на редкость убедительно.       Дориан не знал, реально ли сымитировать такое отношение и такие эмоции, но если Лэнс действительно воспринимал его исключительно в качестве объекта для сомнительного исследования, а секс шёл бонусом, то игра была несказанно талантливой. Достойной не только номинации на «Оскар», но и присуждения престижной награды. Он не хотел верить, что это всё — имитация, не хотел думать, что неконтролируемая похоть, их окутывающая, безумное по силе своей желание обладания и слова, которые Лэнс время от времени говорил ему, всего лишь часть спектакля, долгие годы идущего на территории одного, отдельно взятого театра.       Будучи в очередной раз прижатым к кровати, перехватив потемневший взгляд, Дориан ухмыльнулся, запустил ладонь во влажные волосы, отжимая воду и растирая её по коже, проводя пальцами по — наверняка — саднившим царапинам, надавливая сильнее.       Оказавшись сверху, он оседлал бёдра Лэнса, защёлкнул на его запястье наручник и ухмыльнулся довольно. Теперь он был хозяином положения. Теперь он мог получать удовольствие не только от действий любовника, но и от собственной власти, хотя бы иллюзии её.       Продолжая неотрывно смотреть Лэнсу в глаза, он насаживался на его член, наслаждаясь ощущением наполненности и растянутости. Ему было хорошо, он сам устанавливал правила игры, он втягивал в эту игру Лэнса, и тот охотно поддавался. Теперь он мучил Лэнса, не давая тому кончить, останавливаясь и, спустя некоторое время снова начиная двигаться, неторопливо, размеренно. Он мучил и себя, но смотреть на Лэнса, не способного как-то повлиять и ускорить его действия, было приятно. С удовольствием смотрел он и на то, как поблёскивают в полумраке, ловя на себе отблески слабого освещения, цепь и браслет от наручников, перехватывающих запястье.       Лэнс пристёгивал его несколько раз, и каждый раз это означало, что секс случится не сразу — сначала будет долгая прелюдия. Слова, взгляды, прикосновения... Но не проникновение.       Потом, когда нервы натянутся до предела, а возбуждение достигнет предела, последует и всё остальное. Оргазм будет продолжительным и ярким, оглушительным, не менее восхитительным, чем после игр с дыханием, имевших место в Лондоне, но спровоцированным куда более безопасными действиями.       Сегодня Лэнс впервые позволил пристегнуть себя, и в этом было что-то новое, непривычное, переломное, словно доказывающее, что с Дорианом он готов играть на равных.       Не только подчиняя его, но и подчиняясь.       Время от времени.       В прошлый раз, когда наручник перехватывал его, Дориана, запястье, их секс был долгим. Слишком долгим. Снова была плётка, а в качестве дополнения к ней — загустевшая карамель, которую Лэнс слизывал с тела, предварительно оставляя её на коже то каплями, то длинными нитями. Дориана поливали тёплой карамелью почти час, доводя до изнеможения и заставляя повторять пересохшими губами всего два слова. «Отымей меня».       Из всех любовников, с которыми Дориану доводилось делить постель, Лэнс был самым раскрепощённым, практически не имеющим предрассудков, открытым многим экспериментам и отметающим лишь самые сумасшедшие из них. И если прежде Дориан подумал бы несколько раз, прежде чем решиться на что-то с кем-то из других, то теперь колебания были недолгими. Он знал, что ситуация находится под контролем, и сомнения отступали сами собой.       Сегодня контролировать всё пытался Дориан, и вначале он вполне неплохо справлялся с чужой ролью.       Надолго его, однако, не хватило.       Кончая, он склонился к Лэнсу, сильно надавив ладонями ему на плечи, и припал к губам в поцелуе, проталкивая язык в его рот.       Свободной рукой Лэнс прихватил несколько прядей на затылке, сжимая, но не потянув. Волосы ещё не окончательно высохли, и вдоль позвоночника заскользила холодная капля. Дориан невольно вздрогнул и потянулся за сигаретами.       — Мой роскошный, — произнёс Лэнс, отстраняясь.       — Спасибо, — хмыкнул Дориан, подпаливая сигарету. — Ты тоже ничего.       С первым выдохом он взял ключ от браслетов.       Со вторым прижался к губам Лэнса, заставив того проглотить немного горячего дыма.       С третьим расстегнул наручники, поднося руку Лэнса к губам, растирая запястье и целуя его.       С четвёртым провёл тлеющим кончиком по стеклу пепельницы и отшвырнул сигарету, скурив её меньше, чем на половину.       Пятого выдоха, сопровождающегося сероватым облачком дыма, уже не было.       На счёт «Пять» всё вернулось на круги своя, и Лэнс снова мог делать всё, что придёт ему на ум.       Приходило — целовать саднящие губы и гладить ключицы, прикусывать и вылизывать напряжённые мышцы живота. Делать вообще всё для того, чтобы Дориан, лишь недавно кончивший и получивший небольшой тайм-аут в виде скуренной сигареты, снова возбудился.       Это был отличный момент для того, чтобы ради успокоения себя и очистки совести повторить фразу о вечной, непоколебимой ненависти, которая не исчезнет никогда и ни при каких условиях.       Дориан даже не пытался этого делать, подсознательно чувствуя, что попытка обречена на провал. Он может сказать, но в его словах не будет ни слова правды.       Истинное положение вещей демонстрировало иной расклад.       Он хотел бы ненавидеть, но уже не в состоянии.       Смерть приходит неожиданно.       Несмотря на то, что все знают о неизбежности её и понимают, что однажды права на того или иного человека будут предъявлены, она умудряется удивить и явиться, когда о ней никто не думает.       В некоторых случаях она как будто намеренно выбирает такие моменты.       Наслаждается какой-нибудь человек жизнью, строит планы на ближайшее — впрочем, не обязательно, некоторые и долгосрочные перспективы рассматривают, — будущее, прикидывает, куда отправиться отдыхать на выходных или какое вино купить к ужину, а после выходит на улицу и попадает под первую попавшуюся машину.       Или же тот, с кем планировался ужин, оказывается жертвой обстоятельств. В новостных выпусках крутят на повторе сюжеты о крушении самолёта, в списках погибших мелькает знакомое имя, и привычный мир стремительно переворачивается с ног на голову, а затем летит в пропасть.       Телевизор, на который никто не обращает внимания, орёт на полную громкость, на плите сгорает, превращаясь в угольки и приобретая траурный цвет соус, планировавшийся к праздничному ужину. Все идиллические картины, созданные воображением в момент предвкушения долгожданной встречи, рассыпаются на составные части за считанные мгновения.       По большей части, Дориана не удивляли сообщения о смерти. Они были для него привычны и воспринимались, как неотъемлемый компонент повседневности.       Он просматривал их в новостных лентах с таким же равнодушным взглядом, с каким читал и истерически-обличительные статьи «зелёных», сетовавших на ухудшение экологической обстановки, спровоцированной отменой в прошлом году определённого закона, контролировавшего выброс в атмосферу вредных веществ. С таким же, с каким читал об очередной ошибке политиков, сказавших форменную ересь или опечатавшихся в твиттере и породивших многочисленные шутки и шуточки разной степени глупости. С таким же, с каким воспринимал новости из жизни селебрити, редко, но метко попадавшиеся ему на глаза.       Последняя категория новостей провоцировала у Дориана стойкое неприятие, поскольку к шоу-бизнесу он относился с долей предвзятости.       Случай, ныне гремевший во всех новостных сводках, тоже не оставил бы в его сознании ни следа, если бы ни одно важное обстоятельство, автоматически изменившее статус происшествия с позиции «очередная бесполезная сплетня» до уровня «этого не может быть, это, наверное, какая-то ошибка».       Дориан собирался пролистать новость, не открывая, но взгляд зацепился за имя. Дориан щёлкнул по нескольким ссылкам, открывая страницы, и с каждым новым прочитанным предложением хмурился ещё сильнее.       История, которую ему доверительно поведали на электронных страницах коллеги, не блистала оригинальностью. Он слышал о множестве подобных случаев прежде. В какой-то степени, эта ситуация была предсказуемой и очень тривиальной. Звёзды, их дети, внуки, дальние и близкие родственники часто фигурировали в сводках светской хроники, будучи пойманными на не самых благородных поступках. Тех самых, о которых, называя их результатом неправильного подхода к воспитанию, не уставали говорить сторонники жёсткого консерватизма, тех самых, что обычно привлекали к себе наибольшее количество заинтересованных зрителей и читателей, мечтавших покопаться в грязном белье известных персон. Некоторые сочувствовали и переживали, некоторые злорадствовали и не упускали возможности — поплевать ядом в комментариях. Откликов набежало немало, но Дориан не стал разворачивать ленту, без того представляя их примерное содержание.       Так было всегда, предсказуемо до невозможности. Один пишет, что девочку жаль. Второй, что так зажравшейся шлюхе и нужно, будь его воля, он сам отстрелял бы половину представителей шоу-бизнеса. Первый ужасается и замечает нечто в стиле «Чувак, у тебя с головой не всё в порядке». Слово за слово, и они начинают склоку между собой, переходя от первоначальной темы к чему-то совершенно отвлечённому. Подтягиваются наблюдатели с попкорном, в итоге собирается толпа грызущихся озлобленных пользователей, готовых линчевать прилюдно не только героев статьи, но и друг друга.       Кто бы что ни говорил, а похождения известных персон и их родственников были благодатной темой. СМИ это знали и играли на человеческой слабости, именуемой тягой к сплетням.       В принципе, Дориан их понимал. Он сам играл на тех же чувствах, пусть и описывал иную грань человеческой темноты, оставив разборки с алкоголем, наркотиками, беспорядочными связями и внебрачными детьми другим журналистам, копавшимся в ворохе грязи личного характера с энтузиазмом, а ему казавшимися скучными.       Новость о смерти Пандоры Спенсер привлекла Дориана вовсе не потому, что он являлся поклонником талантов представителей этой семьи. На самом деле, посмотреть — если быть точным, послушать — там было что. Девочка, с детства выросшая в атмосфере музыки, впитавшая её с молоком матери и не представлявшая себе иной судьбы, кроме как продолжить семейные дела.       Фамилия Спенсер была на слуху и для многих являлась едва ли не синонимичной слову "музыка". Дедушка Пандоры был известным композитором, мать — не менее известной оперной певицей, само юное дарование делало первые шаги на пути к грядущей славе и к своим восемнадцати годам успело выпустить несколько успешных инструментальных композиций. Не обладая широким диапазоном и способностью создавать много шума из ничего, используя по максимуму возможности своего достаточно слабого голоса, она не претендовала на лавры матери. Зато собиралась пойти по дедушкиным стопам и однажды продолжить его дело, пополнив ряд выдающихся музыкантов своей персоной. Дед ею гордился и не уставал хвалить. Вряд ли нашлось бы хоть одно интервью, в котором Эдвард не упоминал свою любимицу и не радовался её успехам, рассказывая о продуктивной и невероятно приятной совместной работе над тем или иным сочинением.       Единственным представителем семьи, не имевшим никакого отношения к музыкальному миру, был отец Пандоры. Его куда сильнее занимали две вещи: новости рынка недвижимости и политика, в которой он разбирался отлично, пусть и излишне предвзято, если принимать во внимание суждения, но в которой не разбирался вовсе, когда всё выходило за рамки суждений, переходя на уровень реальных дел.       Несколько раз Чарльз пытался сменить одно увлечение на другое, несколько же раз терпел поражение, зарабатывая чрезвычайно — позорно — низкие рейтинги. После своего самого большого провала, заключавшегося в вылете из президентской гонки на начальной стадии, он окончательно разочаровался в устройстве системы управления государством.       Кое-как пережив этот удар по самолюбию он решил остаться наблюдателем, отпускающим то и дело ядовитые комментарии о нынешних сенаторах, выбравших провальный курс и ведущих страну в пропасть. Он говорил так и несколько лет назад, говорил и теперь, когда состав парламентариев сменился. Тема большой политики была самой болезненной в доме Спенсеров, а потому приглашённые гости, знающие об особенностях этой семьи, Чарльза старались не трогать лишний раз и не давить на его больную мозоль, рассуждая о собственных симпатиях и антипатиях в политическом мире. В целом же, Чарльз был неплохим человеком, портившим о себе впечатление разве что излишней эмоциональностью и зацикленностью на проблеме, которую многие и проблемой-то не считали.       Дориану не доводилось сталкиваться с Чарльзом Спенсером лично. Потому общее представление об этом человеке было сформировано преимущественно на основании рассказов Лэнса, пересекавшегося со Спенсером несколько раз и едва не загремевшего в личный список неприятелей.       О знакомстве с членами данной семьи и отношением к ней они с Лэнсом разговаривали в Калифорнии. Воспоминания о путешествии и событиях, его заполнивших, были свежи, потому и статья спровоцировала у Дориана противоречивые впечатления.       Девчонка из звёздной семьи, накачавшаяся под завязку химией и откинувшаяся от передозировки, не привлекла бы его внимания, став просто ещё одной из множества.       Девчонка из звёздной семьи, которую он пару недель назад видел своими глазами живой, здоровой и не имевшей никаких признаков наркотического опьянения, теперь не желала уходить из головы.       Он смотрел на экран рабочего компьютера, но вместо ровного ряда букв видел совсем другие картины.       Не было вокруг знакомых интерьеров редакции «Freedom & Justice». Вместо них перед Дорианом раскинулись во всей красе калифорнийские пляжи и волны, влекущие к себе любителей водного спорта. Дориан думал о коктейле, который протянул ему Лэнс, и о совсем юной девушке, вторгнувшейся в их личное пространство.       Она налетела стремительно, подобно урагану. Швырнула доску для сёрфинга на песок и произнесла:       — Привет, Лэнс, — при этом бесцеремонно хлопнула Бауэра по плечу.       — Пандора? — изумлённо спросил он, оборачиваясь. — Что ты здесь делаешь?       — Да вот, — она указала на доску, — решила немного скрасить время ожидания и поплавать наперегонки с акулами. Сегодня удивительно классные волны, так что, можно считать, мне повезло. Я видела Вальтера. Он и сказал, что ты здесь. Решила подойти и поздороваться. Всё-таки мы не так часто пересекаемся в последнее время.       — Ты с родителями? — спросил Лэнс.       — Нет, — она покачала головой, отбрасывая от лица мокрые, а потому казавшиеся не тёмно-русыми, а чёрными волосы. — С подругой. Но с родителями я периодически созваниваюсь, так что, — Пандора выразительно подвигала бровями и засмеялась, — можешь использовать меня в качестве посредника в общении.       — Передавай отцу привет при случае.       — Обязательно, — пообещала Пандора и снова отправилась ловить волну.       Дориан, наблюдавший за этим коротким обменом фразами, с шумом потянул коктейль через трубочку, привлекая к себе внимание. Вопросительно вскинул бровь, давая понять, что не отказался бы от объяснений, давать которые ему не торопились.       Не сказать, что после этой сцены у него начала постепенно ехать от ревности крыша, но кое-какие детали заставляли недоумевать и по-настоящему удивляться.       — Что-то не так? — поинтересовался Лэнс.       — Даже не знаю, — сообщил Дориан с долей нескрываемого сарказма. — Наверное, меня не должно бы волновать ничего из увиденного и услышанного. Но меня, вопреки логике, волнует. Довольно странно слышать, как столь юные создания обращаются к тебе по имени. Судя по тому, как ты с ней разговаривал и упоминал родителей, она не просто одна из почитательниц твоей социальной сети, когда-то умудрившаяся свести знакомство с основателем и владельцем. Тогда кто она?       — Пандора Спенсер, — произнёс Лэнс. — Девочка из мира музыки. Ты любишь оперу?       — Не особо. А ты, надо полагать, ценитель?       — Не особо, — намеренно передразнил его Лэнс. — Но несколько раз доводилось бывать на громких премьерах сезона. Шерил Спенсер оперная певица. Её свёкор — известный композитор. Пандора её дочь и его внучка. Она тоже пытается что-то создавать. Пока трудится под началом деда, но вроде бы с недавних пор начала кое-что сочинять самостоятельно и заработала определённую популярность. Не могу сказать, что хорошо знаком с ней и с её творчеством, но...       — Судя по тому, как она к тебе обращается, я бы сделал противоположные выводы.       — Это стоит расценивать, как приступ ревности? — улыбнулся Лэнс.       — Вовсе нет, — заметил Дориан, размешивая коктейль и превращая его в маленький ураган. — Просто одно с другим не сочетается. Окажись я на её месте, не стал бы называть практически незнакомого человека по имени. Я бы назвал его нейтрально, с использованием слова «мистер». Хотя, о чём я. Будь я в схожей ситуации, вообще не стал бы наскакивать на человека и изображать вселенскую радость, скорее, прошёл мимо, постаравшись избежать пересечения. Она обрадовалась встрече и обращалась к тебе, как к хорошему знакомому. После такого сложно поверить, будто вы видитесь второй раз в жизни. Просто ты настолько открыт общению, что каждый желающий может подойти к тебе и начать расспрашивать о жизни.       — Допустим, я скажу, что одно время был частым гостем в их доме, и происходило это не так давно, буквально пару лет назад. Потом добавлю, что в тот же период времени Пандора проявляла ко мне определённый интерес, и однажды нам довелось ужинать тет-а-тет. В ходе этого ужина она призналась в своих чувствах, а потом попыталась соблазнить. Поверишь?       — Вполне, — ответил Дориан, перестав издеваться над коктейлем и выпивая его в один присест.       — Правильно сделаешь.       — С ума сойти. Сколько ей лет?       — Сейчас восемнадцать. На момент провальной попытки соблазнения только-только исполнилось семнадцать.       — Её не смутили около двадцати лет разницы?       — Вероятно, нет. Окажись на моём месте другой человек, попытка могла увенчаться успехом. Давно известно, что многим мужчинам моего возраста нравятся девушки младше, а некоторым — сильно младше. Возможно, именно на это Пандора делала ставку. Вообще, если рассуждать о внешней стороне, то всё выглядело на редкость комично. Попытка казаться взрослой, мамины тяжёлые духи, вещи из её же шкафа, чтобы выглядеть старше и как будто бы соблазнительнее, — сказал Лэнс, отпивая немного от своего коктейля. — Платье с открытыми плечами, тёмно-красного цвета. Такая же помада. Пандора приехала ко мне без приглашения и без предупреждения, сказала, что хочет поговорить кое о чём важном, а в итоге выяснилось, что она просто хочет. Если рассуждать о перспективах, на которые она могла нарваться с другим человеком, вся комичность ситуации сходит на «нет». Всё-таки разница в двадцать лет, по моим меркам, слишком велика. А девчонка, ко всему прочему, на тот момент, была несовершеннолетней.       — Ужины наедине — это ещё и немалый риск.       — Например?       — Можно с лёгкостью нарваться на обвинение в изнасиловании, — пояснил Дориан. — Нет, я не преуменьшаю чудовищности этого преступления и не отрицаю факт его существования. Не думаю, что девочка из благородной семьи будет промышлять подобным образом, но профессиональная деформация сознания даёт о себе знать. Во всём ищу подвох, вспоминаю о тех, кто превратил реальную трагедию в бизнес и постоянно наживается на этом. С некоторых пор эта схема стала достаточно распространённой и продуктивной. Сначала добровольно лечь с кем-то в постель, а потом обвинить его в изнасиловании и забрать заявление после получения кругленькой суммы. Мерзкое мероприятие.       — Будем считать, что мне повезло не напороться на подобный экземпляр.       — Посчитаем. Ты сказал, что был частым гостем в их доме. С чем это связано? Рискну предположить, что у тебя с её отцом были какие-то общие дела. Или я ошибаюсь?       — Нисколько. Правильнее сказать, они могли быть, если бы я согласился, но меня не слишком привлекает перспектива — вкладывать деньги в заранее обречённые мероприятия, потому никаких финансовых вливаний в свою идею Чарльз от меня не дождался.       — Обречённое мероприятие?       — Он до последнего не терял надежды — подбить меня на финансирование своей предвыборной кампании, но я не настолько плохо ориентируюсь в политике, чтобы поддаться на уговоры. Он множество раз пытался пробиться туда и неизменно терпел фиаско. Ожидать стремительного взлёта мог только самый наивный человек на свете. Я таковым не являюсь. Поняв, что я не стану вкладывать средства в реализацию его затеи, Чарльз, конечно, оскорбился и посчитал меня марионеткой республиканцев. Потому на время мне было отказано от дома. Потом он примирился с собственной политической несостоятельностью и закопал топор войны со всеми, кого ранее объявил врагами народа. Кто-то сделал вид, что ничего не было, некоторые демонстративно отвернулись, посчитав прежние заявления излишне оскорбительными. Не скрою, я тоже считаю, что Чарльзу иногда следовало бы держать язык за зубами, а не мести всё подряд, но устраивать военные действия на пустом месте нелепо.       — Марионетка республиканцев? — усмехнулся Дориан. — Он реально так говорил?       — Само собой. У него все люди, посмевшие критиковать его предвыборную программу, получают это звание, — заверил Лэнс.       — Видимо, мистер Спенсер не знает, что Лэнс Бауэр во все времена находится вне политики, не питая отторжения и не демонстрируя симпатий ни к одной из существующих ныне партий.       — Он считает, что такого просто не может быть. Если человек не поддерживает яро хотя бы одну из коалиций парламентариев, он плохо образован и ничего не понимает в управлении государством. Либо хитрит. Во всём отлично разбирается, но свои политические взгляды предпочитает не афишировать по ряду причин. Третьего, по мнению Спенсера, не дано.       — Какая чудовищная категоричность.       — В этом и заключается его основная проблема. Ему не хватает гибкости и изворотливости, а без этих качеств на трибуне делать нечего. Он образованный, начитанный человек и интересный собеседник, но в данном случае его сильно заносит на поворотах. Он становится невыносимым и бесконечно раздражительным. Стоит один раз возразить ему или поправить, указав на противоречащие друг другу пункты, и ты сразу становишься марионеткой республиканцев, — хмыкнул Лэнс. — Потому я, сколь бы мерзко это не прозвучало, рад поражению, поспособствовавшему отказу от мысли о сенаторской деятельности. Недвижимость — его стихия, политика — нет. Пусть занимается тем, что у него неплохо получается, а не пополняет собой статистику посредственных чиновников.       — Может, в его предвыборной программе всё было не так уж плохо, а ты преувеличиваешь или придираешься из вредности?       — Если бы ты прочитал её, ты бы так не думал.       Белое платье невесты, венок из белоснежных лилий, украшенный микроскопическими звёздочками, монотонное и казавшееся Дориану невыразительным пение Адель, рассказывающей историю под названием «Skyfall». Дополнительно — история за авторством Эми Уайнхаус, возвращающейся к темноте. Две песни, ставшие заменой традиционному «Реквиему».       Такими были первые ассоциации с сегодняшним днём.       Несмотря на то, что в настоящее время использование этих песен на церемонии погребения стало едва ли не традицией, Дориану они всё равно представлялись чужеродными и выбивающимися из общего ряда. В его мыслях настойчиво крутились совсем другие строки, их же он находил весьма уместными. Однако за организацию отвечал не он, и его мнение мало кого интересовало, если вообще волновало.       Дождь, непривычная для августа пасмурная погода и вороны, кружащие над погостом. Всё это создавало зловещую, готическую атмосферу, словно сошедшую с книжных страниц. И Дориан невольно поёжился, в очередной раз ловя себя на мыслях о самом известном творении Эдгара По, не покидавшем его голову на протяжение всего дня.       ... Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали       Облегченье от печали по утраченной Линор.       По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор —       Безыменной здесь с тех пор...       На похоронах Пандоры Спенсер собралось немало людей.       Часть Дориану была знакома, часть он видел впервые.       Всё время, пока длилась церемония, он чувствовал неприятное томление в душе. Он сидел, как на иголках, постоянно оглядывался по сторонам и, наверное, выглядел, как преступник, пришедший посмотреть, как его жертву провожают в последний путь. Не в последнюю очередь подобная реакция была спровоцирована ассоциациями, порожденными сознанием.       Дориан смотрел на юную девушку, лежавшую в гробу, и видел вместо тёмных волос ярко-рыжие, вместо лилий — хризантемы. В случае с платьем ничего мысленно заменять не приходилось. Кайлу тоже хоронили в белом. Правда, рукава у платья были длинными, и подол платья полностью закрывал ноги, чтобы никто из присутствующих на церемонии прощания не приходил в ужас от вида многочисленных шрамов, испещривших кожу, подобно трещинам, расчерчивающим высохшую землю. Но длина платья волновала его в самую последнюю очередь, множество иных факторов затмевало столь незначительную деталь.       Лэнс, стоявший рядом, периодически сжимал его ладонь в своей, не позволяя терять связь с реальностью. Дориан был ему за это невероятно признателен. Окажись он здесь в одиночестве, в толпе малознакомых людей, имеющих смутное представление о его прошлом и психологических проблемах, спровоцированных трагическими событиями, нервы сдали бы за считанные минуты. Пока что он держался, осаживая себя каждый раз, когда рукопожатие становилось сильнее, и он, начинавший погружаться в свои мрачные грёзы, снова выплывал на поверхность, пробивая плотную плёнку и делая несколько необходимых глотков свежего воздуха.       Лэнс присутствовал здесь на правах друга семьи. Его позвал на церемонию Чарльз. Дориан получил письмо не от несостоявшегося политика. Он находился здесь по воле главы семьи, и это было по-настоящему неожиданно. Как для него самого, так и для Лэнса, ставшего свидетелем телефонного разговора, состоявшегося несколько часов назад между Дорианом и Эдвардом Спенсером.       — Данная ситуация не из тех, что я хотел бы обсуждать по телефону, — произнёс Эдвард. — Мне нужно повидаться с вами. Думаю, мы сумеем понять друг друга во время личной беседы, и вы поможете мне. Как минимум, не откажетесь выслушать и, возможно, мои доводы покажутся вам дельными.       — Это как-то связано с вашей внучкой? — предположил Дориан. — Пока единственная причина, которую я способен придумать для нашего общения — Пандора.       — Да, — коротко ответил Эдвард. — Вы правы. Речь пойдёт о ней.       Дориан видел его сегодня, но до обещанного откровенного разговора между ними пока так и не дошло. Эдвард, как и остальные члены семьи Спенсер, принимал соболезнования, уделить время кому-то одному, проигнорировав остальных, было неприлично.       Дориан внимательно разглядывал Спенсеров, выстроившихся в ряд и напоминавших тех же воронов, что сегодня проявляли завидную активность, бесконечно нарушая тишину душераздирающим карканьем, от которого у особо впечатлительных кровь стыла в жилах, а тех, кто не жаловался на наличие выдержки, попросту раздражало.       Эдвард Спенсер, худой и подтянутый, с седыми волосами и аккуратной щёточкой таких же седых усов. Его сын, Чарльз, почти точная копия отца, за исключением растительности на лице, да и на несколько десятков лет моложе, а потому отличающаяся тёмным цветом волос. Невестка, высокая, полноватая шатенка в чёрном брючном костюме. Её сестра, она же тётушка погибшей, прилетевшая по такому случаю из Виргинии. Все они выглядели собранными и практически непоколебимыми, застывшими, будто восковые статуи. Казалось, если подойти к кому-нибудь из них сзади и совсем немного подтолкнуть, они не устоят на ногах, приземлятся в грязь и не сумеют подняться без посторонней помощи.       — Спасибо, что пришли, — произносила Шерил, не слишком вслушиваясь, что ей говорили; люди, подходившие к ней, менялись, а она заученно повторяла одни и те же слова, не меняя ни их, ни интонацию, с которой всё это произносилось.       В этом не было ничего зазорного, наигранного и показного, но Дориана всё равно накрывало иррациональным отторжением к происходящему. Он не относился к той категории людей, что обожает похоронные процессии и самозабвенно наблюдает за ними, сравнивая с ранее увиденными и рассуждая о том, где всё проходило душевно, а где — обезличенно. Он хотел поскорее убраться отсюда, но дела — необходимость того самого разговора — удерживали его на месте.       — Ненавижу подобные мероприятия, — произнёс за спиной у Дориана мужской голос.       Дориан обернулся.       Он уже видел этого молодого человека в самом начале скорбного мероприятия. Высокий, с вытянутым лицом и светло-русыми волосами, уложенными на манер Драко Малфоя из киноленты о Гарри Поттере, — но если актёр смотрелся с такой причёской органично, то этот парень выглядел немного нелепо, — он встречал всех у ворот кладбища. А потом, когда приглашённые были в сборе, постоянно крутился вокруг Спенсеров, задавая вопросы о самочувствии, подавал новые бумажные носовые платки взамен использованных и затёртых.       — Вы мне? — удивился Дориан, стоя в стороне и пытаясь отыскать взглядом Лэнса, затерявшегося на время в толпе.       Пропажа обнаружилась достаточно скоро. Дориан заметил, что Лэнс разговаривает с Чарльзом и обнимает Шерил, уткнувшуюся носом ему в плечо. Кто-то перешёптывался, глядя на них. Дориан не разобрал, о чём говорят эти люди, но подозревал, что ищут какой-то подвох и повод для осуждения. Неприлично. Или что-то в этом роде. Несмотря на то, что Лэнс не делал ничего предосудительного. В его действиях было больше братской или отеческой заботы, но никак не вожделения, которое ему, вероятно, успели приписать.       Эдварда обступили со всех сторон, и подобраться к нему пока не представлялось возможным.       — Я обращался к любому, кто ответит, — без тени иронии ответил собеседник. — Раз это сделали вы, значит, вам.       — Интересный подход к ведению диалога.       — На самом деле, я надеялся, что откликнетесь именно вы. Мне повезло. Так и случилось.       — Позволите узнать ваше имя?       — Адам Шеридан. А вы, надо полагать, мистер Декстер?       — Он самый, — подтвердил Дориан.       — Значит, вы тот самый журналист, на которого уповает мой родственник.       — Эдвард?       — Да. Это ведь он накануне вечером обращался к вам с просьбой о приватном разговоре, не так ли? Дядюшка искренне считает, что вы способны пролить свет на эту тёмную историю. Вообще-то он не совсем мой дядюшка. Наше родство настолько дальнее, что его и родством называть почти кощунственно, но мне удобнее обращаться к Эдварду так. Он не возражает. Я занимаю должность его личного помощника, потому знаю всё обо всех предполагаемых и состоявшихся встречах, — с долей самодовольства произнёс Адам. — Он думает, что смерть Пандоры не настолько случайна, как уверяют сотрудники полиции, проводившие расследование и вынесшие свой вердикт. И что это не ошибка очередной старлетки, пережравшей экстази, а жестокое, продуманное, заранее спланированное убийство. Как раз ваш профиль. Вот и решил привлечь к расследованию вас, а потом подарить вашему изданию право на публикацию эксклюзивного материала. Он считает, что вы сотворите чудо, донесёте до мира правду и отмоете репутацию Пандоры, заставив всех остальных писак, уже разродившихся своими пасквилями, засунуть языки в задницы и признать поражение перед профессионализмом. На его месте я не был бы так уверен в этом, но дядюшка слишком упрямый, и его ничто не переубедит. Он доверяет лишь собственному опыту и не слушает советов со стороны.       — Вы сомневаетесь в моих профессиональных навыках? — поинтересовался Дориан, заметивший в последних фразах собеседника нескрываемое отторжение и ярко выраженную антипатию.       — Не сказать, что сомневаюсь, — Адам располагающе улыбнулся. — Я слабо интересуюсь журналистикой, потому сказать о вас и о вашей работе могу немногое. Однако у меня имеется определённый опыт общения с представителями вашей профессии, и, по большей части, он негативный. После того, как новость о смерти Пандоры попала в сетевые новости, дядюшку принялись атаковать с потрясающей настойчивостью, и каждый раз это были не просьбы — самые настоящие требования, как будто он обязан разговаривать с каждым встречным. Они не думают о том, что он пожилой человек, их не заботит то, что ему без того тяжело. Они лезут к нему со своими вопросами, иногда сформулированными настолько двусмысленно, что любой ответ нанесёт удар по репутации и подкинет в костёр огромное количество дров. Вряд ли вы относитесь к категории таких журналистов, но первое впечатление — самое запоминающееся, перебить его сложно. Вот я и воспринимаю большую часть представителей этой профессии не слишком дружелюбно. С ними контактирую я, как официальный представитель Эдварда, и на все вопросы у меня один ответ. Помните, как у Зюскинда в «Повести о господине Зоммере»...       — Да оставьте же вы меня в покое? — предположил Дориан.       — Точно, — кивнул Адам. — Прекрасные слова, а главное — какие своевременные и актуальные. Ко многим случаям подходят.       — Это стоит воспринимать, как предложение исчезнуть и не беспокоить мистера Спенсера?       — Нет, что вы. Как я уже сказал, он предпочитает самостоятельно со всем разбираться, и уж точно не поблагодарит меня, если я вдруг возьму на себя определённые полномочия и укажу вам на дверь. Просто я действительно думаю, что сегодня не лучший день для беседы, а сама идея с расследованием провалится в самом начале. Если Пандора сделала это по собственному желанию или по глупости, то все виновные уже наказаны. Если это сделал кто-то, сумевший замести все следы, обведя полицию вокруг пальца, вы ничего не сможете сделать, потому эта мышиная возня станет напрасной тратой времени. Он купит себе неприкосновенность. Никто не сумеет к нему подобраться. Радеющие за торжество справедливости лишь насмешат своими нелепыми попытками что-то предпринять, повлияв на развитие ситуации. Только и всего.       — А у Пандоры действительно были проблемы с наркотиками?       — Не знаю. Если и были, то со мной она об этом не разговаривала. Начни она откровенничать, я бы удивился.       — Как это? — поразился Дориан. — Вы же родственники. Дальние, но всё-таки. К тому же она часто работала вместе с Эдвардом. Пересекаться хотя бы изредка вы должны были. Не выбирала же она время, когда рядом с её дедом не было никого.       — Когда они занимались процессом сочинительства, для них никто и ничто не имело значения, потому вряд ли их волновало постороннее присутствие, — произнёс Адам, проводя ладонью по волосам. — Кажется, в такие моменты в столовую мог приземлиться метеорит и разнести всё до основания, но они бы всё равно не заметили. Что касается родственных связей, то... Пандора была не из тех, кто запросто начинает общение с первым встречным. Мы сталкивались не настолько часто, чтобы проникнуться взаимными тёплыми чувствами и превратиться в закадычных друзей. Держались на расстоянии и изредка обменивались короткими фразами. Она воспринимала меня не как родственника, а как прислугу. Подай, принеси, возьми зонтик, скажи дедушке, что я пришла. Впрочем, она могла себе позволить подобное отношение. Материальное положение её родителей гораздо лучше, чем у моих, что, по-моему, очевидно. Я не стал бы работать на побегушках у дядюшки, если бы у меня была возможность устроиться в хорошее место, без помощи со стороны.       — Сколько вам лет?       — Двадцать шесть. А что? Это имеет какое-то значение?       — Нет, но мне интересно.       — Наверное, подумали, что в моём возрасте пора перестать ныть, а взять себя в руки и самостоятельно ковать собственную жизнь, верно? — предположил Адам. — Я этим и не занимаюсь, если на то пошло. Упоминание о материальном положении пришлось к слову. Я не собирался жаловаться и намеренно подчёркивать пропасть между мной и Пандорой. Лишь хотел отметить, что она с гораздо большим воодушевлением смотрела в сторону обеспеченных людей, с ними же предпочитала проводить время. Они были её круга, они ей подходили, понимали её лучше моего.       — Вас это задевало?       — Нисколько, — дёрнув плечом, ответил Адам. — Иногда близкие родственники не общаются друг с другом. Что говорить о дальних? Они тем более не обязаны следовать каким-то условностям.       Дориан тяжело вздохнул, признав, что в словах Адама есть доля правды. Действительно. Не обязаны. Некоторые и вовсе на добровольных началах разрывают отношения, указывая на дверь и приказывая позабыть об их существовании. В его случае на то была причина. У Пандоры, вероятно, тоже имелись какие-то свои соображения, узнать о которых ныне не представлялось возможным.       — Простите, — нарушил установившуюся тишину Адам, — но я вынужден вас оставить. Сегодня у меня весь день с ног на голову поставлен. Все скорбят и плачут, а я бегаю и стараюсь удержать ситуацию под контролем.       — Конечно, я понимаю, — кивнул Дориан, стряхивая капли со своего зонтика и провожая недавнего собеседника взглядом.       На мгновение зажмурился и помотал головой, стараясь избавиться от гнетущего ощущения, нарастающего с каждым мгновением. Где-то снова закричали чёрные птицы, поднявшийся ветер швырнул в лицо пригоршню капель. Не будь у Дориана перед глазами календаря, уверенно утверждавшего, что на улице август, он бы подумал, что его резко перебросили в конец октября, а, может, в середину ноября, когда погода начинает портиться основательно, отбивая всякое желание выходить из помещения.       Молвил ворон: «Никогда»…       Nevermore. Nevermore. Nevermore.       Одно и то же слово, рефреном повторявшееся в поэме «Ворон» и ныне звучавшее в мыслях, целиком захватило сознание. Дориан с шумом выдохнул и едва не закричал, почувствовав, как на плечо ему ложится ладонь. Она опускалась не с размаха, а предельно осторожно, но Дориан всё равно почувствовал себя так, словно за спиной у него стоял оживший мертвец, и он же тянул к нему свои костлявые руки.       — Дориан, — позвал Лэнс.       Страх, обступивший его со всех сторон и начавший сковывать, словно лёд, отступил, но не исчез окончательно. Дал небольшую передышку, чтобы, спустя какое-то время, снова начать атаку.       Дориан повернулся к Лэнсу и выразительно посмотрел на него.       — Что-то случилось?       — Эдвард хочет поговорить с тобой. Настаивает на том, что разговор должен быть приватным, потому даже моё присутствие нежелательно. Не представляю, что такого секретного он собирается поведать, но настаивать не стал. Мне хватило всего, что я услышал прежде от него и от других людей. В общем-то, большинство было настроено нейтрально, но кое-кто умудрился накалить ситуацию, подойдя и обвинив меня в том, что я разбил девочке сердце, заставил страдать, потому вполне могу быть причиной недавнего происшествия.       — Да, хорошо, — протянул Дориан, не слишком вслушиваясь во всё, что говорил Лэнс.       Слыша его, но реагируя немного заторможено.       Совсем не так, как следовало бы.       Причина его пребывания в прострации была проста.       В мыслях продолжало звучать отголосками то самое слово, неоднократно произносимое вороном. Оно же горело перед глазами огненными буквами.       Дориан не представлял, откуда появилось это ощущение, но его не оставляла мысль о ловушке, в которую его стремительно загоняют. Подталкивают туда, готовясь с минуты на минуту захлопнуть дверь клетки, что после опустится в кипяток. Он не знал, кто за этим стоит и чего жаждет добиться в итоге, но всё равно становилось не по себе. В точности, как тогда, за несколько дней до признания Ричарда, открывшего истинную суть неуловимого Мэда.       — Хорошо? — изумлённо переспросил Лэнс, уточняя; ладонь подхватила подбородок Дориана, приподнимая. — Ты уверен, что хочешь сейчас разговаривать с Эдвардом? Может, стоит перенести общение на более подходящее время?       — Почему я не должен этого хотеть?       — Ты бледнее обычного и, кажется, не слишком внимательно меня слушаешь.       — Всё нормально, — ответил Дориан и повторил для закрепления эффекта. — Правда. Нормально. Просто я хочу поскорее убраться отсюда. Не могу больше тут находиться. Меня тошнит от запаха цветов и лекарств, от глупых песен и от людей, изображающих скорбь. Кроме того, я вспоминаю Кайлу, и мне становится не по себе. В остальном, всё в порядке. Почти. И извини, что сказал глупость. Точнее, не совсем глупость. Моё «хорошо» относилось к желанию Эдварда поговорить, а не к обвинениям. Кто додумался сказать такое?       — Понятия не имею. Я видел её впервые в жизни. И, надеюсь, больше не увижу никогда. Шерил вроде узнала в обличительнице одну из одноклассниц дочери, но она не до конца уверена, что не ошиблась.       — Одну из одноклассниц? — эхом повторил Дориан.       — Ты вряд ли мог её заметить. Она появилась неожиданно и столь же поспешно удалилась. Она не кричала. Скорее, шипела. Однако момент для откровений выбрала прекрасный. Обличала меня на глазах у родителей и деда Пандоры. В это время ты о чём-то увлечённо беседовал с каким-то юношей.       — И как ты отреагировал на её выпад?       — Я бы засмеялся, но, поскольку мы находимся там, где смеяться кощунственно, ограничился тем, что назвал её свихнувшейся идиоткой. Она в ответ сказала, что я отвечу за то, что натворил, и она найдёт способ призвать меня к ответственности. Обычный подростковый максимализм и стремление привлечь внимание. Не забивай голову ерундой и не принимай близко к сердцу. Ничего важного и страшного не произошло. Просто городская сумасшедшая решила выбрать жертву, и я первым попал в поле её зрения. Лучше скажи, с кем ты общался? Кажется, я не видел его прежде.       — Это личный помощник Эдварда. Какой-то дальний родственник. Ты с ним не знаком?       — Не доводилось. По правде сказать, я и с самим Эдвардом общался от случая к случаю, а выпадала такая возможность на мою долю не настолько часто, чтобы детально изучить его окружение, — произнёс Лэнс, потянувшись и убирая прядь волос от лица Дориана; погладил щёку и край губ; он бы наклонился и поцеловал, но время и место были не самыми подходящими, потому сдержался. — Иди. Поговори с ним. Надеюсь, всё сложится хорошо, но если что-то пойдёт не так, помни, я рядом.       — Примчишься, словно бравый рыцарь, вызволять меня из лап драконов? — сдержанно улыбнулся Дориан.       — Если понадобится, — нехотя убирая руку, ответил Лэнс.       И слова его не походили на шутку.