Танец Хаоса. Золотая нить

В просторной гостиной было светло. Солнечные лучи лились в комнату через распахнутые настежь балконные двери, и лишь тонкий тюль становился им преградой, защищающей от кусачих мух. Белоснежные потолки без единого намека на узор окружала со всех сторон пушистая лепнина, напоминающая завитки облаков. Чернильно-черные пилястры странно смотрелись на фоне белых стен; между ними ониксом и хрусталем были выложены изображения двух закручивающихся по спирали ладоней – Белой и Черной. Тот же узор повторял и мраморный пол, и гладкие полированные поверхности столов из черного дерева с нанесенным перламутром узором. Мефнут уже так насмотрелась на него за все это время, что у нее аж глаза болели. Черная и Белая ладони обозначали жрецов и жриц Молодых Богов, Белую и Черную Руки Грозара, как они себя называли. Про это Мефнут тоже успела наслушаться до тошноты. Все эти долгие дни, когда она находилась подле Первых Жриц, ни на шаг от них не отступая, ее мучил только один вопрос: какой бес шепнул Аватаре на ухо назначить ее телохранителем для этих двух? Это было хуже рытья навозных ям, гораздо хуже даже их вычищения. Целыми днями напролет она только и делала, что выслушивала их бесконечные разговоры о вере, которые они вели или между собой, или с другими жрецами, подчиняющимися им по церковной иерархии. И ничего кроме этого. Ни намека на заговор, ни одного слова про Эвилид или политику, ни тени возражения против присутствия в городе Аватар. Одна только благость, приторная как патока, от которой Мефнут уже вполне себе физически тошнило. Она постоянно гадала: может, проклятые ведьмы просто зашифровывают что-то важное в этих бесконечных беседах о Молодых Богах? Может, это все какой-то тайный язык, ставший основой для их заговора? Или просто при ней, Спутнице Аватар, не хотят ничего говорить? Не могут же люди на полном серьезе целыми днями бормотать о добродетели! Даже самые отъявленные, полные фанатичного рвения сестры в Роще Великой Мани так не делали! Разве что Дочери Мани, но этих в Казармах Младших Сестер вообще считали давным-давно свихнувшимися, и спросу с них не могло быть никакого. Старшие закрывали на них глаза и ничего с ними не делали, потому что закон запрещал, но лично Мефнут не знала ни одной молодой разведчицы, которая по собственной воле вступила бы в их ряды или сочувствовала их идеям. Разведчицы родом из Рощи, по крайней мере. К сожалению, те, кто приезжал из становищ кланов, вел себя несколько иначе. Изнывая от невыносимой скуки, Мефнут разглядывала двух мух, которые все-таки каким-то образом умудрились пролезть под закрывающий распахнутый балкон тюль и теперь занимались своими собственными мушиными делами. И судя по всему, их жизнь была куда более разнообразной, чем ее собственная, и уж тем более, чем жизнь Первых Жриц. Эти две сидели в креслах в центре комнаты, лицом друг к другу, и вышивали. Между ними на невысоком столике из черного дерева с белым узором стояли раскрытые ларцы для рукоделия, где в специально отведенных для этой цели отсеках были аккуратно разложены нитки всех возможных цветов, булавки, иголки, наперстки, ножницы и распарыватели и еще множество всяческих принадлежностей. Вообще-то, Мефнут и сама смыслила кое-что в рукоделии и даже любила это занятие, но при одном взгляде на эти ларцы ее холодный пот прошибал. Они выглядели так, будто до них никто и никогда не дотрагивался: нитки разложены в идеальном порядке в соответствии с цветом, иглы – по размеру и толщине, нигде не выбивается ни единой ниточки, ничего не торчит неровно. Живые люди не смогли бы вот так хранить пряжу. В собственной коробочке для рукоделий Мефнут, оставшейся в Казарме Рощи, царил такой беспорядок, будто в ней свил себе гнездо еж, и это при том, что Мефнут отличалась от своих сверстниц завидной аккуратностью. Жрицы же, судя по их ларцам, если не по лицам и всему остальному, были педантичными до предела. Белая Жрица, распрямив спину и сидя в кресле так, будто под ней раскачивался из стороны в сторону шаткий табурет, вышивала растянутое на трехногой раме сложнейшее многоцветное полотно, изображающее красивую молодую женщину в алом платье, подносящую на открытых ладонях огромную жемчужную сферу. Авьен утверждала, что эта сфера символизирует справедливость, и именно ее Эльва Красная, жрицей которой Авьен и являлась, подносит миру. Русая коса Белой Жрицы лежала на плече ее белоснежного балахона, открывая тонкую шею, поросшую на затылке мягким пушком. Тонкий серебряный обруч перехватывал ее лоб, и в его центре тоже был этот символ – две ладони с жемчужиной. Черная Жрица, сидящая напротив Авьен, вышивала настоящую картину с вазой, окруженной фруктами, из которой буквально вырывался целый ворох ярких цветов. Ее сухие старческие руки, перевитые синими венами, двигались удивительно ловко, темные глаза сосредоточенно смотрели только на вышивку перед собой. Черный балахон оттенял кожу Маньяры, отчего она казалась только серее, почти в цвет ее собранных в толстую косу пепельно-седых волос. И поразительно: обе женщины не пользовались никакими набросками, кажется, придумывая рисунок прямо на ходу. Мефнут поежилась. Она бы так не смогла и яблоко вышить, тем более разноцветными нитками. Анай, правда, и не вышивали особо, только платья и рубашки расшивали ритуальными узорами, но чтобы бесполезно тратить свое время и на куске ткани создавать такой сложный рисунок – никогда. Да и зачем оно было нужно? Повесить на стену и любоваться потом? А вот Первые Жрицы занимались вышивкой каждый день в вечернее время. Ровно два часа между чаепитием и вечерней молитвой, ни минутой больше, ни минутой меньше, и это тоже невыносимо раздражало Мефнут. В одно и то же время дверь открывалась, и в помещение без слов входили слуги, забирали ларцы с вышивкой и уносили рамы с недоделанной работой. А сами Жрицы поднимались и переходили в другое помещение, чтобы молиться там следующие два часа. Затем короткая вечерняя прогулка в маленьком внутреннем дворике, всегда по одному и тому же маршруту вокруг большого фонтана и дальше по дорожкам между кустов и беседок, и все, дальше спать. А с утра снова молитва, прием жрецов с докладами о духовной жизни населения и предзнаменованиях на ближайший день, молитва, обед и все по кругу. Правда, был еще один день в неделю, когда Жрицы принимали Первого Секретаря с докладом. Мефнут он казался вообще единственным вменяемым человеком во всем этом дворце. Щуплый мужчина с козлиной бородкой и налысо выбритым черепом, обряженный в те же смехотворные тряпки, что и все светские служащие, был при этом человеком проницательным, хватким и деловым. На нем держались вопросы снабжения дворца и внутреннее его устройство, взаимодействие с отрядами городской стражи, распределение средств из казны, налоги, дипломатическая переписка. Он был в курсе всех последних новостей мира, которые и доносил до сведения Первых Жриц, он же передавал миру их волю и ответы и, кажется, курировал всю внутреннюю жизнь государства. Правда, насколько поняла Мефнут, не собственными руками, а через многочисленных подчиненных. Вообще, она не до конца поняла систему управления по эту сторону гор, чересчур сложную и громоздкую, гораздо более неповоротливую, чем у анай. Дома у Мефнут царица ведала вопросами войны, а ее Держащая Щит – вопросами мира. Царице помогали главы воинских сообществ, Держащей Щит – глава Способных Слышать, Мани-Наставница Дома Дочерей и Первая Жрица клана. Вот и все. И этих людей хватало для того, чтобы осуществлять управление кланом, решать возникающие споры, устраивать все так, чтобы все были довольны. Здесь же существовала верховная духовная власть в лице Первых Белой и Черной Жриц, а также Совет Белой и Черной Рук, состоящий из наиболее могущественных жрецов церкви Молодых Богов. Совет собирался по велению Первых Жриц, и на нем решались вопросы государственного характера, но, насколько поняла Мефнут, решения принимались только Первыми Жрицами, а члены Совета просто высказывали свое мнение, к которому те могли прислушиваться или не прислушиваться по собственному усмотрению. Но этот Совет курировал только наиболее важные вопросы вроде обсуждения распоряжений Великого Жреца Васхиля, которые, в основном, касались духовной жизни общества или вопросов внешней политики в масштабах всего Срединного Этлана. То есть, всяческого мракобесия, от которого Мефнут с души воротило, и ерунды вроде проведения общецерковных праздников или строительства новых храмов. Вопросы же, непосредственно относящиеся к управлению государством, рассматривались Первыми Жрицами и их Советом, как бессмысленная мирская суета, до которой духовные люди вообще-то не должны снисходить со своих осиянных светом высот. Потому существовала и система так называемых «Столов» - своеобразных управлений, каждое из которых курировало ту или иную сторону жизни общества. Во главе каждого Стола стоял Писарь, который и отчитывался перед Первым Секретарем о проделанной работе. А тот уже в свою очередь создавал сводный отчет на основе докладов всех Столов и подавал его на утверждение Первым Жрицам. То есть, фактически, всем заправлял именно Первый Секретарь, а вовсе не Белая и Черная Жрицы. Мефнут понадобилось несколько дней наблюдений и несколько ночей долгих напряженных раздумий в попытке понять, что здесь вообще происходит, чтобы она, наконец, уяснила общий принцип функционирования системы. Для нее подобное устройство управления казалось крайне странным. Примерно то же самое было бы у анай, если бы ими правила Первая Жрица, а царица и Держащая Щит были бы одним человеком и занимались непосредственной работой с кланом. Это казалось Мефнут безумием. Ну кто согласится на такую систему? Она же только усложняет и без того сложную задачу. Впрочем, никто, кроме Аватар, ее мнения об этом не спрашивал, так что в присутствии Жриц она молчала. Зато давала себе волю по вечерам, когда возвращалась в покои Аватар с докладом. Вольторэ очень внимательно выслушивала все, ею рассказанное, уточняла отдельные детали, задавала вопросы, казавшиеся на первый взгляд такими же нелогичными, как и рассказы Мефнут. Но со временем Меф поняла, что во-первых, Вольторэ не видит ничего удивительного в существующей системе, а во-вторых, судя по всему, достаточно в ней разбирается, чтобы предугадывать некоторые действия Жриц. Это вызывало у Мефнут облегчение: хоть кто-то понимал, что здесь происходит, и что с этим делать дальше. Потому что Данка тоже удивленно моргала, как и Мефнут, большую часть времени, хоть и со всем возможным рвением и старалась вникнуть во все переплетения событий. Меф даже высказала однажды вечером свое восхищение Вольторэ после очередной порции расспросов и обсуждения случившегося за день. Та только отмахнулась и поморщилась, заявив, что сама ровным счетом ничего в происходящем не понимает и строит свои догадки исключительно на предположениях о том, как могли бы или не могли поступить Жрицы. Может, она скромничала, а может, руководствовалась лишь общей тенденцией мышления, принятой по эту сторону гор. Мефнут уже успела заметить, как сильно отличается менталитет анай от менталитета всех остальных народов. Может, дело было именно в этом? Может, сама она просто не в состоянии была мыслить так же, как это делали люди Срединного Этлана, и поэтому система государственного управления Андозабара казалась ей столь безумной? Таким образом, единственным развлечением Мефнут за все эти дни оставались дерущиеся на потолке мухи. Какой толк от того, что ее приставили к Первым Жрицам, Мефнут не понимала, хоть Вель и говорила, что он есть. Сама она только изнывала от скуки, изо всех сил пытаясь сделать так, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Да отвечала на вежливые вопросы Белой Жрицы, связанные, в основном, с основами культа у анай. Эти вопросы были такими же скучными, как и все остальное, и задавались с определенной периодичностью, как будто Авьен специально высчитывала время между ними, чтобы не казаться назойливой. Иногда от всего этого Меф хотелось вцепиться себе в волосы и завыть с тоски. Как же мне тебя не хватает, Кит! – мрачно думала она, глядя, как кружатся мухи почти что по центру комнаты над головами Первых Жриц. Да, Китари была невыносимой, чересчур шумной, бестолковой, окруженной облачком грохота и бесконечных проблем, но жизнь возле нее теперь казалась Мефнут богатой и наполненной, разнообразной и яркой по сравнению с однообразной серостью Жриц. К тому же, в воздухе постоянно присутствовало напряжение, исподволь усиливающееся, будто печь, прогревающая помещение. Чем дольше молчали Жрицы, безмятежно вышивая свои узоры, тем сильнее Мефнут чувствовала это напряжение. Невысказанные слова, упрятанные далеко-далеко, невылившиеся наружу эмоции, зажатые под строжайшим контролем, несделанные жесты, сожаление о которых тоже задавлено на корню. Буквально каждую секунду, когда Жрицы не смотрели на Мефнут, ей казалось, что они таращатся во все глаза. Они молчали, а Мефнут чувствовала, что их на части раздирает от желания говорить. Они задавали вопросы, и Мефнут знала, что это совсем не те вопросы, которые на самом деле они хотели задать. Не они. Она. Меф все время забывала о том, что Черная Жрица совершенно не участвует в диалогах, и что говорить с ней строжайше запрещено. Это именно Авьен контактировала с Мефнут, и именно она своей неестественной отрешенностью заставляла атмосферу в комнате едва ли не трещать от невидимых разрядов крошечных молний. Маньяра же постоянно пребывала глубоко внутри самой себя, и ее присутствие ощущалось лишь в моменты, когда она делала комментарии исключительно для Авьен, поучительные комментарии, которые должны были наставить ее на путь истинный и указать на ее ошибки. А на взгляд Мефнут – обидные, едкие шпильки, воткнутые именно в те места, где в Белой Жрице оставалось еще хоть что-то человеческое. Иногда она задумывалась, может для того и нужна Черная Жрица? Чтобы мало-помалу выбить из Белой все, чем та являлась, создать из нее бесстрастное орудие в руках Молодых Богов, лишенное собственной воли и согласное двигаться туда, куда его двигали? Да вот только Боги ли двигали его? Мефнут чуяла что-то странное в воздухе, что-то, от чего ей хотелось развернуться и бежать, бежать так далеко, как только смогут унести ноги. Все здесь внешне напоминало происходящее в Роще, но внутри было абсолютно, кардинально иным. Держащая Щит тоже всегда повторяла, что является лишь проводником воли Великой Мани, но она и была им. Мефнут помнила ее глаза: темные, бесконечные провалы в интенсивную сгущенную мощь, из которой рождались миры, помнила ее движения и жесты: плавные, но при этом удивительно точные, занимающие ровно то место и время, которое им и следовало занимать. И слова. Когда Держащая Щит говорила, окружающие слушали ее совсем не ушами, а чем-то, что открывалось глубоко внутри, в самой груди, и отчаянно тянулось к ней, впитывая, как губка, каждый отзвук ее голоса. Она была Великой Мани, Мефнут не сомневалась в этом, и каждая проведенная в ее обществе секунда доказывала это. Здесь же все обстояло совершенно иначе. Вылепленное из алебастра лицо Авьен никогда не меняло своего кукольного выражения, отчего тусклые глаза, полуприкрытые веками, казались двумя яркими стекляшками, укрепленными в ее черепе, а вовсе не глазами живого существа. Каждый ее жест был почти механическим, как у марионетки, которую дергают за ниточки. Каждое ее слово просыпалось сухой шелухой, размеленной между пальцами, и не несло ничего, кроме плоских истин, от которых в груди Мефнут оставалось ощущение пустоты и горечи, какого-то болезненного нежелания все это слушать. Иногда, о, очень редко, на какое-то мгновение лицо Авьен внезапно менялось, и это было страшно. Словно рябь по воде, пробегала по нему гримаса, искривляющая черты, пробегала так быстро, словно судорога или нервный тик, что Мефнут даже не всегда отдавала себе отчет в том, что зафиксировала это. И затем вновь лицо превращалось в маску, будто ничего и не было. Порой у нее вспыхивали глаза, широко открываясь на этом совершенно бесчувственном лице, и в них застывало какое-то странное, отчаянное выражение, так не соответствующее мертвым чертам. Правда, и оно тоже исчезало почти так же быстро, как и появлялось. От всего этого у Мефнут по коже мурашки бегали. Почему-то Авьен по-настоящему пугала ее, хотя именно она шла на контакт, именно она совершала ошибки, по мнению Черной Жрицы, и высказывала какие-то вещи, которые делали ее отдаленно похожей на живого человека. У Маньяры этого не было. Ни малейшего намека на сомнения или неуверенность, ни единого проявления колебания. Она производила впечатление гармоничной целостной личности, совершенно уверенной в себе самой и своей собственной судьбе, скромной, принимающей свою долю и лишь выполняющей собственный долг каждый раз, когда ставила Авьен на место. Просто наставница и просто ученица, но какой ужасающий дуэт! Почти каждый день перед сном Мефнут молилась Хлебородной и благодарила Ее за то, что родилась анай. Это рождение поистине могло считаться счастливым. Теперь-то Меф понимала, как ей повезло. Молчавшая все это время Белая Жрица, аккуратно закрепила иголку в полотне с вышивкой и повернулась к Мефнут, положив одну ладонь на другую. Судя по всему, пришло время задавать вопросы. Мефнут едва не усмехнулась: она готова была поспорить, что прошла ровно четверть часа со времени их последнего разговора. - Мефнут дель анай, если вы не против, мне было бы интересно узнать у вас еще кое-что. Такая постановка вопроса тоже была привычной. Авьен произносила одну и ту же фразу почти слово в слово каждый раз, когда обращалась к ней. Мефнут на мгновение показалось, что она сходит с ума, но силой отогнала подобные мысли. - Конечно, первая первых, задавайте. - Я хотела спросить вас о талантах, которыми вы называете проявление своих расовых особенностей. - О даре Небесных Сестер? – уточнила Мефнут, вскидывая брови. Странно, не такого вопроса она ожидала. Обычно Авьен спрашивала об основах веры: законах, которые нельзя было нарушать, понятии греха, воли Богинь. Причем каждый ответ Мефнут вызывал у нее реакцию, весьма отдаленно напоминающую удивление, хотя Мефнут понятия не имела, почему она удивляется столь обыденным вещам. Для самой Мефнут все это было в порядке вещей, и отношение Авьен слегка уязвляло. Словно она была каким-то диковинным животным, которое со всех сторон рассматривали в попытке изучить. Черная Жрица и головы не поднимала от вышивки, а Белая неторопливо кивнула: - О расовых особенностях анай. Я так понимаю, они сильно отличаются от того, что могут эльфы, например, или ильтонцы. - Да, - подтвердила Мефнут, не уверенная в том, что стоит рассказывать, а что нет. С одной стороны ее и послали сюда для того, чтобы наблюдать за Жрицами, а также, создать благоприятное впечатление об анай. Одна из Аватар была их крови, и чем лучше к ней будут здесь относиться, тем меньше вероятность неприятностей. Но ей еще никогда не приходилось рассказывать о чем-то столь… личном, что ли, привычном, обыденном, человеку, который смотрел со стороны. Кое-как собрав мысли в нечто вразумительное, она все-таки заговорила: - Наша расовая особенность – возможность управлять стихиями. Когда в одном из кланов или Роще рождается дочь, Способные Слышать Волю Богинь, - жрицы, по-вашему, - купают ее в стихии, к которой принадлежит ее клан. Или во всех стихиях сразу, если она родилась в Роще и ее родители захотели того. И она обретает Дар Небесных Сестер – контроль над той или иной стихией. - То есть, это не особенность крови? – уточнила Белая Жрица. – Именно после ритуалов… купания в стихии ребенок получает определенные силы? - Ну… я не знаю, - пожала плечами Мефнут, внезапно осознавая потрясающую полноту собственного невежества. Ей и в голову не приходило никогда о таком кого-то спрашивать. Их купали в стихиях и все, а что уж там Способные Слышать при этом делали или не делали, она как-то не задумывалась. – Но… вот если девочку купают клановые Способные Слышать, то она получает силы клана. А в Роще – силы всех кланов. Значит, наверное, разница есть. Значит, Способные Слышать открывают все заложенные в ней способности. – Жрица кивнула. По лицу ее ничего нельзя было прочитать, но Мефнут чувствовала, что запуталась и сморозила глупость, а потому поспешила добавить то, что знала. – Обряд купания проводится для того, чтобы сила, заложенная в ребенке, не угрожала ему самому. Вот для Каэрос это особенно актуально, у них в крови огонь. Если девочка попытается использовать его без ритуала купания, она просто сгорит. Мне так объясняли, - добавила она, стараясь хоть как-то смягчить глупость собственных слов. Она не была обязана знать все эти тонкости, зачем они ей до рождения собственных детей? И никто никогда не говорил ей, как отвечать на подобные вопросы. Обычно Авьен спрашивала о гораздо более простых и понятных вещах, на которые у Мефнут ответ был. - А что жрицы делают с вашими мужчинами? Они тоже проходят обряд купания или для них предназначен какой-то другой обряд? – поинтересовалась Белая Жрица. - У нас нет мужчин, - рассеяно отозвалась Мефнут, все еще раздумывая над своим предыдущим ответом, совершенно неуверенная в том, что сказала. Стоило ли вообще говорить про этот обряд? Вдруг они подумают, что Способные Слышать что-то делают с детьми, что-то неправильное с точки зрения Молодых Богов, и это повредит Данке? Ох, я вовсе не создана для переговоров! Надо было кого-то другого им в качестве охраны определить, кого-то более умного, кто смог бы предугадать все воздушные ямы и обойти их! Ох, Радушная, помоги мне! - Я приношу глубочайшие соболезнования, Мефнут дель анай, но мне очень любопытно знать. Как же у вас рождаются дети, если нет мужчин? Вопрос был задан самым обычным вежливым тоном, но Мефнут вздрогнула всем телом, ощутив, что буквально немеет. А все потому, что вопрос подводил к очень опасной теме, той самой теме, о которой раньше не положено было знать ни одному низиннику. Да, после Великой Войны многое изменилось, но, учитывая возможное присутствие в Луасе одного из Эвилид, тема становилась совсем уж запретной для обсуждения. С другой стороны, Сету-то было известно про Источники, а раз так, то и Эвилид, наверное, тоже? Мефнут поняла, что лихорадочно ищет выход и одновременно с этим ругает себя последними словами. Вот ведь идиотка! Даже и не заметила, что ляпнула, сама же вызвала у Белой Жрицы любопытство, а все только потому, что невинный простейший вопрос выбил ее из колеи. И что теперь отвечать? Не скажешь, заинтересуется еще сильнее, скажешь, вообще неизвестно, к чему все это приведет. Авьен ждала, глядя на Мефнут с вежливым интересом, и Меф была уверена, что Черная Жрица тоже внимательно прислушивается, хоть и делает вид, что слепа и глуха ко всему, что вокруг нее происходит. Секунда за секундой просыпались в чашу песочных часов вечности, и Мефнут почти что ощущала, как они жгут ей радужки глаз. Нужно было ответить, слишком уж много прошло времени с момента, как Жрица задала вопрос, к которому Мефнут и без того не хотела привлекать внимание. Нужно было ответить, но она не знала, что сказать. - Любопытство – удел совсем юных и глупых девочек, не понимающих, что их судьба – рожать детей и быть покорными мужу, - вдруг скрипучим голосом проговорила Черная Жрица, и Меф вздрогнула, инстинктивно облизнув кончиком языка вмиг пересохшие губы. – Первая Жрица замужем за самим Громовержцем, да будет ему вечная слава по всей земле, а ее дети – ее поданные. Она не может позволить себе оставаться юной девушкой. - Приношу свои глубочайшие соболезнования еще раз, Мефнут дель анай, - церемонно проговорила Белая Жрица абсолютно бесстрастным голосом. – Я не должна была интересоваться столь личными вещами. - Вы в своем праве, первая первых, - неловко отозвалась Меф, слыша свой собственный хриплый от волнения голос. Маньяра помогла ей, позволив не отвечать на запретный вопрос. Почему она это сделала? Потому что действительно считала, что любопытство – это грех или по другим причинам? Авьен, тем временем, перевела тему. - Не будет ли невежливым с моей стороны спросить о ваших крыльях? Это и вправду так? Вы можете летать? - Так, первая первых, - испытывая ни с чем не сравнимое облегчение, проговорила Мефнут. Эта тема не была запретной, потому, в том числе и с целью отвлечь Жриц от размышлений на тему способа размножения анай, она поднялась со своего кресла и выпрямилась. Сконцентрировавшись на комочке в груди, Мефнут расправила его, и по коже на спине побежало приятное тепло, а за плечами возникла привычная тяжесть. А еще золотые отсветы легли на пол и потолок помещения, на расширившиеся в удивлении темные глаза Белой Жрицы. – Анай получают свои крылья во время второй инициации под руководством жриц. Сами Небесные Сестры нисходят к ним и раскрываются в их сердцах. - Это тоже делают Жрицы? – вот на этот раз Авьен, кажется, была по-настоящему удивлена, потому что на крылья за спиной Меф она смотрела широко открытыми глазами. - Это делают Небесные Сестры, - ответила Мефнут, ощущая странную гордость и теплую бережность при воспоминании о доме. Она очень скучала, оказывается, сама того и не зная. – Они спускаются к нам во время инициации и дарят крылья. - Вы видели их? – Белая Жрица слегка прищурилась, пристально вглядываясь в глаза Меф. Для любого другого такая реакция была сродни истерическим воплям и маханию руками. – Во плоти? - Не совсем так, - уклончиво отозвалась Мефнут, закрывая крылья. – Но можно сказать, да, я видела Их. Вот об этом ей не хотелось уже рассказывать не потому, что было нельзя, но потому, что подобную информацию она считала слишком личной. Да и как тут расскажешь? Воспоминание о заволокшем сознание жаре, о сиянии, исходившем от бьющейся в экстазе танца жрицы, заставили Мефнут на мгновение задержать дыхание. Она почти помнила, как это было. Прикосновение невероятной мощи, ощущение жизни, которую огромными глотками вливали в каждую ее клетку, ощущение Присутствия. Что-то было там, подле нее. Что-то глядело на нее из переливов золотого сияния силы, что-то очень знакомое, невыносимо нужное, ласковое, как руки мани. Что-то, что заставляло все внутри нее петь. - И на что это было похоже? – негромко спросила Авьен со сдержанным интересом в голосе. Мефнут не хотелось отвечать на этот вопрос, но он невольно заставил ее вспомнить, вновь вернуться в полутьму белоснежного зала с колоннами и огромным алтарем, в ту странную, неописуемую, неповторимую ночь. Ощущения завладели Мефнут целиком, когда простое воспоминание о переживании внезапно развернулось внутри нее во всей красе. И сразу же на память пришла та Песня, что звучала в ней с самого начала, с того мига, как она помнила себя. Пусть и в самом начале Песня не имела ни нот, ни силы, ни умения, лишь знание, лишь воспоминание о чем-то глубоко внутри нее, что едва слышно нашептывало, звало, молило. Как будто по бесконечной тропе, растянутой из одного конца вселенной в другой, шагала она сама навстречу самой себе, и дорога под ее ногами превращалась в золотую нить невероятной музыки, самой красивой Песни, какую только может пропеть живое бьющееся сердце. Сама Жизнь открывалась в ней, разворачивалась, как лепестки туго сжатого бутона, и звучала, изливалась, извергалась наружу из души Мефнут переливами невиданной красоты. Я знаю Песню Земли. Как и всегда, это осознание пришло внезапно, просто выступило откуда-то изнутри, как старый, дорогой друг, внезапно появившийся из-за твоей спины и кладущий руку тебе на плечо. Ощущение неумолимой правильности всего происходящего легло на плечи двумя тяжелыми, но при этом долгожданными ладонями, и Мефнут втянула носом воздух, внезапно наполнившийся сладостью цветущего за окнами лета. Точно так же чувствовались руки Великой Мани на ее плечах, когда Она дарила Мефнут крылья. У этого ощущения был тот же самый вкус, та же самая музыка звучала в нем. Перезвон весеннего ливня на жаждущих влаги листьях. Задумчивое дыхание осеннего ветра, несущего с гор запах туманов и протяжную песнь оленя, зовущего самку. Серебряная изморось на венчиках трав прозрачно-холодным утром. Морозные узоры на окнах, за которыми улеглась черным котом ночь, тараща приоткрытый глаз месяца в расчерченную тенями комнату. Что-то происходило с Мефнут, и она могла лишь вдыхать отчего-то показавшийся неимоверно свежим воздух, хоть солнце продолжало все так же жарить плавящийся под его лучами город, и ветер нес с собой лишь полные пригоршни пыли, поднятой с раскаленных мостовых. Что-то происходило с ней, и оно было властным и всеобъемлющим, подчиняющим себе, заполняющим собой все. Белая Жрица что-то спросила у нее, но Мефнут уже ничего не слышала. Перед глазами все расплывалось, отступало прочь, таяло вдали, как бывало всегда, когда Песня овладевала ей. А вместо этого прямо в середине груди лопнула перезрелой сливой тяжелая градина дара Небесных Сестер, и наружу густым сладким соком брызнула Песнь. Мефнут не знала, она это делала или просто так произошло, сейчас она вообще была не в состоянии мыслить и анализировать хоть что-то. Широко открытыми глазами она видела густые волны лазурно-голубой силы, что льются и льются из нее, как из прорвавшегося под могучим дыханием весны замерзшего водопада ледяные бурливые струи воды. И слышала звук, неповторимый и ни на что не похожий. Звук песни жаворонка в бездонном утреннем небе, звук срывающейся с гор лавины и шумливых накатывающих на берег волн. Звук, с которым в далекой черноте, затаив дыхание, рождаются звезды. Звук Тайны, лукавой, будто веснушчатая девчонка, прижимающая палец к губам и смеющаяся так звонко, что хочется танцевать. Никогда ничего подобного не происходило с ней до сих пор. Никогда она не ощущала этого столь сильно, столь могущественно, будто все еще существо распахнули в обе створки, как запертое всю зиму окно, чтобы впустить внутрь вольный весенний ветер. Схватившись обеими руками за точку в середине груди, Мефнут только задыхалась и глядела, как вырывается из нее лазоревая Песнь, мощными толчками выплескивается наружу, заставляя само пространство внутри помещения трепетать, заполняет его целиком. И что-то странное начало происходить с Белой Жрицей. Авьен моргала, распахнув свои вечно прикрытые глаза так широко, будто слепец, к которому внезапно разом вернулось давно потерянное зрение. Алебастровая маска разлетелась вдребезги, обнажив под собой нежное живое лицо, которое Мефнут уже единожды видела мельком, лицо молодой женщины, полной жизни, чувств, стремлений. Ее глаза с какой-то отчаянной жаждой вглядывались в Мефнут, она искала в переливах лазоревой силы вокруг нее что-то, в чем невыносимо нуждалась. Казалось, эта жажда так сильна, что ничто уже не способно удержать ее, упрятать за алебастром невыразительности, за сковавшей ее существо коркой безразличия. Белая Жрица протянула вперед дрожащие ладони; ее тонкие пальцы сами собой сложились в ковшик, словно она пыталась зачерпнуть Песнь обеими руками и омыться ей, как ключевой водой. И глаза ее при этом сияли двумя ночными цветками в густой синеве затянутых туманами, поросших вересковьем полян. Какая она красивая, вдруг подумалось Мефнут, и Песнь в ее груди буквально взбунтовалась. Волны участились, побежали одна за другой, все быстрее и быстрее, ускоряя частоту пульсации с каждым мгновением. Звук тоже изменился, став выше, мягче, легче, как пуховое перышко, что медленно-медленно опускается в недвижимом воздухе на землю, как танцующие на ветру пушистые зонтики одуванчиков, как легкие мазки облаков высоко-высоко, там, куда уже ни одни крылья не поднимут тело, сколь бы мощными они ни были. Теперь Песня полностью овладела Мефнут, вышла из-под ее контроля, если это слово вообще можно было использовать в сложившейся ситуации. Что происходит, Радушная? Говорить Мефнут не могла, все ее существо подчинила себе музыка высших сфер, которая творила Чудо прямо у нее на глазах. И это действительно было Чудо, какого Мефнут никогда раньше не видела. Поющие Земле сестры в Роще Великой Мани использовали свой дар, чтобы ускорять рост деревьев, спасать погибающие ростки, делать землю более плодородной, более богатой. И Мефнут сама не единожды пела небрежно растоптанным кем-то росткам, а те набирались сил и росли, тянулись вверх прямо на глазах, превращаясь в сильные молодые деревца, которым ничто уже не смогло бы помешать тянуться еще выше к ослепительному щиту Роксаны, дарящему им свои согревающие прикосновения. И то, что происходило сейчас, походило на этот процесс, но выглядело несколько иначе. Густые лазоревые волны буквально обняли со всех сторон хрупкую фигурку Белой Жрицы, окутали ее, пульсируя и переливаясь всеми оттенками небес, и та с наслаждением откинулась на спинку своего кресла, закрывая глаза и выдыхая весь воздух из легких, словно человек, тысячи лет несший груз на своих плечах и наконец-то скинувший его, чтобы передохнуть хотя бы одно мгновение. Мышцы ее лица расслабились, и теперь на нем было выражение мягкой благости, невыразимого облегчения, тихого счастья, от которого слезы сами собой льются из глаз. Они и полились из-под пушистых ресниц на матовые мягкие щеки, одна за другой, побежали хрустальными капельками вниз, оглаживая изгибы ее черт. Плечи Авьен дрогнули, раз, другой, а затем она издала какой-то тихий странный звук, который Мефнут и не поняла вовсе поначалу, приняв за всхлип. Но нет, это был не он. Губы Авьен растянулись в слабую-слабую, нерешительную, немного испуганную улыбку, будто она не понимала, что с ней происходит. А потом она засмеялась, всхлипывая, дрожа всем телом, но засмеялась, и вот тогда-то все и случилось. Черная Жрица Маньяра резко вскочила со своего кресла, будто ее кто-то острогой уколол. Лицо ее перекашивала лютая ярость, глаза сверкали, словно уголья в горниле печи. - Авьен! – крикнула она, и резкий скрипучий голос будто ножом рассек растекающееся во все стороны голубое марево Песни. – Авьен! Немедленно прекрати! Белая Жрица оборвала смех и распахнула глаза. Чувствуя, как внутри нее что-то обрывается, как заполняющее каждую клетку счастье постепенно сменяет горькое чувство потери и тоски, Мефнут смотрела на нее и просто не верила, что это происходит. Медленно остывали темные глаза, будто кто-то с жестокой педантичностью топтал тяжелыми сапогами соцветия ночных цветов, вбивая их поглубже в землю. Таяла улыбка на внезапно оживших губах, вновь делая их невыразительными и бесчувственными. Застывало лицо, так страшно, так неотвратимо мертвело, теряя весь свой свет, всю свою нежность, всю неповторимую красоту черт, которую Меф видела всего мгновения назад. Не прошло и нескольких секунд, и перед ней вновь сидела алебастровая кукла, равнодушная ко всему, бесчувственная и мертвая. - Вспомни, чему тебя учили, Белая Жрица! – голос Маньяры дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Вспомни, кто ты такая! Тебе не позволено быть всего лишь несмышленой дурочкой, подчиненной слабой человеческой природе! Ты – наместница Грозара на земле, ты – его слово и его воля! Ты принадлежишь ему и являешься лишь им, и ты не имеешь права на эмоции, слышишь меня? Это было чудовищно жестоко, и Мефнут ощутила, что задыхается. Небесно-голубая Песнь ее души разбилась о жесткую и неподатливую невидимую сеть с нитями тоньше волоса и крепче стали. Сеть, которая опутывала все здесь, но сильнее всего – хрупкую фигурку Белой Жрицы, словно мотылька, намертво запутавшегося в паутине. Гнев взметнулся в Мефнут, заполнил ее целиком, как только что заполняла Песнь. И отчего-то сейчас ей уже не было дела до того, кто перед ней. - А почему вы тогда кричите на нее? – обратилась она напрямую к Черной Жрице, позабыв обо всех правилах и законах, даже о возможном наказании за такую дерзость. Маньяра вздрогнула всем телом, но головы к ней не повернула. Только потемнела еще сильнее, будто грозовая туча, закипающая на краю неба. – Почему вы тогда позволяете себе испытывать эмоции, ярость, неприятие? Ведь вы – такая же Жрица, как и она, и вам точно так же нельзя этого делать! Как-то нелогично выходит, а, первая? Чувствуя, что ее буквально трясет от ярости, Мефнут в упор смотрела на Черную Жрицу. Та застыла, глядя прямо перед собой, и на мгновение Меф показалось, что вот сейчас она обернется к ней и выскажет все, о чем думала. Но мгновение кончилось, а за ним кончилось и другое, и Маньяра молчала, глядя только вперед. Будто неживая, она, кажется, даже не дышала, и точно также напротив нее замерла с потухшими глазами Авьен. Мефнут показалось, что она сходит с ума, когда губы Черной Жрицы медленно разомкнулись, и она даже не прошептала, а едва слышно прошелестела: - Я налагаю на себя епитимью, Белая Жрица Андозабара. Я нарушила древний закон и должна понести наказание. А ты завтра утром возьмешь себе ученицу, которая воспримет твою власть, когда будет к тому готова. - Раз на то твоя воля, Черная Жрица Андозабара, я подчиняюсь ей, - точно так же тихо и совершенно бесчувственно прошептала в ответ Авьен. - Что происходит? – Мефнут насторожено оглядела их обеих. – О чем вы здесь говорите? Белая Жрица без выражения взглянула на нее. Теперь она казалась еще мертвее, чем была до того. - Мы обе нарушили закон поведения для Первых Жриц церкви Молодых Богов. А раз так, нам обеим далее непозволительно носить этот титул и сосредотачивать в руках всю полноту власти. Теперь я возьму себе ученицу из молодых Черных Жриц и буду готовить ее к принятию власти. В тот момент, когда я сочту ее готовой к этому, Черная Жрица Маньяра лишит себя жизни, чтобы я смогла занять ее место. - Что? – переспросила Мефнут, не веря собственным ушам. - Таков закон, - повторила Авьен, глядя буквально сквозь нее. - Какой закон? – Мефнут даже слов не хватало, настолько она была поражена всем происходящим. Нагнувшись вперед, она переводила неверящий взгляд с Белой Жрицы на Черную и обратно, и вот сейчас ей уж точно было совершенно наплевать на то, имеет она право разговаривать с ними обеими или нет. – Что же это за закон такой, что человек не имеет права на обычные человеческие эмоции? Какой смысл в этом законе? - Глава церкви является не более, чем проводником воли Грозара Громовержца и всего сонма Молодых Богов в мир. Он должен быть абсолютно пуст для того, чтобы проводить через себя этот голос, - без всяческого выражения проговорила Белая Жрица. – Он должен стать пустым сосудом, вместилищем духа, в котором нет ничего, что отвлекало бы его от божьей воли. - Но это же бред! – вскричала Мефнут, буквально вскакивая из своего кресла. – Неужели же бог может требовать от человека уничтожить себя во имя служения ему? Это же бессмыслица! - Вы прибыли к нам издалека, Мефнут дель анай, - тихо заговорила Авьен, не моргая и глядя перед собой. – Вы из других краев, и вам простительно невежество, свойственное народам, не знающим всепронзающего света Молодых Богов… - Да причем здесь это? – попыталась вставить Мефнут, но Белая Жрица не дала ей продолжить. - Вы – Спутница Аватар Создателя, доказавшая свою преданность и честь, сохранившая наши жизни в момент смертельной опасности. Только поэтому мы забудем все, сказанное вами здесь и сейчас, и приложим все усилия к тому, чтобы вы отреклись от своего еретического учения и приняли истинную веру, как и положено тем, кто следует за Аватарами Создателя. Они – сам свет, они – Молодые Боги, облекшиеся плотью, а значит, им положено служить так, как того требуют Молодые Боги. - Это просто… - Мефнут даже слова не смогла подобрать, чтобы описать свои эмоции по отношению к происходящему. Судя по всему, Белая Жрица восприняла это несколько иначе. - Не нужно оправданий, Мефнут дель анай. Вы не виновны в том, что вас обучили еретическим мыслям с рождения. Вы можете быть виновны лишь в том, что не хотите принимать истинной веры. Но нет ни одной души, которую нельзя было бы спасти и привести к истинному свету, а Молодые Боги и Громовержец милостивы и прощают ошибки своих детей. – Голос Белой Жрицы звучал так, словно говорил за нее кто-то другой, а она лишь шевелила губами, равнодушная и бесчувственная ко всему. Кажется, после Песни стало только хуже, стало гораздо хуже. Мефнут только не понимала, почему это происходит. – Мы проследим за тем, чтобы все, кто следует за Аватарами Создателя, были приведены к истинной вере. – В голосе Авьен звучала твердокаменная уверенность, большая похожая на констатацию свершившегося факта. – Весь мир будет служить Аватарам Создателя, осиянным светом Молодых Богов. Иначе и быть не может. А сейчас вы можете удалиться, Мефнут дель анай. Вы утомлены нашей беседой, ваши мысли в смятении. Возвращайтесь завтра утром, и мы вновь поговорим о том, что есть вера истинная, и как необходимо к ней относиться. Мефнут пристально посмотрела сначала на Белую Жрицу, потом на Черную. Обе они выглядели совершенно отрешенными, бесчувственными, неживыми, обе смотрели в пространство перед собой, будто ничего кроме этого и не существовало больше в мире. Но в воздухе явственно ощущалось странное напряжение, которое щекотало спину Мефнут между лопаток. Как будто кто-то наблюдал за ней очень-очень внимательно, будто кто-то стоял за плечом, в любой миг готовый вонзить ей в спину сталь. С огромным трудом она удержалась от того, чтобы обернуться, не стоило демонстрировать собственное состояние этим двум. Но ведь было же что-то живое в Авьен, было же! Мефнут видела ее глаза и слезы на ее щеках, от которых теперь не осталось и следа. Так что же тогда произошло, что она так резко замкнулась в себе, закрылась ото всего, отгородилась непробиваемой стеной безразличия? Неужели же она действительно по собственной воле хотела отказаться от всего, что делало ее живым человеком, чтобы стать этим самым пустым сосудом для Громовержца? Но коли так, она бы не радовалась Песне! - Первая первых, - Мефнут настойчиво взглянула ей в глаза, надеясь вложить в свои слова как можно больше силы. Песнь ушла, и дар в груди свернулся в тугой гранитный камушек, который развязать и использовать вновь Мефнут сейчас уже не могла, как бы ни пыталась. – Прошу вас, выслушайте меня! Дело не в моей вере в Молодых Богов, дело в вашей безопасности. Я… - Мы в абсолютной безопасности здесь и сейчас, Мефнут дель анай, - ровным голосом оборвала ее Белая Жрица. – До утра с нами ничего дурного не случится. Вы же нуждаетесь в отдыхе для успокоения мыслей, иначе как же вы намереваетесь защищать нас в случае опасности? Передавайте Аватарам наши нижайшие поклоны и пожелания доброго здравия. Завтра на рассвете мы ждем вас здесь, как обычно. Мефнут взглянула на них обеих еще раз и поняла, что на этот раз ей ничего не добиться. Сдержав все рвущиеся на язык едкие фразы, она низко склонилась перед Жрицами, а затем покинула помещение их покоев. Стоящие за дверью стражники с удивлением дружно поглядели на нее: обычно Мефнут уходила гораздо позже. - Первые Жрицы желают уединения. Я вернусь завтра на рассвете, - сообщила она им, и стражники переглянулись, но кивнули ей в знак согласия. Широким шагом отмеряя метр за метром покрытых пушистым ковром полов, Мефнут все больше утверждалась в мысли о том, что следовало немедленно переговорить обо всем произошедшем с Аватарами. А еще – каким-то образом попытаться вырвать Авьен из-под влияния Маньяры. Именно из-за ее бесконечных наставлений и указаний Белая Жрица все сильнее замыкалась в себе. Может, у них и была подобная традиция, может, именно этого и требовала церковь, но Мефнут спасла этой девочке жизнь и не собиралась наблюдать за тем, как ее ломают, будто сухой прутик, не оставляя ничего живого. Никакие боги не имели права требовать подобной жертвы, и ни один человек не заслуживал такой судьбы. И раз уж я их теперь охраняю, то буду охранять до конца, думала Мефнут, стремительно направляясь в сторону покоев Аватар. Начался Танец Хаоса, и он изменил все. А раз так, то и эту ужасную традицию управления тоже можно изменить, стоит лишь захотеть этого. Неужели же Данка и Вель смогут спокойно наблюдать за тем, как в Авьен умирает все человеческое? Конечно же, они сделают что-то с этим! Утвердившись в правильности подобной мысли, Мефнут распахнула дверь в приемную перед покоями Аватар.