Танец Хаоса. Золотая нить

Кажется, в последний раз она использовала возможности своих каменных рук целую тысячу лет назад, а может даже и дольше. В первый миг Эвари подумалось, что она и не вспомнит вовсе, как это делать, слишком давно это было. Порой ей начинало казаться, что у нее вообще больше не осталось никаких телесных ощущений, кроме тех, что были связаны с Источниками энергии, и эти ощущения с легкостью можно было разделить на две взаимозависимые группы. К первой относилась объемная гармоничная простота полноценного бытия, наполненного блаженством от осознания самого себя во всем своем развертывании, ко второй – тоска и постоянное ощущение дискомфорта и неправильности в отсутствии первой. А все остальное просто забылось, отошло на второй план, как ненужное, чуждое, не слишком-то и важное. Да и неудивительно. По сравнению с Источниками энергии и наслаждением от них удовлетворение от еды или сна становилось слишком плоским, мелким и незначительным. От того же Мирвана, у которого имелся непосредственный сексуальный опыт до вступления в ряды учеников Ночи, Эвари слышала, что и удовольствие физического контакта – ничто в сравнении с этим реализованным бытием. Все в жизни Дома Ночей было посвящено этому – долгожданному и столь сладостному моменту соединения с Источниками. Энергетические потоки буквально пропитывали в этом громадном городе каждый камень, и Эвари даже во сне чувствовала, как кто-то где-то в соседних кельях создает одному ему известные энергетические рисунки, то ли практикуясь перед занятиями и повторяя урок, то ли занимаясь самостоятельными исследованиями. В виду этого близкие отношения между учениками не складывались из-за нехватки времени, да и желания, если уж по чести, а уж о каких-то романтических связях Эвари и вообще никогда не слышала. Они и ели-то только потому, что соединение отнимало очень много сил, которые организм должен был быстро восстановить, и только для того, чтобы вновь иметь возможность работать с энергиями. Какая уж тут любовь? Во всяком случае, так считала Эвари. Может, у кого-то из обитателей города и складывались более чем дружеские взаимоотношения, но ей это было неинтересно. В ее жизни присутствовали лишь отношения ученик – Наставники, ну и Мирван, который однажды должен был стать ее братом по силе, чтобы страховать ее, поддерживать и помогать в исследованиях. И ей того было вполне довольно. За долгие двенадцать лет здесь Эвари не так уж и часто использовала способности своей ильтонской крови. Поначалу, когда только приехала сюда, она просто не в силах была оторваться от мрамора стен, прислушивалась к его Песне, ощущала историю формирования каждой его песчинки и наслаждалась сказками о вечности, что он ей рассказывал. Истель и Рольх’Кан не имели ничего против этого и слова ей поперек не говорили, но обо всех остальных Наставниках, преподававших молодым ученикам в первые годы обучения общие науки, ничего подобного сказать было нельзя. Они только и делали, что сухо подчеркивали буквально в каждой лекции, что расовые особенности всегда имеют ограничения конкретной расы в отличие от Источников энергии, которые дают безграничную мощь. И естественно, что они неодобрительно смотрели на Эвари и не сдерживали замечаний, если заставали ее в коридорах за изучением мрамора, из которого был сотворен город, или даже за городскими стенами, когда она уходила слушать Песню камня Драконьих гор. К тому же, среди чуть более полутора тысяч постоянно проживающих в городе Анкана насчитывалось всего трое ильтонцев, помимо Эвари, и все трое так редко появлялись в общих коридорах, что об их существовании она узнала только в конце второго года обучения, да и то случайно, в разговоре с кем-то из учеников. Поначалу она не понимала, отчего так, и только потом уже, спустя годы, осознание развернулось перед ней во всей красе. Наставники все время твердили ученикам о том, что раз уж они в состоянии использовать мощь создавших вселенную Белого и Черного Источников, то становятся чем-то гораздо большим, чем простые представители своих рас. Едва ли вообще не иной расой, самой могущественной из всех, что населяли Этлан, а может, и другие миры, существование которых считалось потенциально возможным. И оставаться представителем своей расы в таких условиях означало упорствовать в невежестве и заслуживать всеобщее порицание. Такая политика насаждалась не слишком явно, но последовательно и неумолимо, и вскоре Эвари начала ощущать дискомфорт из-за своих каменных рук, высокого роста, крупного телосложения. Особенно, когда другие Сыновья и Дочери Ночи приходили к ней, чтобы изучать ее руки, как изучают поведение редкого животного, пользуясь тем, что она носила статус ученицы, а потому не могла отказать им в этом. Именно поэтому полноправные Анкана из числа ее народа отсиживались в своих кельях и не совались в коридоры, как и некоторые гномы, кстати, и представители других рас, чьи физические отличия от остальных явственно бросались в глаза. Это было обидно, горько и мерзко, потому что больше всего походило на ложь, пусть и завуалированную, а еще на двойные стандарты, которые Эвари так ненавидела. Все говорили ей в лицо, что плохо быть такой как она, плохо оставаться всего лишь ильтонкой, а потом не позволяли ей стать чем-то большим, продолжая относиться к ней как к ильтонке, да еще и укоряли за то, что она не предпринимает никаких попыток что-то изменить. Это бесило до зубовного скрежета, и вскоре Эвари поняла, что начинает ненавидеть собственные каменные руки и бирюзовые глаза. И как ни странно, спас ее от ее же ненависти к самой себе именно напарник. Мирвану было глубоко плевать на то, что Эвари ильтонка. На то, что он должен преподносить себя как нечто большее, чем человек, даже на то, что все считают его сумасшедшим. Он просто был любознателен до крайности, как ребенок, что сует руки в огонь раз за разом, а следом за тем лезет в ледяную горную реку или трогает пальцем бритвенной остроты нож. Мирван целыми днями тормошил Эвари насчет силы ее крови и ставил с ее помощью десятки бредовых экспериментов, не давая ни на миг забыть о том, кто она такая. Некоторое время она всей душой ненавидела его за это. Однажды они даже поссорились и не разговаривали друг с другом несколько месяцев из-за очередной попытки Мирвана выяснить, как именно каждый из каменных сегментов ее рук может сочленяется с остальными и умудряется при этом независимо от других вращаться вокруг своей оси. А потом Эвари вдруг как-то резко и всей собой поняла, что во всем Доме Ночей ее напарник был единственным представителем разумных рас, который принимал ее такой, какая она есть, целиком и полностью, не стремясь ничего в ней менять. Да, он был идиотом, да, он был сумасшедшим, да, он забывал мыться, и временами от него воняло его жуткими настойками и грибами так, что Эвари приходилось полностью менять воздух в их комнатах на свежий, но Мирвану было глубоко плевать на то, кто она такая, и он искренне не понимал, почему она или окружающие должны тревожиться на эту тему. И это окупало все. Впрочем, через какое-то время эксперименты с ее силой крови закончились. Мирван, кажется, вытянул из нее все, что только мог вытянуть, а дальше занялся сортировкой и выстраиванием собранного материала в теорию, которую и выдал ей через некоторое время. Все о тех же горизонтальных струновидных потоках, на которые могли воздействовать представители разных рас на собственной, присущей лишь их расе частоте. И Эвари вздохнула спокойно. А сейчас вдруг поняла, что уже года три, а может, и больше не слушала камень. Вообще не слушала, ни разу, занятая исследованиями и попытками разгадать сложнейшую загадку, которую им любезно предоставили Наставники Истель и Рольх’Кан – создать дубликат Фаишаля с теми же свойствами и силой. При том, что в Доме Ночей не было ни одного Лепестка, который они могли бы изучить, чтобы понять, как все это работает. При том, что последние попытки создания подобного артефакта относились к первым годам после поражения Крона, когда у древних ученых этот самый Фаишаль был непосредственно в руках, и все же они потерпели неудачу, так и не выяснив, как же он был создан и по какому принципу функционировал. Вот только каждый раз, когда очередная попытка заловить первотень или создать из простого куска породы точку доступа к Источникам проваливалась, Истель’Кан неумолимо пожимала плечами, улыбалась этой своей едва заметной, слабой улыбкой и говорила, что рано или поздно все получится. Глаза ее в такие моменты смотрели как будто вглубь себя. «Я видела, как мечтатели сворачивали горы», - без конца повторяла она. – «А вы с Мирваном однажды свернете мир». И Эвари верила ей всей собой. Всегда. Вот и сейчас уверенность в том, что она делает, крепла с каждой секундой. А может, занятая экспериментом, она и вовсе просто забыла о волнении? Мысли пробегали где-то на задворках сознания, как рябь по воде, не беспокоя ее и не мешая. Сейчас она была занята совершенно другим. В ковше ее бирюзовой ладони лежал обломок мрамора с запертой внутри первотенью. Расслабившись и отбросив все лишнее, Эвари сосредоточилась на собственной руке, на своей природе, о которой так любил рассуждать Мирван. Пять крупных каменных сфер, соединенных подвижными сочленениями, две выше того места, где у человека располагался локоть, две ниже, и последняя сфера – грубо сработанный ковш ладони с громоздкими пальцами, каждый из которых состоял из четырех маленьких свободно вращающихся сфер. Такие руки никуда не спрячешь, ни под пальто, ни под перчатки. Даже у ее серой формы Анкана не было рукавов, потому что обернутые тканью руки смотрелись бы еще хуже, привлекая еще больше внимания, если это вообще было возможно. Потому-то Эвари и была выше окружающих ее мужчин почти что на голову, потому и шириной плеч по людским меркам не уступала какому-нибудь громадному кузнецу, что долгие годы не отходил от горна. Другие ильтонцы там, в оставшемся далеким прошлым доме, называли ее изящной, даже миниатюрной, и по меркам их народа эта была чистая правда. Но здесь… Откуда-то из глубины всплыло хорошо знакомое, но уже подзабытое ощущение – руки медленно остывали, принимая температуру камня, к которому она прикасалась. Обычно они были горячее температуры ее тела, но сейчас кровь стремительно отливала от центрального канала, проходящего от плеча к ладони и дальше к пальцам в том месте, где у людей находилась кость. Рука немела, все сильнее и сильнее по мере того, как падала ее температура, и весь сердечный ритм с кровотоком замедлялись в теле, позволяя Эвари не потерять начавшую деревенеть руку. А она тем временем расслабила и отпустила собственное сознание, становясь лишь камнем: холодным, неподатливым камнем собственной руки, таким неповоротливым, инертным. Продолжая регистрировать движения Мирвана, который медленно отступил от нее на шаг, удерживая соединение и приготовив на всякий случай рисунок изолирующей сети, Эвари все сильнее углублялась в собственное тело, слушая его предельно внимательно, становясь им. Существовало два способа Песни Камня: мужской и женский, отличающиеся друг от друга, как огонь от воды. Мужчины с силой вторгались в структуру пород, навязывая им свою волю, подчиняя их своему сознанию и заставляя принимать ту форму, которая была необходима. Именно поэтому только мужчины могли стать Скульпторами – теми, кто следил за развитием молодых ильтонских детей, что были почти неотличимы друг от друга внешне и лишь по достижении полового созревания обретали индивидуальные черты лица и свой собственный камень рук. Скульпторы и помогали им в этом, внимательно следя за тем, как происходит процесс формирования пород, чтобы не пропустить дефекта камня и не оставить ребенка калекой. Женщины же поступали иначе, совсем иначе, они Слушали камень, а не пели ему, и никогда не делали этого, если их мог слышать кто-то чужой. Эвари потребовались годы мучительной борьбы с собственными предрассудками и моральными установками прежде, чем она осмелилась слушать Песню камня при Мирване, о чем он почти что слезно умолял ее все эти годы. Но зато в женщинах Песня Камня раскрывалась в своей полноте, на самом пике своей красоты, несдерживаемая ничем, словно широко разливающаяся река, чьих берегов даже и не увидишь на горизонте, как ни вглядывайся. Женщины Латайи пускали камень в себя, принимая его сознание и становясь им, и благодаря этому камень обретал звук. Обрел он его и сейчас. Равномерное гудение, медленное, неторопливое, однотонное, один единый звук без переходов, без рывков, все нарастающий и нарастающий, заполняющий собой помещение и отражающийся от стен, десятикратно усиливая эффект. Ничто в мире кроме Песни не могло повторить этот звук, хоть живущие в Латайе люди и пытались сделать это, отливая из металла полукруглые чаши или конусовидные пустые емкости, по которым нужно было водить специальным пестиком или стучать. Но у них получалось лишь бледное подобие, больше похожее на насмешку над оригиналом, и восхищались им лишь те, кто никогда не слышал самой Песни. Только дважды в год ильтонские женщины прилюдно Слушали камень, пропуская через себя его Песню и создавая потрясающее многоголосье, послушать которое съезжались тысячи людей, - на летнее и зимнее солнцестояние дабы восславить цикл смены времен года и медленно вращающееся Колесо Эпох. Эвари ни разу не приходилось участвовать в этой песне: на тот момент, когда ее нашли и забрали для обучения на север, она была еще слишком мала, чтобы участвовать в церемонии на равных с другими женщинами, и только-только получила имя и окончательную форму рук. Звук захватил и ее, и Мирвана, поглотив все лишнее, отрезав от них весь окружающий мир, будто его больше не существовало. Эвари не слышала его, она ощущала его всем своим телом, которое резонировало в ответ вибрационной волне, и она почти что могла видеть цвет этой волны. У каждой ильтонки он был своим, у нее – голубым, будто небо в середине лета. Говорили, что это как-то связано со структурой минерала, образующего ее руки, но такие вещи были известны лишь Скульпторам, и ей никто своих тайн не раскрывал. И чем громче пел через нее камень, тем острее становилось восприятие. В конце концов, звук вообще исчез, как и цвет, как и что-либо иное вокруг Эвари. Она сама стала камнем в собственной ладони и ощутила его изнутри: структуры, его образующие, его цвет, его медленную и тягучую пульсацию, заставляющую молекулы удерживаться на месте и не терять формы. А прямо в его центре сидела, скрутившись в комок, черная голодная первотень, безглазым взглядом буравя Эвари насквозь. Сознание померкло, обратившись камнем, и она с огромным трудом продолжала оставаться собой, лишь частично сохранив контакт с тем, чем являлась. И это что-то продолжало регистрировать поведение первотени и все окружающее, в то время, как большая часть ее существа лишь медленно, едва ощутимо мерцала вместе с камнем. Возможно, контакт был бы более полным, если бы Эвари растворилась целиком, но ей сейчас нужно было оставаться собой, чтобы наблюдать опыт. Именно поэтому ильтонские женщины никогда не слушали камень при чужих: захваченные Песней, они полностью теряли связь с реальностью и попадали в полную власть тех, кто их в этот момент окружал. И если в случае других ильтонцев ничего плохого в этот момент произойти не могло, то с людьми дело обстояло совершенно иным образом. Когда-то она слышала леденящие душу истории о том, как разбойники подстерегали ильтонок с руками из драгоценных по меркам людей минералов – алмаза, рубина, изумруда и топаза. О том, что происходило, когда ничего не подозревающие женщины начинали слушать камень, полностью лишаясь возможности постоять за себя, Эвари старалась никогда не вспоминать. Очень осторожно Эвари ощупала сознанием пространство вокруг первотени, пытаясь понять, каким образом она движется внутри каменных структур. Странное дело, создавалось ощущение, что первотень заполняла прорехи в пространстве между создающими обломок мрамора молекулами. Существование этого пространства оспаривалось официальной наукой Детей Ночи, как невозможное в виду неразрывности материи и противоречащее законам логики. Но Эвари с помощью силы своей крови прекрасно чувствовала эти пустоты в структуре любых минералов и подозревала, что точно так же они имеются во всех объектах реального мира, вне зависимости от их природы и происхождения, даже в плоти ее самой и окружающих ее разумных существ. И вот сейчас выяснялось, что первотень буквально заполняет собой эти ячеистые структуры, перетекая по ним, как вода сквозь сито. - Эва, говори со мной, - долетел до нее сквозь густую вату буквально с другой стороны мира голос Мирвана. – Что ты видишь? Считалось, что ильтонки неспособны отвечать на вопросы и вообще контактировать с окружающим миром, пока слушают камень, и Эвари по праву могла гордиться собой. Долгие тренировки с Мирваном принесли свои плоды, и она умела сохранять в собственном теле достаточно сознания для того, чтобы пусть тихо и невнятно, едва разборчиво, но отвечать ему. Это походило на силовую нить, которую протягивали из одного немыслимо далекого конца ее существа в другой, и по этой нити ей нужно было протолкнуть идею слов, образ того, что она стремилась передать вслух, а затем заставить собственные губы разомкнуться и превратить эту идею в слова. Сознание пошатнулось, опасно закачалось, когда Эвари начала проталкивать ответ обратно в собственное тело, при этом изо всех сил сосредотачиваясь на первотени в собственной руке. Пока та не двигалась с места, но Эвари готова была в любую секунду рывком вернуться обратно и заблокировать ей прохождение через собственное тело, если сочтет такой контакт опасным. - Первотень… не движется… - ее голос был монотонным и глухим, едва слышимым, тем более, что где-то там, вокруг нее, заполнял весь мир глубокий голубой звук песни Камня. Отстраненно Эвари ощутила, как Мирван создает энергетический рисунок прямой связи из Нитей Воздуха и Огня между ее ртом и собственными ушами, чтобы слышать ее едва различимый шепот прямо в своей голове. – Она… использует… пустоты… структур… чтобы… разместить… свое… тело. - Что она собой представляет? Попробуй наладить контакт, - голос Мирвана звучал напряженно. Эвари сосредоточила все сознание на первотени, замершей в центре куска мрамора, который теперь физически слился с ее собственной рукой, став ее частью. Фактически, прямо сейчас первотень находилась внутри Эвари, и для того, чтобы пуститься в путешествие по ее телу, ей нужно было лишь двинуться с места. Но пока еще она не двигалась. Самую чуточку протолкнув сознание вперед, будто иголку сквозь ткань, Эвари едва слышно тронула им поверхность первотени, пытаясь понять, что та собой представляет. В ответ не пришло никакого ощущения контакта, хотя он, несомненно, установился. Эвари ощущала первотень холодной голодной пиявкой, пока еще просто свернувшейся в кольцо прямо внутри ее существа, и эта пиявка не шевелилась, вообще не подавала никаких признаков того, что обладала возможностью самостоятельного общения. Обычные Тени имели ту или иную частоту вибрационной волны и в момент непосредственного контакта могли реагировать на раздражитель, испуская волны удовольствия, отторжения, интереса и других более-менее читаемых эмоций. Именно этим Тени отличались от энергетических потоков, пропитывающих мир и берущих начало в Источниках энергии, Белом и Черном, - способностью к контакту и некой личной заинтересованностью в нем. Это отличие было базовым между уровнем энергий и уровнем сущностей, той гранью, которую в момент творения прошла спускающаяся с верхних уровней вниз в материю сознательная сила. Но у первотени Эвари не ощущала ничего подобного. Ни намека не собственную вибрацию, ни единой ответной волны, которую можно было бы счесть знаком установления осознанного контакта. - Она… не… отзывается… - Эвари вновь пришлось прервать изучение первотени, чтобы сосредоточиться на диалоге с Мирваном, но она все же очень внимательно наблюдала за происходящим, чтобы уловить первый признак опасности. – Она… не имеет… личной… вибрации. - То есть как? – на нее ощутимо накатило удивление Мирвана. – Это же сущность, у нее должна быть личная вибрация! Вопрос был закономерен, и Эвари вновь приложила титаническое усилие к тому, чтобы обдумать его. С одной стороны первотень была вполне объективно ощутимой – черный комок, сгущенный и вполне осязаемый, который медленно протекал сквозь пустоты материи ее собственной руки, оставаясь при этом на месте. С другой стороны у нее не было абсолютно никаких признаков, говорящих о том, что перед Эвари не энергия, но сущность. Она просто текла, она стремилась, но сохраняла форму. Внезапно ее осенило, и удивление стало таким сильным, что Эвари ощутила, как отступает на несколько шагов, - если этот термин вообще был сейчас уместен, - от предельного погружения в материю собственной руки, возвращая сознание на более высокие уровни общения, на которых она была в состоянии контактировать с Мирваном гораздо более внятно. Частично вернулось ощущение света на роговице глаз и звука ее собственной Песни камня, которая сейчас несколько поутихла и опустилась на пару тонов ниже, превратившись в густое низкое гудение. - Первотень… одновременно… обладает… признаками… и сущности… и энергии… - проговорила она, изо всех сил отталкивая от себя удивление, как свое собственное, так и принадлежащее Мирвану. Оно не должно было отвлекать ее от контакта, иначе Эвари могла пропустить удар первотени, если та все-таки решится напасть и попытаться забрать контроль над ее телом себе, к чему обычно стремились все обитающие за Гранью сущности, как темные, так и светлые. – Она… неразделима… Первотень… и есть… первоэнергия. - Ох, Создатель!.. – выдохнул рядом потрясенный Мирван. Его удивление вновь налетело на Эвари, выталкивая ее еще немного назад, прочь от полного погружения в камень. Перед глазами совсем посветлело, и она недовольно ощутила, что уже почти различает очертания объектов в комнате, где они находились, и даже Мирвана. Постаравшись оттолкнуть все это прочь, Эвари вновь сосредоточилась на первотени. Ей нужно было просто сосредоточиться и… Первотень ужалила метнувшейся вперед змеей, и Эвари закричала, во всю глотку завопила от неожиданности и боли, захватившей все ее нутро. Больше всего это походило на кислоту или раскаленный металл, который влили ей прямо в вены. Она физически ощущала, как первотень толчками проталкивает свое тело по ее сосудам, заставляя их едва ли не трещать по швам, стремясь через руку пробраться к самому близкому энергетическому узлу – малхейну, расположенному в центре груди за позвоночником. - Эва! – закричал Мирван, бросаясь к ней. – Что с тобой, Эва?! Боль была такой сильной, что ноги подогнулись, и она резко упала на пол, выпуская из руки кусок мрамора, который с приглушенным стуком откатился в сторону. От боли, неожиданности и испуга контакт с камнем оборвался слишком резко, и Эвари вновь закричала, чувствуя раскаленный поток крови, с силой бьющего из-под земли гейзера ударивший обратно прямо в каменную руку. Ее сердце разрывалось в груди, колотясь в два раза чаще обычного ритма, и из-за этого невыносимая слабость навалилась на все тело, наполняя его каменной тяжестью. Эвари поняла, что лежит на полу лицом вниз, хрипя и дрожа всем телом из-за первотени, которая быстро и методично ввинчивалась в ее плоть. - Потерпи, Эва! Сейчас я вытащу ее! – закричал Мирван, и серые потоки энергии Источников вошли в ее тело. Это не должно было вызвать боль, но вызвало. Такую боль, по сравнению с которой даже мечущаяся в жилах Эвари первотень казалась ерундой. Выпучив глаза, она забилась на полу, как рыба, хрипя и пытаясь вдохнуть. Воздух почему-то отказывался проходить сквозь сведенную судорогой глотку. - ААА-АХ! – взвыл Мирван, а затем раздался какой-то грохот, и все померкло. Эвари испытала странное ощущение: словно кто-то резко и сильно ударил ее ладонью в грудь и буквально вышиб из тела. Такое уже случалось с ней, когда они интересовались возможностью взаимодействовать с Тенями в тонких мирах, а потому Эвари не испытала страха и примерно представляла себе, что делать. Будто со стороны она глядела на собственное распростертое на полу тело, содрогающееся в конвульсиях. В другом конце комнаты медленно сползал по стене Мирван, которого чудовищным ударом отшвырнуло назад. Эвари чувствовала, что он жив, но сознание его ощущалось очень слабо, как крохотный, едва тлеющий фитилек свечи. Приказав себе не спешить, Эвари внимательно вгляделась в собственное тело. Разума у нее здесь тоже не было, она могла лишь наблюдать и двигаться, такая же бледная и слабая, как Тени, практически полностью вышедшая из тела в довольно далекий от него, а потому уже сильно разреженный слой тонкого мира, связанная с собственным телом золотой нитью. И эта нить сейчас истончилась буквально до волоска, мерцая, то исчезая, то появляясь, будто в любой миг могла разорваться. Кажется, никогда еще Эвари не оказывалась настолько далеко от собственного тела, и ситуация с каждым мгновением становилась все более опасной. Приказав себе не спешить и не поддаваться панике, Эвари уцепилась за свою нить так крепко, как только могла. Ощущение это было очень странным и совсем не похожим на то, когда держишь что-то в руках, но по сути представлялось близким. Чем сильнее она нажимала на нить, тем ближе придвигалась к телу, тем толще и стабильней становилась связь, превратившись из тончайшего волоска сначала в нитку, потом в шнур в палец толщиной. Этот шнур связывал ее и ослепительно сверкающую золотом точку в центре ее спины, которой и был малхейн. Оставалось только пройти до самого конца и нырнуть в малхейн, как в распахнутую настежь дверь, и тогда она вновь окажется внутри собственного тела и сможет вернуться в сознание. Только вот добраться до своего тела целиком Эвари так и не успела. Прямо на ее глазах чернильная масса, совершенно точно бывшая первотенью, которую они подсадили ей в руку, вырвалась откуда-то из ее спины и набросилась на малхейн, то ли стремясь перервать связь, то ли пытаясь целиком пожрать его. Эвари не успела даже толком ничего понять, как вдруг первотень на миг окаменела, резко выгнулась, дрожа каждой частичкой своей субстанции, дернулась, попытавшись удрать, а затем ее буквально разорвало прямо над малхейном Эвари, который сейчас горел ярко-золотым светом. Вспышка взрыва заставила ее вновь отдернуться, подавшись назад, почти так же далеко, как расстояние, с которого она начинала возвращение в тело. Судорожно вцепившись в нить, которая каким-то чудом не пострадала, Эвари уставилась на свое собственное тело. Малхейн сейчас выглядел, как прожженная в листе бумаги дыра, из которой вырывалось пламя, а от него во все стороны стремительно разрасталась энергетическая дыра. Прямо на глазах Эвари из точки размером с горошину она увеличилась сначала до каштана, потом до яблока… Теперь уже нельзя было терять ни секунды. Энергетические раны были страшнее всего. В отличие от физических ран никаких видимых повреждений на теле не оставалось, но энергетическое поле существа, получившее даже самый крохотный разрыв, начинало стремительно распадаться на волокна, и только самый сильный ведун был в состоянии остановить этот распад и залатать рану. Никогда энергетические раны не заживали сами, а после того, как разрыв проходил определенную точку невозврата, восстановить его было уже невозможно. Эвари как-то пришлось лицезреть смерть одного из учеников Ночи от энергетической раны. Агония длилась часами, и вопли несчастного сотрясали бы Дом Ночей до основания, если бы вокруг больничного крыла не выставили барьер от прослушивания. Она видела только самое начало этого процесса, и все это выглядело точно так же, как и ее тело прямо перед ней на полу. Как бы быстро она ни пыталась вернуться, а все без толку. Эвари отчаянно рвалась вперед, буквально летела быстрее ветра вдоль по золотой нити, вот только пылающий ослепительным светом малхейн, ее же собственный сердечный энергетический узел, сжигал ее оболочку гораздо быстрее. Ощущая полнейшее отчаянье, она могла только смотреть, как горит ее защитная аура, полыхает, будто промасленная и высушенная досуха бумага. И в тот момент, когда она наконец достигла собственного тела, ее аура сгорела целиком. Это было похоже на удар ногой в лицо. Глаза сами собой распахнулись, тело конвульсивно дернулось, и Эвари по ушам резанул ее собственный вопль боли. Так резко возвращаться было ни в коем случае нельзя, но, кажется, за последние несколько мгновений она нарушила уже все возможные и невозможные законы, которым учили ее много лет. Тело билось на полу в судороге, где каждая мышца, включая внутренние, сворачивалась узлом и напрягалась почти что до разрыва. Эвари хрипела, пытаясь хоть как-то остановить этот процесс, сделать хоть что-то. Она знала, что раз у нее больше нет защитной ауры, то ни в коем случае нельзя хвататься за Источники, потому что тогда все, конец. Но она и так умирала, умирала прямо сейчас, потому что с немыслимой скоростью вся ее жизненная сила вытекала наружу через каждую пору, как сок, который выжимают из фрукта чудовищным прессом. Ослепшая от боли и ужаса, совершенно потерявшая голову в панической попытке спасти свою жизнь, Эвари каким-то чудом ощутила ахар над своей головой и распахнула его, позволяя энергии Источников хлынуть в нее весенним половодьем. Я хочу жить! Жить!.. – отчаянно взвыло что-то внутри нее, когда она ощутила такую боль прямо в груди, какой и помыслить никогда не могла. А затем свет померк. Сознание возвращалось медленно, не снаружи, а изнутри, всплывая из немой черноты ее существа, как всплывают из илистого дна пруда донные рыбы. Очень медленно вернулось ощущение себя, собственного тела, распростертого навзничь на полу. За ним последовали слабые отголоски боли в мышцах, как бывает после судорог, ноющая тяжесть во всем теле, заставившая Эвари застонать и повернуть голову. А потом она уже и вовсе открыла глаза, вяло моргая и глядя в потолок над головой, который украшали неповторимые кудрявые узоры мрамора. Несколько мгновений потребовалось Эвари на то, чтобы, тупо моргая, осознать, что она почему-то осталась жива. Больше того, она даже могла шевелиться. Удивленно захлопав глазами, Эвари повернула голову, чувствуя тупую боль в мышцах, которой сопровождалось движение. Но раз была боль, значит, мышцы все еще работали, значит, она не умерла, как ожидалось. Но почему? Ведь никто еще никогда не переживал энергетических ран такого масштаба. Рядом негромко застонал Мирван, но он лежал с другой стороны от Эвари, и чтобы посмотреть на него, ей нужно было сначала приподняться над полом. Мышцы казались слабыми, будто желе, а потому Эвари решила не торопиться. Никогда не стоило резко двигаться сразу же по окончании судороги. Это могло вызвать вторую волну боли, которую она уж точно не переживет, в этом Эвари была уверена. Еще одна мысль сверкнула в голове ослепительной вспышкой, и Эвари едва не вскрикнула, сжимаясь от страха. Это было гораздо страшнее того, чтобы лишиться возможности двигаться или даже умереть. Наставники рассказывали, что в крайне редких случаях при неправильном использовании энергий или неудачном совмещении несовместимых потоков в ведуне, пропускающем через себя энергию, могло напрочь выжечь способность соединяться с Источниками. Это было подобно обрыву золотой нити, только гораздо, гораздо страшнее. Если бы Эвари просто умерла, она возродилась бы через какое-то время в новом теле, пусть и забывшая все свои предыдущие жизни, пусть вынужденная начинать все сызнова. Но это все равно было лучше, чем при жизни потерять возможность соединяться с Источниками, эти сладостные мгновения ощущения абсолютной гармоничности бытия, какого только могло достичь разумное существо, обитающее в объективном мире. Жить и не иметь возможности касаться этого… Ледяной пот выступил на коже, и Эвари ощутила, как от страха подрагивают губы. В любом случае, проверить-то надо было. Очень осторожно она коснулась точки над головой, ахара, в котором сейчас почему-то жгло, будто туда вбили гвоздь, только коснулась, чтобы просто посмотреть, сможет ли ощутить соединение. И в тот же миг какая-то немыслимая сила ухватила все ее существо, сжала в кулаке и растворила в огромном резервуаре мощи. Эвари забыла обо всем на свете, на какое-то мгновение просто исчезнув из бытия. Мощь, первозданная мощь, громадные волны силы, способные смести Драконьи горы, как пыль, неограниченная бесконечность абсолютной силы. Она была везде, во всем, повсюду, и ее было столько, что сознание Эвари растянуло по ее поверхности, как тончайший слой масла, растекшийся по воде. Ее едва не разрывало на частички, на волоски, ее едва не уничтожало и не сметало всей этой мощью, у которой просто не было границ. Их не было. Совсем. Как она умудрилась вернуться обратно в себя и отпихнуть прочь соединение, Эвари вообще не поняла. Только она осознала, что лежит на полу, глотая ртом воздух и пытаясь прийти в себя, лежит ничком, не замечая уже ни боли в теле, ничего другого, неспособная соображать вообще. У каждого ведуна был свой собственный уровень возможностей, который медленно расширялся с течением жизни, но всегда имел определенные рамки. Мужчины традиционно были чуть сильнее женщин, зато энергетические рисунки, которые создавали женщины, отличались большей изящностью и простотой, что уравнивало возможности. Поэтому Наставники всегда брали учеников своего пола, стараясь сделать так, чтобы ученики напарников тоже в будущем становились напарниками. И у каждого из Анкана существовал собственный предел силы, называющийся каналом. Ширина канала разнилась в зависимости от возраста и опыта, и Эвари по праву гордилась тем, что ее канал уже шире, чем у большинства ее сверстниц, обещая ей в будущем стать одной из самых могущественных Дочерей Ночи за всю историю Ордена. Вот только сейчас у ее канала больше не было ширины, потому что не было самого канала. Зато была эта необъятность, эта невероятная бесконечность мощи. Как так получилось? Эвари только моргала, глядя перед собой пустым взглядом, не в силах осмыслить, что только что произошло. Что же это было? Рядом послышалось какое-то шебуршание, затем негромкий стон. Судя по звукам, Мирван наконец-то пришел в себя. Еще некоторое время он просто тихонько постанывал, а затем вдруг резко охнул и вскочил. В следующее мгновение Эвари ощутила его руки, которые легли ей на плечи и потянули ее вверх. - Эва! – почти вскричал Мирван, переворачивая ее лицом вверх и поддерживая под плечи. – Эва, ты жива? Ответь мне! - Жива, - с трудом отозвалась она, впервые в жизни ощущая себя абсолютно лишенной сил. Казалось, их выпили из нее все, до последней капли. - Что случилось, Эва? – встревоженные глаза Мирвана шарили по ее лицу, словно пытаясь отыскать там что-то невидимое. - Понятия не имею, - честно призналась она. - Разрешишь мне провести осмотр? – напряженно спросил он, и Эвари, поколебавшись, кивнула. Первотени в себе она больше не чувствовала, а потому, наверное, ничего страшного не произойдет. Напарник глубоко вздохнул, соединился, создал рисунок зондирования из потоков всех четырех стихий, спеленутых духом в одно целое, а затем медленно погрузил его в Эвари. В следующий же миг он вдруг резко втянул носом воздух, и глаза его расширились, став огромными, будто плошки. Зрачок в них сжался в крохотную росинку, которой и вовсе не было видно из-за серебра, полностью залившего весь глаз и так нестерпимо сияющего, что Эвари вынуждена была зажмуриться. Это продолжалось еще миг, а затем все точно так же исчезло, и напарник с криком повалился ей на грудь, больно поддав плечом прямо по подбородку. - Мирван! – с трудом позвала Эвари, решив не обращать внимания на боль. Его состояние сейчас было гораздо важнее, чем разбитый подбородок. Тем более, что она вообще не понимала, что сейчас происходит. – Мирван, что с тобой? Что происходит? – Мирван не ответил ей; слышалось лишь его трудное прерывистое дыхание, и на этот раз Эвари испытала уже настоящий прилив страха. – Мирван! – почти пискнула она, совершенно обессиленная от всего произошедшего, пытаясь пошевелиться и приподняться, чтобы выяснить, что с ним случилось. - Все хорошо, Эва… – с трудом пропыхтел напарник, лежа на ней мертвым грузом. Эвари чувствовала, как он хрипло дышит, и спина его вздымается вверх-вниз. Внезапно он задрожал всем телом, и сквозь хрипы до нее донесся судорожный обрывистый смех. - Что с тобой? – выдохнула она, внезапно испугавшись, что он наконец-то окончательно сошел с ума. – Ты чего ржешь, Мирван? - Да потому что у нас получилось, Эва! – отозвался тот и загоготал, все громче и громче, буквально вопя во всю глотку, как ишак, которому придавили ногу. – У нас получилось! Вышло! - Что получилось, Мирван? – попыталась выяснить Эвари, но напарник не отвечал. Он только хохотал и хохотал, содрогаясь всем телом и продолжая тыкать Эвари в подбородок своим дурацким костлявым плечом. Внутри заворочался вполне себе ощутимый гнев, в котором выгорел весь предыдущий ужас. - Что получилось, я тебя спрашиваю? – на этот раз уже угрожающе спросила Эвари, чувствуя, что закипает. Если этот дурень сейчас снова не ответит ей… - Говори, Мирван, тебе же лучше будет, если ты все-таки закончишь свою мысль. Вместо ответа, все еще продолжая дрожать и хихикать, он кое-как выпрямился и взглянул ей в лицо. Никогда еще Эвари не видела его таким: глаза горят, патлы торчат во все стороны, из уголка рта сочится розоватая то ли кровь, то ли пена. Он вновь хихикнул, глядя на нее совершенно невменяемым взглядом, и заговорщическим шепотом сообщил: - Все получилось, Эва. Все, что мы задумывали с самого начала. Мы создали дубликат Фаишаля. - И где же он? – Эвари не узнала свой моментально осипший голос, а внутри вдруг стало холодно-холодно. - Он – ты, - захихикал Мирван, истерично прикусывая губу. – Ты – Фаишаль, Эва! И нам надо как можно скорее бежать отсюда, так что давай, поднимайся на ноги! - Чт… - начала Эвари, но так и не закончила, во все глаза глядя на него и пытаясь осознать все, что только что случилось. Отсутствие канала и бесконечная мощь силы, наполняющая весь мир, Мирван, который пытался лечить ее, погрузив в нее потоки, и едва не умер от той мощи, которая хлынула в него. Эвари же видела, как вспыхнули его радужки, а они горели тем ярче, чем больше ведун мог пропустить через себя энергии. И Эвари никогда до этого не слышала, чтобы кого-то мог ослепить этот свет. Значит, они действительно воссоздали Фаишаль или что-то, подобное ему. Только… из живого существа. Вдруг еще одна мысль заставила ее буквально окаменеть и облиться ледяным потом. - Ты выставил барьер от подслушивания? Он все еще стоит? – хрипло спросила она, и лицо медленно сползло с Мирвана. - Все барьеры рухнули, как только меня в первый раз вырубило, ударив о стену, - отозвался он, инстинктивно облизнув кончиком языка вмиг пересохшие губы. – А когда я только что пытался тебя лечить, произошел выброс силы… Вдруг в дверь их комнаты забарабанили чьи-то кулаки, и приглушенный толстым деревом голос с другой стороны приказал: - Откройте именем закона! Вдвоем с Мирваном как завороженные они уставились на дверь, и Эвари ощутила, как все внутри оборвалось. Конечно же, энергетический выброс такой невероятной мощи даже самый слабый из Анкана ощутил бы на расстоянии десяти километров. Естественно, что это не осталось незамеченным, а значит бежать стало слишком поздно. Удрать и унести с собой свое открытие, над которым они трудились двенадцать лет, открытие, которое должно было перевернуть весь мир, они не успели.