Колонка вопросов и ответов «Вестник Сейрейтея»

«Абарай-кун, видел ли ты своего капитана в нетрезвом состоянии?» Прочитав вопрос, Ренджи поперхнулся чаем, заходясь в удушливом приступе кашля. Кто вообще мог предположить, что он станет отвечать на подобные вопросы? Или, даже, не так. Кому надоело жить настолько сильно, что он осмелился спросить такое о рокубантай-тайчо? Воистину, безумству храбрых… — Ренджи, с тобой все в порядке? — прохладный, словно дуновение весеннего ветра, голос донесся до него с другого конца кабинета, заставляя, наконец, взять себя в руки, и перестать судорожно трясти несчастный листок. — Да, тайчо, — чуть хрипло, на выдохе. Бьякуя ничего не ответил, только едва заметно кивнул, возвращаясь к заполнению квартальной отчетности. Абарай снова перечитал вопрос, и уже хотел было смять и выбросить листок в мусорное ведро, как внезапно его губы тронула улыбка. Вспомнил. Тот самый случай, тот момент, когда все почти-почти началось. Скорее всего, капитан забыл, или сделал вид, что забыл, но для Ренджи та ночь решила многое, придав той самой уверенности, которой ему не хватало. Это случилось в один из последних дней Ханами, когда лепестки сакуры уже готовы были сорваться с ветвей, чтобы устлать собою землю, превращая ее в подобие бледно-розового ковра. Несмотря на то, что весна давно вступила в свои права, ночью все еще было довольно прохладно, поэтому Ренджи едва ли не трясся в одном шихакушо, быстрым шагом следуя в поместье Кучики. О том, чтобы перейти в шунпо не было и речи — заледенеет, словно морозный занпакто Хицугаи-тайчо прежде, чем успеет появиться на пороге. Кучики-тайчо уже неделю как не появлялся в отряде, временно переложив свои обязанности на своего исполнительного фукутайчо, предупредив о том, что ему нездоровится, и какое-то время он вынужден будет провести дома. Ренджи и рад был бы поверить, если бы это не повторялось из года в год, на протяжении всех тех лет, которые он провел в шестом отряде. Как только начинали опадать первые лепестки умэ, а затем и сакуры, капитан запирался у себя в поместье на неделю, а то и две, не разрешая никому к себе и близко приближаться. Бедная Рукия в это время сбегала в казармы своего отряда, предпочитая не показываться ему на глаза. — Брат… Он на себя не похож, Ренджи, — рассказала как-то она ему. — Мрачный и бледный. Бледнее, чем обычно, словно кипельно-белое сукно. Это все из-за госпожи Хисаны, она умерла еще до Ханами, и теперь… Нии-сама, кажется, и любит, и ненавидит цветение. Абарай тогда отвел взгляд и тихо вздохнул. Оказалось, что он тешил себя совершенно несбыточными надеждами. Одно дело попытаться превзойти капитана, стать достойным противником, стать равным, если не по положению, то, хотя бы, по силам и умениям, чтобы увидел, чтобы заметил… И совершенно другое дело, завоевать благосклонность, доверие, и — совсем уже в смелых мечтах — любовь человека, который до сих пор не смог отпустить свое прошлое. В тот день ему показалось, что слова Рукии отобрали у него последний лучик надежды. Осталось лишь едва-едва теплящийся огонек, желание просто быть рядом. Тщательно скрываемое ото всех желание лейтенанта, по самые уши влюбленного в своего капитана. Охранники пропустили Ренджи, проводив его странным взглядом, вероятно, означающим нечто вроде «Ками, да он самоубийца!». Сунуться в логово раненного зверя… Раздраженно передернув плечами, он направился к дому. Если бы не документы на подпись, которые утром понадобились сотайчо, он бы и носа сюда не сунул, рискуя на своей шкуре испытать знаменитое цветение Сенбонзакуры. Понадеявшись, что Кучики-тайчо остановит хотя бы то, что он просто выполняет свою работу, Абарай шагал через сад, усыпанный розовыми лепестками. Это было действительно красиво. Подхваченные порывами ветра, лепестки взмывали вверх, и, покружившись в воздухе над садом, снова мягко опадали, устилая собой земной покров. Даже такой неотесанный болван, как он, мог по достоинству оценить эфемерную красоту момента. Сделав еще несколько шагов, Ренджи резко затормозил и замер, стараясь запомнить и отложить в памяти это мгновение. Капитан сидел на энгаве, одетый в обычное белое юката, и осматривал небо пустым и безжизненным взглядом. Распущенные волосы ниспадали на плечи непривычной копной, не заколотой под кенсейкан. Рядом стояла пиала, и наполовину пустая бутылка сакэ. Абарай стоял и смотрел, не в силах оторвать глаз от того, что ему открылось. В неярком свете луны, в атмосфере полной тишины и спокойствия, Кучики-тайчо казался таким хрупким, беззащитным, но таким живым, каким он прежде его еще не видел. Не капитан. Не глава клана. Просто человек. Просто Бьякуя. А еще он был вряд ли намного старше самого Ренджи — это все регалии, обязанности и показно-высокомерный вид прибавляли ему пару десятилетий возраста. Увидев его таким, уже невозможно было развидеть или забыть, и лейтенант задержал дыхание, навсегда отпечатывая в памяти этот образ и этот момент — его капитан и лепестки сакуры — единое целое. — И долго ты там будешь стоять? Подойди, Рен-джи, — Абарая перетряхнуло с ног до головы только от одних глубоких, вибрирующийх интонаций, с которыми тайчо произнес его имя. Выйдя из-под тени дерева, он в несколько шагов преодолел расстояние между ними, и вежливо поклонившись, передал листы на подпись капитану. Тот быстро пробежался по ним взглядом, кивнул, и отложил их в сторону. Ренджи с недоумением покосился на него, не зная, стоит ли подождать, или же следует немедленно исчезнуть, оставив своего тайчо и дальше любоваться отражением луны в пруду. С минуту ничего не происходило. — Посиди со мной, — неожиданно тихо попросил Бьякуя, ладонью касаясь места подле себя. — Немного. Лейтенант послушно присел рядом, все еще слабо веря в происходящее. Его не только не убили на месте за дерзкий визит и неспособность справится с делами отряда самостоятельно — Иккаку и Юмичика, например, мастерски умели подделывать подпись Зараки-тайчо в те моменты, когда того не было на месте — но и позволили больше, намного больше из того, о чем он мог мечтать. Сидеть рядом, смотреть на такого вот непривычно-беззащитного Бьякую, а если постараться, то можно уловить едва заметный аромат мыла, смешанный с запахом сакэ. Это было так нереально, в такой степени невозможно, и в то же время уже осуществимо, что мысленно Ренджи, разве что, не лужей растекался по энгаве, внешне все же оставаясь максимально собранным и напряженным. Быть в лейтенантах у Кучики Бьякуи означало быть готовым ко всему. — Ты когда-нибудь мечтал о чем-то… недостижимом и невозможном? — спросил капитан, разбивая звуком своего голоса мгновение ночной тишины.  — Я… — лейтенант замолчал, запинаясь о собственные мысли. Если бы только тайчо знал, сколько долгих дней, сколько не менее длинных и тяжелых ночей он провел в бессмысленных мечтах и грезах об этом невозможном. О своей недостижимой мечте, сидящей сейчас рядом, о глазах — невозможно пронзительных, о руках — изящных и хрупких на вид, но таких смертельно опасных и сильных. О вкусе губ лучше было и вовсе не думать — зачем так безжалостно издеваться над сознанием, раз за разом во снах подкидывающим ему слишком красочные образы. Все эти мечты давно и безнадежно стали частью его самого, въелись под кожу, проникли в сердце, остро реагирующее сейчас на все происходящее. Протяни руку и коснись, вот же он, рядом… А нет, нельзя. И близко еще не поднялся до необходимого уровня, пусть и банкая достиг, и опущенный на него Гинпаку был свидетелем того, что он на правильном пути. А что, если… Если просто правду сказать? Пускай не всю, но… Быть может, так самому легче станет. А Кучики-тайчо все равно не поймет. Не допустит мысли такой абсурдной. Прикрыв глаза, Ренджи сделал глубокий вдох, и на одном дыхании произнес: — Да, тайчо. Много раз… мечтал. И цель себе ставил, упрямо шел к ней, думая, что смогу… Но, ведь, недостижимое на то и недостижимое, что до него не так просто дотянуться. Почти невозможно. Скорее всего, невозможно совсем, — на последних словах его голос сорвался, и он замолчал, чтобы случайно не сболтнуть лишнего, выдавая себя с головой. Сердце билось так сильно, готовое в любой момент выпрыгнуть из груди, а щеки пылали, будто он только что не на вопрос ответил, а душу открыл, почти признаваясь в своих безнадежных, невзаимных, и горьких от этого чувствах. Что заставило его не дернуться и не натворить еще больших глупостей, когда горящей щеки коснулись прохладные пальцы, а шею обожгло неожиданно теплым дыханием с привкусом сакэ, Ренджи не знал. Возможно, сработали остатки благоразумия и самоконтроля, но, скорее всего, он просто онемел, не в силах поверить в то, что это происходило на самом деле. Развернувшись к нему лицом, Бьякуя мягко очертил кончиками пальцев яркий орнамент, скользнув по контурам черных татуировок, проследовал вниз, обводя линию скул, большим пальцем дотронулся до губ, и невесомо подцепил подбородок, заставляя заглянуть в свои глаза. — Об этом я знаю, Ренджи, — прошептал капитан, невыносимо близко оказываясь в это мгновение, смотря на своего лейтенанта мягко и тепло, и может быть, чуточку грустно, как никогда еще не смотрел. — Но я спросил о недостижимом. Как гром среди ясного неба, как цветение сакуры холодной руконгайской зимой оказались для Ренджи эти слова, разом и намертво деля его привычную жизнь на «до» и «после». Всего лишь несколько слов, от понимания которых зрачки расширились, почти полностью затопляя радужку. Всего несколько простых слов, и сердце перестало биться на какое-то мгновение, а потом снова зашлось в безумном ритме, зажегшись новым, огненно-ярким лучом надежды. Надежды на взаимность. В ту ночь больше ничего не случилось. Они еще немного посидели в тишине, пока не стало совсем холодно, и Бьякуя не отправил своего лейтенанта домой, потратив пару минут на подписание всех бумаг. В ту ночь больше ничего не случилось, но Абараю с лихвой хватило такого своеобразного, завуалированного, скрытого полшага навстречу. То самое, что потом перевернуло его мир окончательно, случилось позже, гораздо позже, но в ту ночь было положено начало. А остальное было уже другой историей. — Ренджи, если ты уже закончил улыбаться, то, будь добр, принеси мне на подпись те отчеты, — из воспоминаний его вырвал самый непередаваемый на свете голос. — Да, тайчо, — он моментально вскочил из-за стола, и собрав все необходимые бумаги, через пару секунд оказался рядом с капитаном. — Вот, — аккуратно, в правильном порядке разложил их на столе, и не удержавшись, нарушая негласное правило, все же коснулся тыльной стороной ладони открытого запястья, державшего кисточку. Наверное, Бьякуя смог увидеть нечто отчаянно-необходимое, что-то странное, горько-садкое, едва ощутимое во взгляде Ренджи, что заставило его смягчиться, и не выставить зарвавшегося мальчишку вон. Вместо этого, он улыбнулся одним уголком губ, почти незаметно, и покачал головой. — Вечером, — беззвучно прошептали его губы. А письмо с вопросом Ренджи все-таки сохранил на память, разумеется, не став отвечать на него публично. Никогда-никогда никто не узнает, что случилось в ту ночь, когда его шеи коснулось дыхание с ароматом сакэ.