Танец Хаоса. Золотая нить

Солнце наконец вышло из-за туч, стоило всадникам оставить за спиной серые стены Левина, обреченного пасть до истечения этого года. Только это уже не обрадовало Ликарда, как бы долго он ни ждал возможности вновь почувствовать на лице теплые, столь долгожданные лучи. Тяжело было уезжать вот так, развернувшись спиной к тому, что он создавал всю свою жизнь, что хранил и поддерживал. Тяжело было осознавать, что все жители этого города и окрестных местечек обречены, и сколько бы он ни кричал им об этом в лицо, они не поверят ни единому его слову и только посмеются в ответ. Ведь не существовало никакой угрозы с востока, все это были просто сказки, страшные лишь в детстве и совершенно точно не имеющие под собой никакого основания. Ведь мелонцев ждало великое будущее: победа в чужой войне в далеких краях, которая позволит им до отказа набить карманы золотом, а брюхо – едой. И никому из них и в голову не приходило, что в этом брюхе в итоге окажется ятаган дермака или его стрела. Целый город живых мертвецов, еще не знающих, что они умерли. Ликарда передергивало каждый раз, когда он об этом думал. Он-то тоже был живым мертвецом, да только умирать не собирался. Он уже умер один раз, купив этим ослепительную и устрашающую истину, единственное, что у него теперь вообще осталось. Не считая ярости, что день ото дня все ярче разгоралась внутри. Ярости на того, кто планомерно и неторопливо, деловито и совершенно безнаказанно вел его страну к краю бездны. И самое страшное было в том, что никого даже не приходилось толкать в спину: сами шли, радостно так, широкими шагами маршировали, вопя во всю глотку о вечной славе и великой силе своей родины. И никому, ни одному человеку даже не приходило в голову остановиться и подумать о том, почему все так славно складывается, так легко и мягко идет. Ни одному человеку. Какое уж тут солнце? Ликард смотрел только перед собой, до боли сжав челюсти и не щадя ни себя, ни своего коня. Если бы мог, он бы галопом мчался до самого Дера, не останавливаясь на сон и пищу. Каждую минуту он тратил на то, чтобы проехать в этот день еще хоть немного дольше, пока бока его гнедого не покрывались клочьями пены, и он не начинал дышать тяжело, глухо и рвано. И каждый вечер Ликард мрачно думал о том, что завтра утром гнедой уже не сможет сделать ни шага, и им придется просто перерезать ему глотку, чтобы животное не мучилось почем зря. Но Радан Вазир, похоже, разбирался в лошадях так же недурно, как и в людях. Коньки, которых он подобрал для отряда, пусть и неказистые с виду, оказались поразительно выносливы. И гнедой каждое утро позволял Ликарду влезть себе на спину, а затем смирно трусил на север, отмахиваясь хвостом от надоедливых мух. Порой Ликарду казалось, что он скорее себя самого загонит, чем собственного коня. Спина болела, уже не переставая, сидел он в седле или засыпал вечером, завернувшись в собственный плащ. Еда обратилась пеплом, и единственное, чего ему хотелось сейчас, - это пить от забившей глотку дорожной пыли. И спать, но такой роскоши он позволить себе не мог. Каждый час пути отыгрывал у Сета крохотную долю шанса на победу в этой войне. Пусть и войны даже никакой не было, пусть сражение уже заведомо было проиграно, а точнее – от него просто отказались, предпочтя не думать и не вмешиваться. И это грызло и глодало Ликарда хуже голода, боли и усталости, это не давало ему покоя ни на минуту. И сам он сдаваться не собирался, даже если на его стороне не останется вовсе никого. Просто потому, что деваться ему было некуда. Спутникам было так же тяжело, как и ему, но никто не жаловался. Лайам иногда тихонько ворчал под нос, что такая бешеная гонка убьет их гораздо раньше Сета, но этим и ограничивался. Еще по вечерам прикладывался к фляге с бренди, чтобы хоть как-то снять напряжение, а потом засыпал, как убитый, и добудиться его с утра удавалось только Касселю. Слуге из них, пожалуй, было хуже всех, потому как он предпринимал героические попытки ухаживать не только за своим хозяином, но и за всеми остальными, и это после целого дня гонки со временем то в седле, то пешком, чтобы дать хоть немного отдохнуть лошадям. Видя, как парень выбивается из сил и едва не вываливается из седла во время дневного перехода, Ликард нашел в себе чудом завалявшиеся силы на то, чтобы взять на себя вечернюю чистку и уход за лошадьми. Кассель пытался протестовать и сопротивляться, но делал это настолько неубедительно, что одного разговора хватило, и парень сдался. А может, у Ликарда было что-то с лицом, недаром же спутники на него все время поглядывали с каким-то задумчивым опасением в глазах, и именно этот факт заставил Касселя отступиться и не спорить. Бешеный темп движения сказывался даже на Мейре, какой бы железной ни была эта женщина. Теперь она уже не читала по вечерам у огня, хоть и пыталась делать это с переменным успехом в течение дня, сидя в седле. Скулы у нее заострились, глаза потемнели, да и на лошади она держалась уже не так легко, как поначалу, когда они направлялись из Шардана в Левин. И разговаривать практически перестала, видимо, берегла силы. Так что дни путников проходили почти в полном молчании, не считая периодического бормотания и вздохов Лайама, которые раздражали до крайности. Вестям о том, что королевский кортеж покинул Латр и направился в сторону Дера, было уже несколько дней, когда они услышали о том. Понятное дело, что Мирад не будет нестись, как угорелый, сломя голову и загоняя лошадей, но и тянуть время тоже, скорее всего, не станет. А это означало, что они должны были каким-то образом обогнать короля или перехватить его по дороге на север. Ликард рассчитывал нагнать королевский кортеж в районе Ронтиса или несколько севернее его. Потому свернул с Южного тракта на север в сторону Лаоста, от которого до Ронтиса было не так уж и далеко, особенно при хорошей погоде. В кой-то веки небо сжалилось над ними и позволяло проехать без проблем. Если не считать пыли, но на нее Ликард старался не обращать внимания. Двигаться по раскисшей после дождя грязи было бы куда хуже. Лаост встретил их обнадеживающими вестями: королевский кортеж двигался медленнее, чем предполагал Ликард. Ронтиса они еще не достигли: Мирад не слишком напрягал себя и останавливался только в самых роскошных гостиницах по дороге на север. К тому же, его, по слухам, сопровождала достаточно большая свита. С одной стороны это было хорошо: чем больше свита, тем медленнее поползет кортеж. С другой и создавало проблемы: большая толпа не даст подобраться к королю на достаточно близкое расстояние, чтобы перерезать ему глотку. Впрочем, Ликард пока еще сам до конца не представлял себе, как это сделает. Он без конца прокручивал и прокручивал в голове возможный ход развития событий. Они должны умудриться нагнать кортеж до того, как он въедет в Дер. Старинная крепость, оседлавшая горный перевал, служившая резиденцией Первого Жреца Мелонии и сейчас доверху забитая правительственными войсками была не самым лучшим местом для того, чтобы убивать короля. Там Ликард просто не смог бы его достать, даже если бы и не планировал уйти живым после его убийства. Гораздо проще было все организовать по дороге на север. Например, в какой-нибудь гостинице, где король остановится на ночлег. Спуститься ночью с крыши и вломиться в его окно, или забраться по стене с земли было все-таки проще, чем пробиваться через несколько десятков вооруженных до зубов стражников. Не будут же они ночевать в королевских покоях! А глотки, как он уже выяснил, режутся легко, и вряд ли королевская глотка в этом отношении отличалась от чьей-либо другой. Каждую ночь он просыпался, хрипя, весь в поту, потому что видел одно и то же: человеческое тело, содрогающееся в конвульсиях в луже крови. Такое странно бесполезное, испорченное, так легко ломающееся тело. Еще мгновения назад бывшее существом с собственной жизнью и судьбой, цельным и слаженным, а теперь превратившееся в обычный кусок мяса, агонизирующий в грязи. И что разделяло эти два существа? Простой жест руки, один точный удар недрогнувших пальцев. Так легко убить человека. Я никогда не думал, что это так легко и быстро, - мрачно думал Ликард. Отнять жизнь оказалось действительно очень просто, а вот жить с этим – невмоготу. Но я сделаю все, что должен. Даже если мне придется убивать, я сделаю все, что только в моих силах, чтобы спасти Мелонию. Что угодно. День проходил за днем, и от Ликарда оставалось все меньше его самого. Он почти что чувствовал, как ярость, пылающая раскаленным огнем в груди, выжигала начисто все его сожаления, все его мысли, надежды, планы. Все, чем он был. Все его существование теперь сводилось только к следующему шагу, который они делали по направлению к смерти короля, к еще одной секунде, которая стремительно сгорала в вечности, секунде, ушедшей и никогда уже не возвратившейся. Поразительно, что жизнь могла измеряться вот так – раскаленными добела тяжелыми, будто плавленый свинец, алыми шариками мгновений, которые просыпались из пальцев и навсегда исчезали, и повернуть их вспять было уже невозможно. Каждое уходящее мгновение отсчитывало срок его страны, с каждой секундой Мелонии оставалось все меньше и меньше, будто человеку, в чьем теле заворочалась смерть, а он еще о том и не подозревал. И Ликард молил лишь об одном: успеть. Ни о чем и никогда он так страстно и всей душой не умолял равнодушные небеса и знал, что никогда и не попросит. Всего-то – успеть, только успеть перерезать одно единственное горло, и на этом все закончится. Не закончится, - вкрадчиво шептали ему бесы изнутри своими черными лживыми языками. Останутся еще Эвилид, которые просто так не отдадут власть. Останутся обманутые Лорды Страны, которых тебе нужно будет убедить в своей правоте. Останутся войска, которые нужно будет немедленно вернуть в страну, пираты, с которыми придется заключить мир, дермаки на восточной границе, которые вот-вот сюда вторгнутся. Перерезав одну единственную глотку, ты ничего не решишь. Тебе придется тысячи их вскрыть и все вокруг залить кровью, чтобы спасти хоть кого-то. И это в том случае, если ты сам не умрешь сразу же, пронзенный насквозь мечами стражников короля и так и не успевший никому ничего рассказать. Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались. Он приказывал себе сосредоточиться только на цели, но это не помогало. Он изматывал себя усталостью, голодом, немыслимым напряжением, но они лезли и лезли без конца, словно черви после дождя. И нигде невозможно было от них скрыться. Потому что они были не снаружи, а внутри него самого. Наверное, если бы он доверил эти свои мысли хоть кому-то, если бы разделил их со спутниками, ему было бы легче. Но Ликард смотрел на потемневшего, раздражительного Лайама, на измученного до крайности Касселя, на замкнувшуюся в себе, озабоченную Мейру и понимал, что им было не легче, чем ему. Они думали о том же самом и теми же самыми словами, так зачем же тогда добавлять им тревог? Зачем сваливать на их плечи свои собственные мрачные размышления? Как никак, он был лидером этого отряда, именно он повел их за собой в Мелонию, а значит, он должен был их поддерживать, он должен был принимать решения и нести за них ответственность. И, следовательно, он должен был молчать. Так они и ехали вперед по пыльной проселочной дороге, соединяющей Лаост и Ронтис. Мимо тянулись поля, на которых тугими зелеными волнами стелилась под ветром пшеница. В душистом цветочном разнотравье паслись упитанные коровы и овцы. Поднимались тонкие дымки над крышами фермерских домов. В деревеньках по вечерам люди собирались на центральной площади и танцевали под незатейливую музыку, писк ласточек в бесконечном небе и кружащий голову сладостный аромат цветущих яблонь. И солнце, опускаясь за край мира, оставляло на память о себе тонкую лазурную полоску по самому окоему, обещание подняться завтра утром рано-ранехонько и залить весь мир своими лучами. Ведь приближался День Солнца, Вершина Года, как называли его в этих местах. И тишина царила здесь, добрая тишина мира, которую Ликард помнил со времен своего детства, с ощущением теплой земли под босыми ступнями и прохладных пальцев ветра в волосах. После Лаоста он почти перестал спать. То ли усталость давала о себе знать, затвердевшая в его теле вторыми костями и не позволяющая расслабиться и разрешить мягким объятиям сна забрать себя. То ли боль в груди прогрызла его насквозь, и любая надежда на отдых растворилась туманом по утру. То ли слишком мирным и красивым был этот край, и Ликард все смотрел, смотрел, как впервые в жизни, и не мог насмотреться. Лежа вечерами под бесконечным небом, в котором Боги посеяли тысячи тысяч серебряных всходов, он глядел туда без конца и думал об одном. Неужели же всему этому позволят исчезнуть? Неужели эта красота, которую он раньше и не замечал вовсе, которую воспринимал, как должное, не нужна даже тому, кто ее же и создал? Неужели Молодые Боги просто позволят всему этому уйти в небытие и ничего не сделают ради того, чтобы спасти этот край от огня, меча и крови, которые принесут с собой дермаки? Ведь ты же не можешь быть таким же равнодушным, как люди, Громовержец! Ведь ты же – бог! И если дети твои заплутали, запутались и наглупили, неужели же ты не попытаешься помочь им и отвести беду? Небо равнодушно молчало, мерцая звездами. Наверное, у неба были еще тысячи тысяч других полей и других лесов. И цветов, что покачивались на ветру, полные медового нектара, и ласточек, что своими острыми крыльями вспарывали вечернюю зарю, будто стрелы. И трав, таких мягких и пахучих, словно все лето переполняло их и сочилось наружу кристальными каплями росы. У неба была вечность, как и у этого мира, дышащего и тихого, и иногда Ликарду начинало казаться, что небо и не заметит, если все это исчезнет. Если исчезнут люди, несущие с собой раздор, войны, шум и грязь. Останутся лишь травы и степи, лишь легкие бабочки и шум ветра в кронах старых дубов. Останется лишь лето, цветущее для самого себя бесконечно. И может быть, это было правильно. А может быть, не останется ничего. Видя жестокое коварство Сета, Ликард сомневался, что он позволит этому миру цвести. Огонь выжжет землю, превратив ее в пепелище, и стайки бабочек сменит черный дым. Не будет ни птиц, ни зверей, только кровавое солнце, медленно восходящее сквозь удушливое марево гари. Пожары, конечно, догорят рано или поздно, и, возможно, птицы вернутся, но не будет уже никого, кто сможет любоваться всем этим. Или это и есть твоя задумка, Громовержец? Уничтожить людей, чтобы остался только пустой мир, замкнувшийся навечно в своей красоте и тишине? Все тело ломило, и Ликард ворочался ровно до тех пор, пока не понял, что уснуть все-таки не сможет. Тогда со вздохом он сел, отбросив плащ, которым укрывался, и потер пальцами саднящие глаза, сухие, будто все степи мира. В стороне догорал костерок, и возле него спали спутники, завернувшись в свои плащи. Устало дремали кони, понурив головы, и лишь темные силуэты деревьев воровато выхватывал из темноты последний отблеск костра. Поднявшись, Ликард подошел поближе к огню и уселся, скрестив под собой ноги. Он весь уже пропах костром, дорогой и потом, но больше не обращал на это внимания. Штаны его были настолько грязны, что неприятно липли к ногам, невыносимо чесалась щетина на щеках. Кожа на руках почернела от бесконечной сажи и грязи, и Ликард уже не надеялся ее отмыть хоть когда-нибудь. Подбросив сучьев в костер, он растер ладони от чешуек коры, а затем медленно поднес их глазам и всмотрелся в линии узоров на коже. Бродячие скоморохи утверждали, что по ним можно прочитать судьбу человека, и с охоткой делали это за звонкую монету. Мог ли кто-то прочитать судьбу Ликарда и сказать ему, что все не зря? Что все у него получится, что этот бешеный темп погони, невыносимая боль внутри, ожесточенная ярость на самого себя и весь окружающий его мир, что все это – не зря? - Да пусть горит это все огнем к бхаре! – зло прошептал он, даже не совсем понимая, о чем говорит. Быть может, обо всем сразу. Лежащая рядом Мейра зашевелилась от звуков его голоса, а затем развернулась к нему. Выглядела она усталой, пожалуй, впервые по-настоящему усталой за все это время, и глаза у нее сейчас были темные, как полночь. - Простите, что разбудил, - буркнул Ликард, чувствуя только тупое раздражение на самого себя. - Я не спала, - хрипловато отозвалась Мейра, присаживаясь и тоже откладывая прочь свой плащ. В другое время Ликард бы очень удивился тому, что она вообще с ним разговаривает. Обычно Мейра начисто игнорировала их с Лайамом замечания, если они не касались напрямую цели их путешествия, и тем, которые сама она считала необходимыми для обсуждения. Но сейчас у Ликарда, кажется, не осталось вообще никаких сил даже на то, чтобы испытать обычную человеческую эмоцию. Сейчас в нем жила только глодающая нутро ярость и отупевшая усталость, сделавшая его бесчувственным, будто сухая старая оглобля. Отвернувшись от Мейры, Ликард уставился в пламя. Языки огня быстро пожирали смолистую рыжую сосновую ветку, которую он только что туда подкинул. Тонкая кора, больше похожая на кожицу, обугливалась прямо на глазах, и на мгновение Ликарду пригрезилось, что это и не ветка вовсе, а человеческая рука. Нужно каким-то образом заставить себя уснуть, - устало подумал он. Иначе я не продержусь столько, сколько нужно. И уж точно не смогу сделать то, что от меня требуется. Неожиданно Мейра тоже подсела к костру и аккуратно пододвинула к нему маленький котелок с остатками чая, чтобы согрелся от пламени. Обхватив себя руками, она молча наблюдала за тем, как потрескивает костер, разбрасывая вокруг звездочки-искры. И иногда коротко посматривала на Ликарда, так, будто собиралась что-то сказать ему. Он только молчал, предоставляя ей возможность вещать столько, сколько вздумается. У него самого на то, чтобы разговорить ее, сил уже не осталось. - Мой дядя однажды сказал мне, что ненависть – самое верное и надежное оружие Сета, единственное, которое невозможно отвратить, потому что оно ранит нас не снаружи, а изнутри, - все-таки проговорила она, осторожно подбирая слова. Ликард ощутил нечто, очень отдаленно напоминающее интерес: примерно что-то похожее он обдумывал все эти дни напролет, и слышать от Мейры почти слово в слово собственные мысли было странно. – И дал мне один совет, - продолжила Мейра, глядя в огонь. – Если уж оно внутри, если его невозможно отвратить, то его нужно использовать. – Она взглянула Ликарду прямо в глаза. - Закалите свою ненависть, как клинок, на огне своей ярости. И вонзите ее в сердце тому, кто заставил вас испытывать ее. - Что ж, мне убить Сета одной ненавистью к нему? – Ликард горько хмыкнул. – Если бы все было так просто. - На данный момент эта ненависть убивает только вас, Ликард, - заметила Мейра. – Вряд ли это лучше. Тон ее был чуть мягче снисходительного, но это все равно вызвало вспышку ярости. Ликард ощетинился. Не хватало ему только ее бесконечных нравоучений! Вот в довершение ко всей той горе, что уже лежала на его плечах, нужно было обязательно прибавить немного мудрости! Без нее-то он не справился бы! - При всем моем уважении, миледи, - как можно спокойнее попытался говорить он, но получилось плохо, - на моих глазах моя страна бодро и весело марширует в бездну мхира. И я просто не в состоянии смотреть на это спокойно и равнодушно. - Никто и не просит вас об этом, Ликард, - отозвалась она, все так же разглядывая его своими темными глазами. – Я говорю лишь о том, что ярость можно сделать ледяной и хлесткой, словно хлыст. И тогда она позволит вам найти выход, которого вы раньше не видели, ослепленный ею же самой. Иногда необходимо отступить на шаг назад и посмотреть со стороны, тогда становится гораздо виднее, что делать дальше. - Миледи, мне сейчас не до нравоучений, - раздраженно огрызнулся Ликард. – Мы все устали, нам всем трудно, и я благодарен вам за то, что вы пытаетесь меня поддержать. Но я держу под контролем свою ярость и удержу ее ровно столько, сколько потребуется. Несколько мгновений Мейра пристально наблюдала за ним, и на этот раз Ликард не стал отводить глаза. Он посмотрел на нее в ответ, с трудом сдерживаясь, чтобы не нахамить ей, чтобы не сорваться на крик, если она вновь попробует навязать ему какую-нибудь очередную умную мысль, вычитанную в бесконечной череде книжек, которыми она закрывалась от реального мира. В книжках могло быть написано что угодно, но жизнь всегда оборачивалась совершенно не так, как от нее ожидали, и ни одна книжка не могла помочь изменить что-либо, пока человек не начинал что-то делать сам. Впрочем, его яростный взгляд на Мейру ровным счетом никакого впечатления не произвел. - Ваша ярость может стоить всем нам жизни, - спокойно проговорила она. – Одна ваша ошибка, и все будет кончено. И чем дольше вы пытаетесь успокоиться, тем больше вероятность, что вы сорветесь именно в то время, когда это будет некстати. - Проклятье, миледи! – Ликард ощутил, что начинает по-настоящему заводиться. – Вы уж определитесь, чего вы от меня хотите! Чтобы я успокоился или чтобы я сорвался? Потому что если второе, то сейчас вы на правильном пути! - Я хочу, чтобы вы начали думать, Ликард, до того момента, как мы догоним короля, - твердо проговорила она. – В тот момент, когда это случится, вы должны быть совершенно трезвы и спокойны, иначе нас всех ждет смерть. - Я-то уже давно начал это делать, - сообщил ей Ликард, уже не стараясь контролировать свое настроение и голос. – И я прекрасно отдаю себе отчет в том, что с нами случится в случае неудачи. И раз уж зашла об этом речь, то не соблаговолите ли вы мне ответить на один вопрос, миледи? Кажется, я имею право его задать, раз уж выслушал от вас столько непрошеных советов, что на всю жизнь хватит. - Боюсь, только на пару дней, - Мейра буквально заледенела, словно пруд, схваченный морозом. – Но вопрос свой задавайте. - А вам-то какое дело до того, чтобы здесь умирать? – Ликард прямо посмотрел ей в глаза, и она не дрогнула. – Какое вам дело до этой страны, до Провидца? Танец Хаоса – причина так себе, пусть даже Мелония важна для него. Не верю я, что вы из чистого альтруизма готовы свою голову на плаху класть. - Не все в мире измеряется личной выгодой, Ликард. Думаю, вам это известно как никому, - поджала губы Мейра, но он не дал ей увильнуть. - Я спросил прямо, и я хочу услышать прямой ответ. Почему вы здесь? Некоторое время Мейра молчала, глядя на него и сосредоточенно моргая, и Ликард уже подумал, что она ему не ответит. Снова отвернется да и уснет, или скажет что-нибудь такое, что он потом весь следующий день будет чувствовать себя круглым идиотом. Но вместо этого Мейра только вздохнула и тихо произнесла: - Провидец – мой брат. Ликард обомлел. Вот на этот раз она действительно удивила его, и это удивление пробилось сквозь усталость и отупение и затронуло что-то глубоко внутри, сжатое в тугую-тугую пружину и напряженное до предела. Ликард внезапно ощутил, как внутри поднимается что-то удивительно дрожащее, неожиданное, щекочущее его изнутри. Затряслись плечи, а потом он понял, что смеется, давится какими-то хриплыми булькающими звуками, которые и на смех-то не походили. Как давно я не смеялся! Я даже не помню, как это делать! – мелькнуло в мозгу, и это несколько отрезвило его. Но и легче тоже стало странным образом, как будто часть неподъемного груза обрушилась с плеч. - Я сказала что-то смешное? – холодно вздернула бровь Мейра, глядя на него, и вот на этот раз у нее в глазах Ликард увидел впервые на его памяти начавшие разгораться искорки ярости. - Нет, просто семейка у вас, миледи, надо сказать, весьма выдающаяся, - продолжая давиться смехом, отозвался Ликард. – Прадед – Ирантир Стальв, дядюшка – Тваугебир, а мать – Черный Ветер. Теперь еще и брат Провидец! Должен сказать, это впечатляет. - Рада, что вы так воодушевились, - процедила Мейра, тон у нее был сухим, как наждак. – То ли еще будет. Ликард приказал себе собраться и взять себя в руки. Только истерического смеха ему не хватало сейчас для полной картины. Следовало разузнать, как же так получилось, а не гоготать, словно гусь, да еще и ей в лицо. Мейра, какой бы холодной и раздражающе умной ни была, вовсе не заслужила подобного отношения. Ее близкого человека на днях должны были зарезать, естественно, что смеяться над этим было явно неэтично. В последний раз хмыкнув, он заставил себя вновь стать серьезным и негромко спросил: - Не расскажите ли мне, как так вышло? Как получилось, что ваш брат стал Провидцем? – Он припомнил слухи, что ходили по Военной Академии во времена его молодости, и уточнил: - Если я правильно помню, сына Рады Тан’Элиан убили, или он пропал где-то… - Его не убили, - неожиданно раздраженно отозвалась Мейра. – Наемник по имени Гардан, который служил у Рады Тан’Элиан, повез его к дяде в Ронтис, но по дороге у него открылся дар Марны Девы. Как вы знаете, Черный Ветер тогда обвинялась в убийстве короля, а потому было небезопасно сохранять за братом его родовое имя. Факт того, кем Провидец приходится Черному Ветру, до сих пор неизвестен никому, кроме членов семьи. И я надеюсь, что и не станет известен в дальнейшем, - с нажимом проговорила она, глядя Ликарду в глаза. - Я сохраню вашу тайну, миледи, - кивнул Ликард, рассеяно пытаясь понять, что же в ее рассказе зацепило его внимание. Кажется, имя Гардан, но где же он мог его слышать? Ведь вроде бы с ним было даже связано что-то важное, но что именно? Решив обдумать это позже, а заодно постараться разговорить Мейру, он спросил: - А вы? Как вы оказались в Лесном Доме? - После того, как мать осталась за Семью Преградами, Алеор Ренон вернулся и забрал меня из родового поместья, взяв к себе на воспитание. - Звучала Мейра явно недовольно, но Ликард не мог упустить такой шанс. Впервые за долгое время она начала что-то рассказывать о себе, да и не только о себе. - Я слышал «Песню ветра за Семью Преградами», повествующую об этом, но так и не смог выяснить, что приключилось в итоге с вашей матерью, - признался Ликард. – Где она сейчас? Эта история казалась ему настолько же захватывающей, насколько просто невозможной. Бездна мхира, до которой добрались пятеро героев, Неназываемый, оказавшийся просто вымыслом, мир за непроходимой стеной Эрванского кряжа. Ликард был уже достаточно взрослым, когда впервые услышал «Песню ветра», но даже тогда она настолько захватила его, что он позабыл обо всем на свете. Черный Ветер и Тваугебир совершили невозможное, и то, как это описала в своей песне Светозарная, поражало воображение. Он и сыновьям своим ее рассказывал, и не раз, и они слушали, раскрыв рты. Вот только конца у той сказки не было. Такого, чтобы все жили долго и счастливо, потому как заканчивалась она лишь прощанием героев, прошедших Преграды, друг с другом. Он даже пытался отыскать продолжение, ради собственной забавы нанял барда, который пел ему все песни Светозарной, ходившие по миру. Но ни одна из них не повествовала о том, что случилось после Преград. Все они были о любви и красоте, о великой надежде или героических подвигах, но не о том, что происходило с ней и Черным Ветром. И Ликард внезапно ощутил странное почти мальчишеское любопытство, глядя на сидящую напротив него Мейру. Подумать только, эта женщина действительно была дочерью той самой Черного Ветра! Свела же судьба его с ней спустя столько лет после того, как он впервые, затаив дыхание, слышал незабываемые строки «Песни ветра». Но Мейра, похоже, уже растеряла всяческое желание обсуждать с ним хоть что-либо. Брови ее насупились, она поджала тонкие губы и потянулась к уже нагревшемуся возле костра котелку с чаем, чтобы налить в свою жестяную кружку. - Я понятия не имею, где сейчас моя мать. И мне это не слишком-то интересно. Она выбрала свою жизнь, она ее и живет. Наши пути разошлись уже давным-давно. В этом сухом ответе было очень много ожесточения. Ликард не стал ничего говорить, ограничившись кивком. Наверное, Мейра тяжело переживала потерю в одночасье всей своей семьи. Сначала гибель отца, затем исчезновение матери, которую обвиняли в государственной измене, и брата, которого сочли погибшим. Мейре через многое пришлось пройти, пусть потом ее и забрал к себе Тваугебир. Ликард лично никогда его не встречал, но наслушался о нем достаточно, чтобы примерно представлять себе эльфийского князя. Даже без страшных баек о его подвигах опираясь только на его взаимоотношения с лидерами человеческих государств, можно было с легкостью сделать один единственный вывод: такой человек не должен был становиться опекуном для молодой женщины. Тем более, пережившей столь тяжелую потерю. Мейра целиком и полностью отдала свое внимание процессу переливания чая из котелка в кружку и на Ликарда и не смотрела, будто его здесь и не было. А он вдруг подумал о том, что и для нее самой Мелония была родной страной. Она росла здесь, пусть и недолго, но достаточно для того, чтобы полюбить эту землю так же, как и он сам. И была вырвана с корнем из этой земли и выброшена в совершенно чужой ей мир. Уж наверное эльфы Лесного Дома отличались от людей так же сильно, как солнце отличается от луны. Тяжело ей пришлось приживаться там, в совершенно иной среде вдали от родных сердцу мест. - Должно быть, странно возвращаться на родину через столько лет, - неожиданно для самого себя заговорил Ликард, и Мейра бросила на него внимательный взгляд. – Вы помните ее такой, какой она была два десятилетия назад, даже больше, а сейчас все изменилось. - Время в Лесном Доме течет иначе из-за Мембраны, - проговорила Мейра, наливая чая и ему. Ликард счел это хорошим знаком и благодарно кивнул, принимая кружку из ее рук. – Для меня прошло в два раза меньше лет. К тому же, как я уже говорила, со стороны все выглядит яснее. Мелония никогда не была идеальной, как и все в этом мире, впрочем. Сейчас стало лишь немногим хуже, чем было раньше. Нет, эта женщина, все же была, железной и, вполне возможно, просто не знала, что такое людские эмоции. А может, просто не собиралась рассказывать о своих истинных чувствах Ликарду. Лицо ее было спокойным и не выражало ничего, когда она отхлебывала чай, держа кружку двумя руками, и смотрела в огонь. Они совершенно иные, не такие, как мы, - подумал Ликард. И никогда такими не станут. - Тем не менее, - неожиданно продолжила Мейра, - Мелония является ключевым регионом для будущих событий. Это невозможно не признать. А значит, мое место здесь, пусть я видела для себя несколько иную судьбу. - Какую же? – уточнил Ликард, с интересом разглядывая ее. - Я надеялась выйти на Танец Хаоса вместе с дядей. Мои знания в сочетании с его опытом могли оказать неоценимую помощь Аватарам в первые дни их возвращения, когда они еще недостаточно сильны и умелы, чтобы правильно расставлять приоритеты своей деятельности. Но, думаю, подобная возможность мне еще представится. Они не смогут игнорировать то, что будет происходить здесь, и придут рано или поздно. И, полагаю, тогда мое присутствие здесь окажется более, чем уместным. - Каковы же ваши планы? Чего вы хотите добиться от них? – Ликард смотрел на эту маленькую женщину и думал о том, что с ее хладнокровием ей бы и самой неплохо было бы стать Аватарой Создателя. Уж она бы совершенно точно, не колеблясь, выполнила все необходимое. - Победы, - спокойно ответила Мейра. – Над Аватаром Хаоса, а если получится, то и над Сетом. Впрочем, как и все мы. - Тваугебир хочет того же? – уточнил Ликард. Мейра насмешливо взглянула на него. - Только потому, что о нем ходит слава хладнокровного убийцы, вы считаете, что он поддерживает Сета? - Я не имел этого в виду, - попытался оправдаться Ликард. – Просто для меня несколько неожиданным стал факт того, что он на протяжении многих лет готовился сам и вас готовил для участия в Танце Хаоса. Это не совсем подходящее занятие для молодой женщины. - И какое же подходящее, на ваш взгляд? – Мейра смотрела на него, и глаза у нее были совсем ледяными. – Сидеть у окна и вышивать на пяльцах? – Ликард пожалел о том, что вообще задал свой вопрос. Все его с таким трудом отыгранное преимущество в общении с ней с поразительной скоростью испарялось. – Подобными занятиями могут позволить себе заниматься те, у кого предостаточно свободного времени или недостаточно возможностей. В Лесном Доме все обстоит несколько иначе, чем здесь, в мире людей. Женщины эльфов вольны выбирать свой собственный путь и строить собственную судьбу самостоятельно. - Я бы не сказал, что женщин людей в этом что-то ограничивает, - осторожно заметил Ликард, чувствуя, что вступил на довольно скользкую почву. Мейра смотрела на него насмешливо, и он никак не мог определиться с тем, что же неправильного он говорит. – Они получают прекрасное образование, имеют возможность даже поступить в Военные Академии, как сделала когда-то ваша мать. Перед ними открыто множество дорог. - А крестьянки? – спросила она, и Ликард заморгал. - Крестьянки? - Да, крестьянки, которые всю жизнь роются в земле. У них тоже множество дорог, как вы говорите? Ликард растерялся, не зная, что на это отвечать. Он никогда не задумывался об этом просто потому, что напрямую никогда не контактировал с простыми людьми. Его окружали, в основном, дворяне, естественно, что он не слишком много понимал в жизни низших слоев населения. Но кое-какие соображения все-таки пришли ему на ум. - По рождению крестьянки заняты на полевых работах, - пожал плечами Ликард. Мейра ничего не сделала, только бровь изогнула, но этот мимолетный жест говорил сам за себя. Ликард попытался пояснить свою позицию. – Мы – страна вольных людей, в которой каждый может занять любое место в обществе. Но есть и традиционные способы зарабатывания средств на жизнь. Сельское хозяйство дает неплохую прибыль, земля у нас добрая, налоги невысоки. Естественно, что не все люди могут жить в городах и заниматься ремесленничеством, но кто-то ведь должен растить хлеб. Что же в этом дурного? Долгое время Мейра молча смотрела на него, словно прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. И Ликард под ее взглядом чувствовал себя глупеньким мальчишкой, до которого не снисходят просто потому, что он слишком мал для того, чтобы понять какие-то сложные и важные взрослые вещи. Раздражение вновь заворочалось внутри с боку на бок, словно растревоженный зверь. Почему эта женщина постоянно заставляла его чувствовать себя идиотом? Почему с ней было так сложно? Пожалуй, сложнее, чем со всеми мужчинами, которых он знал в своей жизни. Наконец Мейра заговорила, подбирая слова неторопливо и с расстановкой, будто и вправду беседовала с непонятливым ребенком. - Эльфы не связаны системой социальных отношений, которая господствует в человеческих государствах. У них нет крестьян, ремесленников и тому подобных градаций. Все трудятся на благо Лесного Дома по мере собственных сил, занимаясь теми видами работ, которые выбирают по собственному усмотрению. Один эльф в течение своей жизни может сменить множество различных профессий и выбрать ту, которая ему больше по душе. Благосостояние не определяется количеством золота в закромах или величиной дома. Мерилом является внутреннее достоинство и максимальная реализация всех заложенных в существе возможностей. Образование открыто и равнодоступно для всех, как и ответственность за судьбу всего Лесного Дома в целом лежит на плечах всех и каждого. - Вы описываете идеальное общество, - хмыкнул Ликард, глядя на нее и чувствуя странную обиду. – И коли так, то я не понимаю, почему Лесной Дом до сих пор не правит всем миром. - Эльфийское общество далеко от идеального, - покачала головой Мейра. – В нем тоже множество подводных камней, основным из которых является происхождение. Это же и ответ на ваш вопрос, Ликард. Эльфы обладают иным менталитетом, иным взглядом на мир и взаимоотношения индивида с ним. Он обусловлен неограниченным сроком жизни и мудростью, приходящей вместе с годами. Людям отведено слишком мало времени для того, чтобы вырастить в себе стремление к сотрудничеству и кооперации. Именно поэтому в их обществе отсутствует вообще какое-либо понимание равных возможностей для всех. И уж тем более – равных обязанностей. Лесной Дом не стремится захватить власть над Этланом просто потому, что прекрасно понимает: люди не смогут жить в мире и взаимодействии с другими расами. Их удел – постоянная борьба за каждый следующий день. - Но в этом нет вины людей, - заметил Ликард. – Такими уж сотворили их боги. - Все, что сотворено, имеет возможность для дальнейшего развития и улучшения, - покачала головой Мейра. – Эльфы рождаются бессмертными, но свое отношение к миру и обществу воспитывают в себе сами. И базисом подобного процесса является наличие возможности для развития, которое предоставляет общество. Эльфийским женщинам нет нужды сражаться за свое место под солнцем просто потому, что оно для них не ограничено изначально. Поэтому они могут посвятить себя более важным делам: учебе и труду. Мне повезло, и у меня эта возможность появилась благодаря моему дяде, который вывез меня в Лесной Дом и позволил остаться среди эльфов. - Я так понимаю, это произошло потому, что в вас течет эльфийская кровь, - предположил Ликард. – Если бы не происхождение и обстоятельства, вы остались бы в Мелонии? - Конечно, - кивнула Мейра. – Эльфы не принимают никого со стороны, живут замкнуто в своих границах и относятся с некоторым презрением к тем, в чьих жилах нет их крови или она несколько разбавлена. – Она едва заметно поморщилась, видимо, этот факт ей пришлось пережить на собственной шкуре. – Именно поэтому их образ жизни не подходит для всего остального мира. - Вы говорите так, будто не считаете себя частью Лесного Дома, - осторожно заметил Ликард, надеясь, что не задел таким образом ее чувства. - Не считаю, - спокойно пожала плечами Мейра. – Именно поэтому я в состоянии посмотреть на ситуацию со стороны и сделать правильные выводы. По большому счету, можно сказать, что мне очень повезло родиться на грани двух миров, и я имею возможность узнать их оба, внимательно приглядеться к ним и понять что-то для себя. - И, возможно, выбрать тот, который больше вам подходит? – предположил Ликард. - Возможно, - согласилась Мейра. - И какой же? – он ощутил странное ожидание, будто от ответа на этот вопрос очень многое зависело. Наверное, я и правда всего лишь ребенок, который очень сильно хочет услышать, что именно его родина – лучше всех остальных. Когда же я смогу побороть в себе это качество? Мейра ответила, прямо и не задумываясь. - Полагаю, это Мелония. Не в том виде, в котором она есть сейчас, естественно, потому что людям предстоит еще очень многому научиться. Но у них есть все шансы это сделать в отличие от эльфов, которые не желают ничего менять. Смертные ничего не имеют и стремятся обрести, а бессмертные имеют все и боятся это потерять. В этом основная разница между двумя расами, и я со своей стороны предпочту оказаться на стороне тех, кто еще способен к чему-то стремиться и идти вперед. Пусть даже это будет стоить очень дорого для всех нас. Ликард ощутил признательность, удивительно схожую с той, которую чувствовал в общении с Вазиром Раданом. И почему так получалось, что раздражающие его на протяжении всей жизни эльфы стали именно тем толчком, который позволил ему по-настоящему понять и полюбить собственную родину? Полюбить искренне и всей душой не потому, что она – лучше других, не потому что он презирал всех инородцев и, основываясь на этом, гордился ей, как делал раньше. А потому, что научился видеть ее истинную красоту глазами других существ, смотрящих со стороны. Потому, что впервые смог оценить ее место в общем рисунке и великолепие этого самого места. - Я должен поблагодарить вас, - тихо сказал он, ощутив странную правильность своих слов. Мейра настороженно взглянула на него, ожидая продолжения. – Ваш совет оказался своевременным и нужным. Я принимаю его с благодарностью и намереваюсь руководствоваться им в дальнейшем. И надеюсь, что не подведу вас под казнь. - Не подведете. Теперь нет, - проговорила Мейра, глядя на него как-то иначе, не так, как раньше. – Я рада, что мы услышали друг друга. Больше в тот вечер они ни о чем не разговаривали. Допив чай, Ликард пожелал Мейре доброй ночи и улегся на землю, вновь заворачиваясь в душный плащ. На этот раз мыслей в его голове было гораздо больше, но почему-то больше они его не терзали, словно озверевшие псы, и спал он в ту ночь как ребенок, а на утро ощутил себя хоть немного, но отдохнувшим. И пусть они все равно двигались с той же скоростью, и дорога была так же тяжела, как и раньше, но ему самому стало как-то легче все это переносить. Быть может, от осознания того, что в своей беде он не одинок, пусть даже и товарищами по несчастью были не те люди, которых он сам бы для себя выбрал.