Танец Хаоса. Золотая нить

В маленьком домике на склоне горы было совсем тихо. Казалось, весь звук исчез из мира, оставшись где-то за теплыми стенами, за окошками, закрытыми белыми занавесками, далеко внизу, где мигало редкими огоньками в светлой летней ночи лежащее в седловине между двух высоких гор становище Сол. Горы были удивительно тихи, громадные, задумчивые, бесконечные, как само время. Горы, которые она знала с самого своего детства, которые впитала вместе с молоком своей мани и точно так же передала своим дочерям. Поблескивал снег на серебристых вершинах, круглый год укрытых острыми колючими шапками, и со стороны казалось, что это смешливые звезды спрыгивают с бархатного покрывала неба и знай себе, хохоча, будто дети, скатываются вниз с отвесных склонов в облаке снежной пороши. А когда она была маленькой, наставницы рассказывали, что это поблескивают наконечники стрел Роксаны-Охотницы, что бродит, простоволосая и яростная, среди вершин со своими собаками Оруном и Берком, да стреляет горных козлов, чтобы потешиться. Тишина укрывала ее дом, кутала его, как кутает пушистым боком волчица своих замерших озябших щенков. И Лэйк как-то удивительно остро сейчас ощущала эту тишину, всей собой, точно так же, как в детстве, когда таращила глазенки-пуговки в заросшее морозными узорами окошко, надеясь высмотреть среди засыпанного снегом леса следы Седой Виры, Владычицы Зимы. Потрескивали в печи дрова, наполняя комнату сладким запахом горящей смолы. Это было необязательно: и правда, зачем царице Дочерей Огня, в крови которой бушевала Роксана, жечь дрова, чтобы получить пламя? Они делали это не потому, что было нужно, а потому, что хотелось. Саира любила смотреть, как танцуют в темноте языки пламени на алых россыпях углей, а Лэйк любила Саиру, и это было так просто, так понятно, так искренне, что больше ничего и не требовалось объяснять. В их доме пахло горящей берестой, ими, их любовью. Отсветы языков пламени ласкали мягкие изгибы тела ее жены, и Лэйк, затаив дыхание, любовалась этим, кажется, в тысячный раз уже, и точно так же, как в первый. Мало что изменилось за эти тридцать лет вместе, несмотря на трех дочерей, несмотря на каждую ночь и каждый день, проведенные вместе. Стало только красивее и дороже, хоть и казалось, куда уж больше? Разве можно было любить сильнее, чем они любили тогда, в последнюю ночь перед битвой за Роур? Лэйк задавала этот вопрос каждый день, и каждый день Роксана, улыбаясь ей сквозь глаза ее милой, доказывала, что можно. Саира лежала на ее груди, обхватив руками и упираясь затылком в подбородок Лэйк. Ее черные мелкие косички растрепались, рассыпались по коже Лэйк, щекоча ее, влажные от пота, тяжелые. И Саира была такой же: сладкой, тяжело дышащей, довольной, словно громадная кошка, устроившаяся у нее на груди и тихонько урчащая от наслаждения. И в этом была правда, чистая, как ослепительный снег на горных склонах, прямая, как лезвие меча. Кроме нее Лэйк никогда ничего и не нужно было, да и могло ли? - Скоро рассвет, - тихо прошептала она, рассеяно рисуя кончиком пальца круги на животе Лэйк. - Скоро, горлинка, - тихо подтвердила Лэйк, целуя ее влажную макушку, пахнущую дымом и чем-то опасно-острым, таким нужным и любимым, что горло перехватило. И вновь на их дом медленно опустилась тишина. Так опускается снег в середине безветренной морозной ночи, укрывая и пряча под своими ладонями крохотные елочки и исполины-дубы, ведь его нежности и заботы хватит на всех. Так опускается лепесток жасмина на теплую землю весенней ночью, полной пьянящей сладости и звенящего дрожания новой жизни. Такой, как сейчас. Лэйк медленно перебирала тонкие косички жены, глядя на расчерченный крест-накрест квадрат света на потолке, который отбрасывало залитое серебристым звездным светом окно. Столько лет она шла к этому дню, столько лет готовилась к нему, закаляла себя и свой народ, как закаляет кузнец превосходную сталь, и вот этот день настал. Как будто все время ее жизни, обратившись тонкой сухой былкой посреди поля, полыхнуло солнечным пламенем и в один миг выгорело, оставив лишь тонкий дымок воспоминаний, который почти сразу же развеял ветер. Да и есть ли дело ветру до того дымка? Он любит лишь носиться над миром, вольный и крылатый, как Смешливая Реагрес, и уж точно нисколько не беспокоится о чем-то, кроме самого себя. - О чем ты думаешь? – голос Саиры был удивительно хриплым сейчас, и Лэйк знала, отчего так. Долгие тридцать лет они делили это золотое эхо, нерушимую золотую нить, проросшую степными травами из груди в грудь, соединившую их в одно неразрывное целое, как срастаются два дерева, как сливаются два горных потока, как из тысяч крохотных огоньков на конце тоненьких сухих былок рождается один неостановимый степной пожар. - О тебе, моя милая, - так же хрипло ответила она, чувствуя ту же горечь, пережавшую горло. Всему в этом мире приходил конец, так говорили Способные Слышать, так шептали ветра, так неумолимо утверждало солнце, опускаясь каждый вечер за горизонт. Все когда-то переставало быть тем, чем было, и становилось иным, новым, незнакомым. Вот только Лэйк всегда казалось, что это неправда, и одна Роксана знала, сколько раз она восставала против этого. Ведь новое солнце вставало каждое утро над горизонтом, и новые ветра поднимались где-то на границе Роура, там, где укрылась его колыбель. Ничто не кончалось точно так же, как кончалось каждый миг, и Лэйк всегда хотелось спросить об этом Эрис. Уж наверное, ей-то была ведома правда гораздо более чистая, чем всем им, уж она-то точно знала, как оно происходит на самом деле. Тридцать лет они глядели друг другу в глаза и засыпали в объятиях друг друга. Тридцать лет они, словно накрепко переплетенные лозы дикого винограда, дышали вместе и вместе росли, преодолевая все и все деля поровну. Три дочери, чудесные, волшебные, дорогие девочки, три сокровища, в которых их кровь так замысловато перемешалась друг с другом, создав что-то новое, теперь дышали этим воздухом и глядели на эти звезды, всему миру доказывая всю глубину их с Саирой любви. Тридцать лет пролетели, как тридцать мгновений, и Лэйк не хотелось, так мучительно не хотелось, чтобы они заканчивались. Словно безумная она цеплялась за последние минутки, просыпающиеся из огромных песочных часов вечности, сжимала каждую в ладони, поливала кровью своего сердца, надеясь на то, что она даст всходы. И что начнется новое время для них двоих, время, которому не будет конца. Не глупи. Ты никогда не бежала от своей судьбы, не беги и сейчас. Она прогнала все мысли, вспоминая лишь одну единственную, самую главную, даже не мысль, но что-то требовательное, настоящее, формообразующее. Что-то, что делало ее тем, чем она являлась на самом деле. Есть лишь Твоя Воля, Огненная, я вижу ее и следую ей. Саира медленно приподнялась на локтях и вгляделась в лицо Лэйк, пристально, долго, как-то невыносимо тоскливо. Ее горячая шершавая ладонь так нежно легла на щеку, что Лэйк не выдержала и прикрыла глаза, наслаждаясь этой хрупкой лаской, этой невыразимой дрожащей истиной каждого мгновения, что соединяли их сейчас в одно целое. - Позволь мне пойти с тобой, - хрипло попросила жена, и на этот раз в ее голосе не было привычного огня, этой кипучей силы, этой удивительной властности, что заставляли окружающих подчиняться ей, склоняя даже самые гордые и непокорные головы, смиряя даже самые сильные и несгибаемые характеры. Сейчас в нем была лишь усталая мольба, уже осознающая всю тщетность порыва, но все еще изо всех сил стремящаяся вперед. Как волчица с разорванным брюхом, что упрямо ползет по снегу, оставляя за собой кровавый след, ползет к своим волчатам, потому что не может не ползти. – Позволь мне стоять рядом с тобой, позволь держать твой щит, как мне и должно. Не оставляй меня здесь одну, прошу тебя. Это было больно. Гораздо больнее, чем раскаленный металл, брызгающий на кожу и прожигающий плоть до самой кости. Лэйк знала, что это такое, она ведь почитай что и выросла в кузне. И сейчас в груди жгло так сильно, будто там нагревали заготовку под громадное лезвие нагинаты, и ей было невмоготу дышать. Голос Саиры становился кузнечными мехами, что раздували и раздували это горнило боли, а ее глаза – молотом, что выбивали из сердца Лэйк одну раскаленную искру за другой. - Прости, горлинка, - тихо отозвалась Лэйк, не узнавая собственный голос, таким сиплым он был. – Мы уже обсуждали это. Будет лучше, если ты останешься здесь. - Что от меня толку в этом курятнике? – с горечью воскликнула Саира, приглушенно ударив ладонью по смятым, пропитанным потом простыням. – Разнимать их, когда они друг другу в волосы вцепляются, да следить, как доят коз! Ради этого я должна разлучаться с тобой? - Не ради этого, - как можно мягче проговорила Лэйк, перебирая пальцами ее волосы. – Но ради того, чтобы наладить снабжение, чтобы подготовить клан к долгому отсутствию основной группы войск, чтобы охранять наши границы. Онды в прошлый раз напали оттуда, откуда их совершенно никто не ждал, и вполне возможно, что Сет вновь попробует атаковать нас, чтобы не дать прийти на помощь Аватарам. Кто-то должен остаться здесь, чтобы в случае необходимости защитить клан. - Пусть остаются главы сообществ, - упрямо тряхнула головой Саира. – Или кто-то из первых крыльев. С этой задачей они справятся лучше меня. А я хочу уйти с тобой. - Я тоже хочу этого, горлинка, - проговорила Лэйк, не в силах оторвать взгляда от ее бездонных глаз. Сейчас они были чернее самой густой осенней ночи, глубже самой страшной морской бездны. – Я тоже этого хочу, - прошептала она, притягивая к себе ее голову и покрывая поцелуями влажную кожу, щекочущие губы брови, соленые глаза. Саира не настаивала. Она и так прекрасно все знала, и ничего-то ей не нужно было объяснять. Она только обняла Лэйк, сильно-сильно стиснув в своих объятиях, как делают дети, когда любят всем сердцем или не хотят прощаться. Эта ночь была странной, такой удивительно знакомой, такой неописуемо новой. Прошло тридцать лет с тех пор, как она в последний раз испытывала это ощущение – остроты каждого мгновения, сгорающего ослепительной искрой между их колотящимися сердцами, слитыми в одно, погруженности всего ее существа в одну единственную точку в груди, где под ребрами золотыми солнечными вспышками пульсировало их общее сердце. И эмоции Саиры текли сквозь нее, как пробудившаяся по весне ото сна река течет сквозь скалистые берега, с каждой секундой набираясь мощи, силы, вспоминая забытое за долгую зиму ощущение властности, неудержимости и права быть. Лэйк помнила эту боль, и эту сладость, и эту сводящую с ума невыносимую нежность, она помнила и любила как тогда, в самый первый раз. - Я помню, как мы с тобой впервые встретились, - поразившись сама себе, вдруг едва слышно заговорила Лэйк. Саира замерла, прислушиваясь к ее словам, и ладони Лэйк, скользящие по ее спине, отчего-то казались ей самой удивительно мягкими. Словно одно прикосновение к коже этой самой нужной, самой необходимой в мире женщины наполняло их любовью и бережной лаской. Словно можно было всю свою любовь вложить в это простое прикосновение, все свое сердце и душу, чтобы нежить ее ими, согревая и оберегая. – Ты была такой грозной! – Лэйк рассмеялась, мягко поглаживая ее волосы. – И брови свои ломанные гнула, и глазами на меня сверкала, и голову вздергивала, глядя свысока. Как Сама Аленна, что вышла ко мне из воды и гневалась, что я не гляжу на Нее в ответ. - Ты бы не богохульствовала сейчас, перед походом-то, - пробормотала Саира в своей обычной не слишком довольной манере, но голос ее звучал при этом сладко-мурчаще. Ей явно нравилось, что Лэйк помнит их встречу. - Кто бы говорил, – ухмыльнулась Лэйк, вспоминая оскорбленный гордый профиль Саиры, глядящей на нее тогда, в их самый первый день, когда Лэйк отклонила ее ухаживания в первый раз. – Кажется, это ты, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, заговорила со мной в Роще Великой Мани во время последнего очищения при том, что мы обе тогда официально считались мертвыми и не имели права контактировать. - Контактировать с живыми, - поправила Саира менторским тоном. – Я и тогда тебе это сказала, Лэйк дель Каэрос. Нам нельзя было контактировать с живыми, но никто не говорил, что мы не можем контактировать с мертвыми. А тогда мы обе официально являлись мертвыми. - Забавно, - Лэйк прикрыла глаза, наслаждаясь ее запахом, запахом дома. – Кажется, в тот день я впервые почувствовала себя живой. Потому что нашла тебя, горлинка. Несколько мгновений Саира молчала, замерев на ее груди, а потом завозилась, выпутываясь из рук Лэйк и приподнимаясь на локтях. В скудном свете чаши с огнем Роксаны и отблесков света из печного зева лицо ее сейчас казалось каким-то совершенно неземным, очень древним, очень загадочным, какой бывает летняя ночь, полная танца светлячков, шепота ночного ветра в кронах деревьев, запаха густой, набирающейся силы жизни, распускающейся на каждом дереве, каждом цветке, каждой травинке. - Обещай мне, что ты не погибнешь, - хрипло пробормотала Саира, и глаза ее повлажнели, широко открытые и такие огромные сейчас, полные детского доверия, стремления, любви. Их взгляд подчинил Лэйк, как подчиняет дикого зверя танцующий ночной цветок огня, и она, завороженная, не могла отвести глаз от лица жены. – Обещай, что мы снова встретимся с тобой. Потому что, Роксана видит, Лэйк, в то же мгновение, когда умрешь ты, умру и я. Клянусь тебе. - Не говори этого, - попросила Лэйк, не желая даже допускать подобной возможности. Саира же нахмурила свои соколиные брови и ухватила ее ладонью за подбородок, не давая отвернуться и заставляя смотреть себе в глаза. - Ты слышала меня и знаешь, что я от своего не отступлюсь. Так что если ты любишь меня, обещай мне, клянись, что не погибнешь! - Клянусь, Саира, - Лэйк глядела ей в глаза, глядела в самое ее сердце и чувствовала, как это самое сердце колотится в ее собственной груди. Кажется, весь мир вокруг замер и затих, исчез, оставив их наедине друг с другом. Оставив их в одном сокровенном бесконечном ничто, объединенными и связанными крепче крепкого. – Клянусь, что не погибну, моя Огненная, - еще тише пробормотала Лэйк, ощущая странный толчок сводящей с ума отчаянной храбрости от собственной дерзости. Никогда она еще не называла свою любимую именем Роксаны, на такое богохульство, кажется, не мог пойти никто, даже самый распоследный безумец. Но сейчас это казалось правильным, и потемневшие глаза жены стали подтверждением такой мысли. – Я всегда буду с тобой, - договорила Лэйк, хрипя уже так сильно, что едва сама могла разобрать собственные слова. Несколько мгновений Саира вглядывалась в ее лицо, так отчаянно, так пронзительно, что от Лэйк не осталось ничего, кроме одного единственного оголенного нерва, растянутого между хрусталиками ее неземных глаз. А потом она, сжав голову Лэйк ладонями, до боли вцепившись в ее короткие волосы, притянула ее к себе и поцеловала. И это тоже было горько, так горько, что хотелось кричать, и так сладко, что все внутри плавилось, текло янтарным сосновым соком, пьянящей весной разливалось в тихом и теплом доме. Они вновь были вместе, они вновь любили друг друга и смотрели друг другу в глаза, и не нужно было ни слов, ни объяснений, ни обещаний. Все это сгорело дотла да развеялось ветром, не осталось ни пепла, ни пыли, ни тлена, ничего, лишь только золотая любовь, переливающаяся из глаз в глаза, из губ в губы, из груди в грудь одной дурманящей, сводящей с ума волной, одной единственной звенящей нотой, раскаленной иглой, сшивающей их воедино. И не было ничего, чему Лэйк верила бы сейчас больше, чем этому, не было и не могло быть. А за окнами мягко и переливчато запели жаворонки, и Роскана властно шагнула из-за края мира, приподнимая Свой сияющий щит и в который раз уже заявляя права на каждую травинку, каждое живое существо, каждое облако на бесконечном небе, растянутом над их головами. Утренняя прохлада вместе с розовыми росчерками небесных узоров дохнула в распахнутые окна, качнула тонкие белые занавески, разогнала собравшийся по углам сумрак и заставила целые сонмы мурашек гулять по обнаженным, покрытым влагой плечам Саиры. И на вкус эти мурашки были сладкими и щекочущими губы, отчего хотелось плакать и улыбаться. А еще позже, когда солнце уже целиком поднялось из-за края мира, Лэйк в последний раз поправила ремень, проверила, хорошо ли крепится копье Ярто за плечами, по обыкновению мазнула рукой по рукояти долора на поясе, проверяя, остался ли он в ножнах. Скорее, она могла бы собственную руку забыть, чем долор, но отчего-то каждый раз вновь и вновь проверяла, там ли он. Может, потому что в нем хранилась душа Саиры, что должна была оберегать ее в чужом краю? Саира вышла на порог проводить ее и теперь щурилась от яркого солнца, поднимающегося справа от громадного серого бока Перста Тары. Внизу, укрытая быстро тающим под лучами солнца туманом, лежала разноцветная грудь Роура, на чьих бесконечных волнах дремали ветра. А там, за краем мира, откуда поднималось солнце, там лежала судьба Лэйк, что ждала ее долгие годы, судьба, что звала ее, пела о великом деле и великом пути криками горных орлов, парящих в вышине, пронзительным зимним ветром, воющим в утесах. Лэйк чуяла ее, как чуют звери смену времен, как слышат птицы песню ветров, несущих их через полмира. И все внутри нее дрожало в ответ, с каждым мгновением все сильнее. - Как тогда, на развалинах Кренена, - едва слышно пробормотала она, и Саира, не расслышавшая ее, подалась вперед: - Что? - Я чувствую себя так же, как когда мы входили в Кренен, - громче и тверже проговорила Лэйк, рассеяно улыбаясь воспоминаниям. – Помнишь? Когда Анкана вели нас навстречу нашей судьбе в давно забытый город, хранящий память о нашем прошлом. Тогда было такое же странное утро, хоть и совершенно другое. - И я тогда точно так же, как и сейчас, хотела свернуть тебе шею собственными руками, Лэйк дель Каэрос, - Саира задорно улыбнулась и действительно положила руки ей на плечи, но взгляд ее почти сразу же потерял насмешливость, сделавшись серьезным и очень внимательным. – Если ты не позволяешь мне сейчас пойти с тобой, то хотя бы разреши прийти тогда, когда я закончу дела здесь. – Лэйк набрала воздуху, чтобы отказать, но глаза Саиры очень недобро блеснули, и она не рискнула прерывать тираду жены, позволив ей договорить. – Я налажу снабжение, укреплю форты, переведу всех Ремесленниц и Дочерей в безопасное место. Но потом-то мне зачем здесь сидеть? Это не имеет ровным счетом никакого смысла, а раз так, то делать я этого не буду. Лэйк вздохнула, чувствуя, что у нее нет никаких физических сил спорить с женой. Да и желания, на самом-то деле. А если еще честнее, то больше всего на свете ей хотелось взять ее с собой прямо сейчас. Но разве же все в мире являлось именно тем, чего так истово хотелось его обитателям? - Я приду, как только закончу здесь все приготовления, Лэйк, - твердо проговорила Саира, заглядывая ей в лицо. – И у тебя нет и не будет никаких возражений этому. Понятно? - Хорошо, горлинка, - устало кивнула Лэйк, соглашаясь на то, что казалось самой желанной глупостью на свете из всех возможных. – Пусть будет так, как ты хочешь. - Вот и хорошо. - Несколько мгновений Саира внимательно всматривалась в ее единственный оставшийся глаз, как будто не была уверена в том, что Лэйк не врет, и гадала, почему та так быстро и легко согласилась. Затем, все-таки решив что-то для себя, Саира по-хозяйски разгладила форму на ее плечах, поправила ремень нагинаты, словно это действительно требовалось, и вновь взглянула на Лэйк. – Позаботься о девочках. Ты знаешь, что длинный язык Крол никогда ее до добра не доводил, а Милана совсем не заботится о себе, чужие интересы ставит гораздо выше собственных. Постарайся оградить их от глупостей, хорошо? - Да, горлинка, - кивнула Лэйк, изо всех сил заставляя лицо оставаться каменным, не поддаваясь улыбке, что буквально растягивала губы, поднимаясь откуда-то изнутри ее существа. Волчатам вот-вот должно было исполниться три десятка лет, а Саира со своим неукротимым норовом до сих пор считала, что может принимать решения за них, не считаясь с их мнением. Впрочем, в этом плане и Лэйк была не без греха, так что улыбку следовало бы и придержать. Взглянув в глаза жены, она отбросила прочь всю веселость и тихо проговорила: - Я буду ждать нашей встречи, Саира, каждую минуту и каждое мгновение буду ждать. - Бхара ты! – на глаза Саиры навернулись слезы, и она сердито толкнула Лэйк кулаками в грудь, отворачиваясь от нее. – Иди уже. И смотри мне. Если я узнаю, что какая-нибудь низинная мразь увивается за тобой или хотя бы поглядывает в твою сторону, виновата будешь ты, Лэйк дель Каэрос, и отвечать передо мной тоже придется тебе, причем по полной программе. - Я для этого слишком симпатична, горлинка, - Лэйк хмыкнула, указав пальцем на закрытый навсегда глаз, пересеченный длинным шрамом, на что Саира гордо вскинула вверх подбородок и надменно сообщила: - В тебе слишком много того, что так любят женщины, и это вовсе не твой проклятый выбитый глаз. Даже если бы у тебя все лицо исполосовано было, они бы все равно за тобой толпами увивались, и ты это прекрасно знаешь, бхара бессовестная. – Крепко ухватив ее за голову, Саира поцеловала ее, да так, что у Лэйк аж дыхание перехватило. Оттолкнув ее, жена вновь приняла надменный и независимый вид и махнула рукой: - А теперь иди. Тебя ждут твои дочери и твоя судьба. И помни: если кто-нибудь из них попытается отнять тебя у меня, ему не поздоровится, кем бы он ни был. - Я помню, моя ненаглядная. Я помню. Лэйк отступила на шаг от крыльца, насколько позволяло узкое каменное плато перед их врезанным в скалу домом, и низко склонилась в поклоне перед Саирой, церемонно приложив ладонь к сердцу. Там, на груди, зашитые в плотный тканевый мешочек, лежали горсть родной земли и прядь волос Саиры, перевязанная узлом. Ни один щит или брони не уберегли бы Лэйк лучше, чем этот дар. - Пусть Аленна Милосердная хранит тебя и наш дом, моя горлинка. И пусть Роксана согревает тебя лучами Своего Щита и закрывает от всего до тех пор, пока мы не встретимся вновь. - Пусть хранят тебя все Небесные Сестры и Их Великая Мани, - голос Саиры дрогнул, и она внезапно показалась Лэйк удивительно маленькой, хрупкой и беззащитной. – Пусть Их Милость всегда пребудет с тобой. Светлой дороги, царица Лэйк дель Каэрос! Еще несколько мгновений Лэйк смотрела в ее поразительные глаза, черные будто уголь, острые, как ножи. Вся ее женщина была такой: непокорной, колючей, ежесекундно изменчивой, как бурлящая горная река. И все эти годы Лэйк и не видела вокруг никого другого, глядя лишь на нее во все глаза. Но было и еще что-то. Всегда было еще что-то, упрятанное глубоко-глубоко, закопанное, зарытое, спящее в самой сердцевине существа. Предчувствие чего-то более великого, чем одна человеческая жизнь, чем даже тысячи жизней, бессловесный зов откуда-то из туманной пелены времен, из тьмы неповоротливой материи, забывшей самое себя, лишенной качеств и стремлений. Лэйк слышала его, как волки слышат дыхание луны, как ощущают орлы волю небесных ветров, как чувствуют присутствие хищников новорожденные оленята, изо всех сил стремящиеся подняться на дрожащих, не слушающихся ногах. Где-то там, гораздо глубже всех мыслей и желаний, глубже страхов и тревог, под пеленой первобытных инстинктов, в черной базальтовой тьме того, что вновь и вновь сокращается и пульсирует, слепо повинуясь заложенному в нем закону, еще ниже, там, где только беззвучная тьма таращит слепые глаза на саму себя, там трепетало нечто, что не знало покоя с самого начала времен. Нечто, что было и не было одновременно, что мучительно стремилось родиться и не знало, как умирать, нечто, похожее на громадную дыру вникуда, требовательную, черную и жадную, но при этом – ослепительно живую, невыносимо сверкающую, изматывающе интенсивную. Нечто, что звало и звало, без конца, без перерыва, вновь и вновь взывало к чему-то иному, отличному от себя и одновременно тому же самому. И сейчас его крик стал настолько громким, что едва не вырывался из глотки самой Лэйк. Она отвернулась от Саиры, позволяя себе наконец-то этот крик. Позволяя себе повернуться к нему лицом к лицу, принять его в себя, стать им. Не потому, что она отказывалась от своей семьи и своего прошлого, не потому, что хотела остаться одна наедине с ним, но потому, что время пришло. Судьба таращила свои космические глаза, в которых плавились и переливались черные дыры, прямо в лицо Лэйк, судьба звала ее своим безгубым ртом, в горниле которого закручивались спиралями галактики. И этот зов властно охватил все ее тело, одной единой пятерней сжал его и подчинил себе, наполнив до самой последней капельки. Как тогда, много лет назад, когда она шла навстречу Ларте, готовая принять последнюю епитимью. Как тогда, когда в каждом дыхании ветра, в каждой колкой ледяной снежинке ощущалась звенящая, будто разбившаяся на куски льдинка, судьба, ее собственная судьба. И странная огненная улыбка, обжигающая затылок и заставляющая делать следующий шаг. На все воля Твоя, Огненная. Лишь то, что хочешь Ты. Расслабившись, Лэйк распахнула крылья. Не огненные, эфемерные крылья Каэрос, даже не прозрачные золотые крылья Рощи, нет. Огромные, плотные, тяжелые и могучие крылья гринальд, доставшиеся ей вместе с памятью о своем прошлом, вместе с надеждой на будущее, ставшие ценой и зароком того, что когда-то было и однажды вновь вернется и позовет ее. И теперь этот зов стал таким невыносимым, таким властным, что сопротивляться и ждать она больше не могла. Падать вниз головой с обрыва было точно так же приятно, как и в детстве. Лэйк помнила надежные крепкие руки мани, что несли ее над проплывающим внизу лесом. И холодный ветер обнимал со всех сторон, заполняя ее свежестью и простором буквально до самого дна, и горы вокруг мешались с небом, в котором царственно мчалась вперед огненная колесница солнца, сверкал Ее щит, столь непобедимый и прекрасный, что на него просто невозможно было смотреть. Только теперь она сама управляла своей судьбой и тем, куда именно ей двигаться. Сама ли?.. Лэйк внезапно рассмеялась, подарив этот смех свежему ветру, что дышал ей в лицо и уносил прочь все лишнее, все ненужное. Она наконец-то вновь ощущала себя лишь перышком в могучих руках, которое повинуется непреложному и древнему закону, воле, сворачивающей миры. Стремительно пронеслась под ней сосновая роща, с севера окружавшая прилепившееся к скале становище. Лэйк видела ее могучей и древней, видела пепелищем, на котором не осталось ничего, кроме перекопанной, перепаханной земли, видела звенящими на ветру, упрямыми, похожими на щетину саженцами ей по пояс. Когда-нибудь эта роща вновь станет древней, как само время, и в ее силах сделать так, чтобы маленькие простоволосые анай играли там, под ее сенью, ступали босыми пятками по золотым опавшим иголкам, набивали полные рты душистой земляники, вляпывались крохотными ладошками в янтарные подтеки смолы. И смеялись. Как смеялись они когда-то, запрокидывая голову в синее небо, расчерченное длинными сосновыми иголками, кружась на одном месте, пока не станет плохо, пока не перемещается солнце и лесные паутинки, и облака, и травы, и небо, которому нет конца. Могучие крылья ударили по воздуху раз, другой, третий, а затем Лэйк плавно закрыла их и опустилась на каменное плато чуть выше становища. Извилистая вырубленная в камне лестница вела сюда, на площадку для переходов, на краю которой на большом валуне сидела Найрин. Ветер слегка ерошил ее совсем короткий ежик волос, горстями собирал дым над ее трубкой и уносил прочь, куда-то на запад, где за надежной каменной цепью гор пряталось в зеленых долинах и прозрачных озерах их веснушчатое детство с глазами цвета мхов и солнечными кудрями. Вытянув длинные ноги в белых, присобранных в сапоги до колена шароварах, неверная пыхтела трубкой и, прищурив один глаз, разглядывала Лэйк. Боевые Целительницы всегда ходили в белом, не только зимой, и единственным черным пятном на ее форме сейчас был широкий кожаный пояс с долором в ножнах. Да возле сапога лежал на земле маленький полупустой вещмешок из коричневой ткани с затянутым завязками горлышком. Сама Найрин выглядела какой-то удивительно расслабленной, задумчивой и тихой. - Светлого утра под очами Огненной, - поздоровалась Лэйк, поколебавшись, но все-таки присаживаясь на камень рядом с нимфой. Все равно несколько минут разницы им не сделают. Да и голос судьбы, что так настойчиво взывал к ней, был не громче песни ветра в кронах окружающей становище Сол рощи. Дом тоже прощался с ней, дом шептал ей и тихонько пел, и Лэйк отчаянно прислушивалась к его песне, прощаясь, кажется, навсегда. - И тебе светлого, - отозвалась Найрин, и в который раз уже Лэйк поразилась ее голосу: мягкому, очень ласковому, но при этом удивительно сильному. Под ними быстро просыпалось лежащее в седловине меж гор становище. Потянулись дымки над едальней и Домом Дочерей, между строениями задвигались первые фигуры. Туман отползал прочь под густые кроны деревьев, обнажая требующую солнечной ласки землю, но сегодня совсем немногие обитатели становища выбрались из своих домов, чтобы поприветствовать приход Роксаны в мир. Войска ушли к Серому Зубу еще три дня назад, не только отсюда, но изо всех поселений Каэрос, куда успели добраться гонцы от царицы. То же сейчас происходило и в становищах остальных кланов. Кто-то прибудет позже, кто-то раньше, время у них еще было, время, чтобы помолчать и попрощаться. Лэйк смотрела и смотрела во все глаза на строения и лес, на склоны гор, на крохотные домишки, вырубленные прямо в скалах. Вон Плато Младших Сестер, единственное не опустевшее сейчас место во всем становище, узкая каменная полоска вдоль горы, на которой кое-как лепились чахлые деревца, сейчас по весне распустившиеся бурным цветом. Если напрячь глаза можно было даже увидеть его обитательниц, которые потянулись по длинной извилистой тропе вниз, на Плац. Почти каждая из них мечтала уйти вместе с основным войском на запад, и Лэйк в чем-то понимала их. Когда-то и ее единственной мечтой была война во славу Огненной, но с годами все изменилось. - Странно, - негромко проговорила Найрин, и Лэйк вопросительно взглянула на нее. Выпустив облачко дыма, нимфа пояснила: - Я помню первый день, как попала сюда. Самый-самый первый. И вообще-то, это был вовсе не день, а ночь, - она негромко рассмеялась и покачала головой. – Так страшно было, ты не представляешь! Незнакомые люди, все с оружием, смотрят волком, одна Ларта чего стоила. И все вокруг чужое, даже язык, на котором говорят, почти непонятен. - А теперь? – усмехнулась Лэйк, и без того прекрасно зная ответ. - А теперь, - тяжело проговорила нимфа вмиг охрипшим голосом, - в мире нет места, где мне хотелось бы остаться больше, чем здесь. - И мне, - кивнула Лэйк, щурясь и глядя на противоположную скалу. На один единственный, ничем не выделяющийся домишко среди сотен других, прилипившихся к скале. Домишко, возле которого трепетала на ветру крохотная цветущая яблонька. И где Саира так и стояла на пороге, привалившись к косяку и глядя ей вслед. Лэйк не видела ее с такого расстояния, но она знала, что жена там. - Будь проклят этот Танец Хаоса! – невесело рассмеялась Найрин, выдыхая большое облачко сизого дыма. – Мы так много лет ждали его, и вот теперь, когда он начался, больше всего на свете мне хочется, чтобы его никогда не было. Никогда. - Это и понятно, Найрин, - тихо проговорила Лэйк, чувствуя что-то подобное. – Но я очень рада, что ты со мной. Нимфа резко вскинула голову и уставилась на нее своими пронзительными изумрудными глазами, сейчас повлажневшими от слез. Между ними двоими всегда текла странная сокровенная нежность, такая мягкая, такая властная и безымянная, что Лэйк просто не знала, какими словами ее описать. С того самого первого дня, когда Найрин вытащила ее из безумия зверя и помогла ей сохранить рассудок, дня, который навсегда переплел их дороги в одну. Никогда Лэйк не умела говорить красиво и правильно, никогда не могла передать Найрин то, что она чувствовала. Эту благодарность, от которой хотелось лечь на землю и поклониться в ноги, благодарность за верность и любовь, за надежное ощущение плеча, которое никогда не подведет, которое будет рядом сквозь самые страшные бури, метели и морозы. Надежность крепче окружающих гор, безусловную и вечную. - Ой, не смотри ты на меня так! – вдруг взмолилась неверная, и слезы действительно потекли по ее щекам. Махнув рукой, она сжала пальцами переносицу и отвернулась прочь, пряча слезы. Плечи ее вздрагивали. - Ну чего ты? – прогудела Лэйк, осторожно приобнимая ее и совершенно не ощущая никакого смущения. Когда-то даже такой простой жест жег ее каленым железом, но и они тогда были совсем другими. – Не плачь, неверная, прекрати! - Да я и не плачу! – всхлипывая и вытирая рукой слезы, отозвалась она и вдруг юркнула к Лэйк ближе, приваливаясь к ней, как щенки, тяжелой головой упирающиеся в ногу. Улыбаясь под нос, Лэйк обняла ее, чувствуя, как короткий ежик жестких волос щекочет кожу. – Не плачу! – вновь повторила Найрин, всхлипывая все сильнее и сильнее. – Просто я вдруг подумала кое о чем. - О чем? – тихонько уточнила Лэйк. - Так странно! – сквозь слезы и всхлипы улыбнулась Найрин – будто солнышко выглянуло сквозь серое марево облаков. – Столько лет прошло! Эней приняла к Себе в чертоги Огненная, Леда далеко от нас, среди Лаэрт. Эрис где-то в звездных высях, и когда я смотрю на нее, у меня всегда возникает ощущение, что там за этими глазами не она, а Сама Великая Мани, что глядит на меня сквозь ее тело. Вот и получилось, что остались только мы с тобой. – Всхлипы ее вновь стали громче, плечи задрожали. – Только мы с тобой спустя все эти годы снова и снова вместе. - Ну так это и понятно, неверная, и я не понимаю, чего ты так ревешь, - вновь улыбнулась Лэйк, поглаживая ее по плечам и чувствуя робкую, наполняющую ее целиком нежность. – Мы с тобой всегда были особенными, не такими, как все остальные. И мы всегда были рядом друг для друга, в чем же тогда вопрос? – Она посерьезнела, чувствуя все тот же могучий зов внутри, что тянул и тянул ее на далекий восток, туда, где вставало над грудью Роура раскаленное солнце. – Я всегда чувствовала это в тебе, то, что делает нас такими похожими. Об Эрис мы вообще не говорим, в остальных его почти и нет совсем, но в тебе – очень сильно. Зов. - Зов? – повторила Найрин. Всхлипывала она уже меньше, может, потому что прислушивалась. - Да, - твердо кивнула Лэйк. – Я не знаю, что это зовет нас, куда оно нас зовет, но ты тоже слышишь его, я знаю это. И всегда слышала, с самого первого дня. Объяснить получилось криво, но по-другому Лэйк просто не умела. Слова не шли, да и не было этому чувству никакого описания на человеческом языке. Была бы Найрин сальвагом, Лэйк отправила бы ей ощущение этого – тянущую жилы бесконечную тоску и стремление бежать все дальше и дальше, вперед, без конца, покуда есть силы, и еще дальше, к звездным степям за самый край мира. Но и это ощущение было лишь бледной тенью того, что лежало еще глубже, в самой ее сердцевине. - Может, поэтому-то мы и идем на Танец Хаоса вдвоем? – вдруг рассмеялась сквозь слезы Найрин, привалившаяся головой к ее груди и глядящая вниз, на становище Сол. – Может, оно и есть у нас с тобой с самого начала, может, оно нас с тобой и перевязало с самого начала в одно, потому что знало, что это наша судьба? Наша с тобой? Или мы сами, неприкаянные души, так долго взывали и молили, так просили и рвались туда, что Милосердная сжалилась и дала нам целью этого зова Танец? - Разве есть противоречие? – задумчиво пробормотала Лэйк, поглаживая серебристые волосы нимфы. – Зов создает нас или мы создаем зов, так ли это важно? Я чую нить, которая тянет меня туда, золотую нить моей судьбы. И она – единственно верная, какой бы тяжелой и болезненной ни была. - Ты очень красиво говоришь, бхара проклятая! – вновь проревела Найрин, ударяясь в слезы. – Вот почему именно сегодня тебя так прорвало? Все эти годы молчала, а теперь мордуешь меня бессовестно! Молчи уже и дай мне поплакать! - Подчиняюсь твоей воле, неверная, - проговорила Лэйк, заполненная до краев теплом и нежностью этой потрясающе медоточивой секунды, что тянулась и тянулась без конца. – А пока ты ревешь, дай мне свою трубку, покурю что ли, пока не потухла. Они сидели вдвоем еще какое-то время, глядя на то, как поднимается солнце над их домом. Едкий дым щипал горло, но это было хорошо сейчас, это было правильно и как надо, а потому Лэйк наслаждалась им, хоть и оставила привычку курить в прошлом. Саире после вторых родов разонравился запах дыма, и она зорко следила за тем, чтобы Лэйк не тянула трубку в рот. Даже глав сообществ запугала так, что они, хоть и курили сами, никогда не предлагали этого своей царице. В конце концов, Найрин успокоилась и затихла, но отодвигаться от Лэйк не стала. Так и сидела рядом, как серебристый воробушек, привалившись к плечу, и это было хорошо. Последние дни она много работала: открывала и закрывала переходы для глав сообществ, участвовала во встречах и обсуждениях, организовывала подотчетных ей ведьм в поход. Дальше дни предстояли еще более хлопотные, так что торопить ее Лэйк не хотела. Выходило так, что сейчас они с неверной последними покидали становище, чтобы отправиться к Серому Зубу. Больше здесь не осталось ни одного Воина или ведьмы из числа тех, что уходили на запад. - Вэйнэ меня беспокоит, - внезапно проговорила Найрин, уютно устроившись у Лэйк под боком. – Как-то подозрительно мирно она восприняла тот факт, что мы не берем ее с собой на фронт. Лэйк нахмурилась, припомнив задиристую маленькую нимфу, ставшую головной болью для наставниц всего становища Сол. Она никогда не переходила черту, ее никогда никто не наказывал, даже если все знали, что вина на ней. Но всегда находился кто-то из Младших Сестер или Дочерей, кто брал эту вину на себя, и Вэйнэ выходила из воды чистой и нетронутой. Даже среди молодых разведчиц возникали дрязги из-за нее, Лэйк знала об этом, хоть и не вмешивалась. Большую часть подобного поведения можно, конечно, было списать на дар ее крови, Лэйк сама прекрасно помнила, как тяжело было Найрин, когда вокруг нее все в буквальном смысле с ума сходили, пытаясь добиться ее внимания. Но Вэйнэ, похоже, чужое безумие нисколько не беспокоило, что могло вызвать трудности в будущем. Что касалось самой Лэйк, то она внимательно следила за тем, как растет девочка, достаточно внимательно, чтобы по большому счету быть довольной результатом. Сильная и смелая, часто до дерзости, независимая, умеющая быстро принимать решения в сложных ситуациях, могущественная ведьма, Вэйнэ была похожа по характеру на свою мани, хоть и не настолько надежна. Впрочем, это можно было списать и на возраст, все ведь развивались по-разному. Но кое-что и напрягало. Лэйк слишком уважала силу, умение нести ответственность за свои действия и прямоту, чтобы не игнорировать некоторых особенностей молодой нимфы. О желании Вэйнэ попасть на фронт знал буквально весь клан, она не особенно-то придерживала язык и никогда не выбирала выражений. И то, что сейчас она отнеслась к решению царицы спокойно, несколько удивило Лэйк. - Не беспокойся раньше времени, - тихо проговорила она, все-таки постаравшись успокоить нимфу. – Девочка образумится. Не думаю, что Танец быстро закончится, так что через год она сможет присоединиться к нам. Быть может, она наконец-то поняла это. - Не знаю, Лэйк, - тяжело вздохнула нимфа. – Мне все время кажется, что мы сделали что-то не так, что допустили ошибку, пока растили ее. Она очень добрая девочка и очень мягкая, но она капризна. И у меня все время какое-то странное неприятное чувство, что я совсем не могу на нее положиться. Особенно, когда вижу тебя и твоих девочек. – Найрин невольно улыбнулась. – Они ведь стальные, Лэйк, как два лезвия острые и холодные. - Но с ними тоже бывает очень тяжело, неверная, можешь мне поверить на слово, - ответила Лэйк, силой заставляя всколыхнувшуюся тоску по дочерям опасть и вновь раствориться в темных глубинах подсознания. Для нее сейчас было совсем не время. – Крол без конца брызжет ядом на все, а Милану невозможно сдвинуть с места, если она что-то решила. Иногда мне кажется, что даже прикажи я ей, используя весь авторитет царицы, она, коли решила иначе, мне не подчинится. - Но ты веришь им, - горько пробормотала Найрин. – Ты знаешь, что они не врут тебе. - Знаю, - согласилась Лэйк, ощущая невольную гордость. - А вот я такого о своей сказать не могу, - вновь вздохнула Найрин. Лэйк и хотелось бы поддержать нимфу, но она просто не знала, как. Впрочем, Найрин не стала долго грустить, раздумывать на этот счет или сомневаться. Забрав у Лэйк из рук трубку, она наконец выбралась из ее объятий и деловито выбила пепел из чашечки на землю. Упрятав трубку за пазуху, Найрин в последний раз оглядела лежащее у их ног становище и проговорила: - Ну что, моя царица, пойдем. Веди меня на Танец Хаоса, раз уж наше время наконец-то пришло. - Пойдем, - кивнула Лэйк, не сумев сдержать лукавой улыбки. – Только вот фактически это ты меня поведешь, неверная. Потому что я не умею делать этих дыр в воздухе и бродить по ту сторону Грани. - Снова пытаешься увильнуть от ответственности? – рассмеялась Найрин, беря ее за руку. Белки ее глаз полыхнули ослепительным серебром. – Ну что ж, как и всегда, я поддержу тебя, раз уж одна ты справиться не в состоянии. - Как и всегда, Найрин, - мягко повторила Лэйк, входя за ней следом в серебристый прямоугольник прохода в месте, где солнечный свет смешивался с отбрасываемой утесами тенью. Входя и больше не оборачиваясь назад.