Танец Хаоса. Золотая нить

- Зачем мы здесь, Мефнут дель анай? На этот вопрос у нее ответа не было. Вернее были десятки ответов от самых нелепых до вполне правдоподобных, но Мефнут не хотела ей врать. Достаточно было лжи в этом непонятном городе, где честными были, разве что, дождевые капли, что неторопливо срывались вниз с краев крыши да тихонько нашептывали в проржавевших местами насквозь водосточных трубах. Как раньше иссушающая жара, так теперь дожди обрушились на город, бесконечные, однообразные, серые дожди, смывающие прочь пыль и грязь, но зато делающие воздух влажным и тяжелым, отчего было сложно дышать, а кожа покрывалась неприятно липким потом. И порой Мефнут казалось, что она все время ходит мокрой до нитки, что дома, что за его пределами. По стеклам барабанили капли, небо за ними было серым и неприютным. Кое-где в их комнатушке с потолка тоже капало, и пришлось подставить ведра, найденные внизу, да старые мятые сбоку кастрюли, чтобы на полу не образовывалось луж. Котенок играл с каплями, что звонко шлепали по металлическому днищу или гулко шмякали по поверхности воды. Его-то как раз все происходящее не слишком волновало, для него мир был простым и сводился к блюдечку молока, нескольким кусочкам мяса и ласковым рукам, которые чесали и гладили плюшевое пузо. А у Мефнут с Авьен все было совершенно иначе. - Мефнут дель анай, скажите мне, зачем мы здесь? – в ее голосе не звучало никакого выражения, а глаза казались пустыми, как старые заброшенные дома, медленно кренящиеся к земле, с темными окнами и покосившимися трубами. Порой в этих окнах вспыхивал свет, яркий, уютный, домашний свет теплого очага, и тогда Мефнут грелась в его лучах, едва ли не по капле собирая лучики света в ладонях и умываясь ими, как утренней росой. Но гораздо чаще они оставались мертвыми и совершенно равнодушными ко всему. Она перепробовала уже все возможное для того, чтобы вывести Авьен из ее заторможенного состояния. Злила ее и изводила, понося Молодых Богов и возвеличивая Небесных Сестер. Смешила, рассказывая забавные истории из их с Китари общей молодости. Пыталась довести до слез рассказами о человеческой жестокости или, наоборот, красоте и доброте, трогающих сердце. Она была глупой, злой, равнодушной и презрительной, она была насмешливой и ласковой, гневной и капризной, меняя свои состояния в произвольном порядке, тасуя их и следя за тем, как реагирует Авьен. Но вскоре бросила все это, потому что Авьен становилась более-менее живой только в те моменты, когда Мефнут оставалась собой, когда говорила и вела себя искренно и правдиво, и эти качества оказались гораздо более действенным средством, чем все уловки и хитрости. Они общались все более откровенно, пусть и моменты для такого общения выпадали реже, чем того хотелось бы Мефнут. Они говорили обо всем, о чем только можно было говорить, но недолгое время, когда Белая Жрица внезапно приходила в себя и могла внятно мыслить и рассуждать. Все остальное время она была приятно-спокойна, одинаково безэмоциональна и не имела ровным счетом никакого личного мнения, кроме того, которое полагалось иметь ей согласно ее положению и титулу. Иногда Мефнут казалось, что перед ней два совершенно разных человека. Или один человек, который при этом смертельно болен. Который приходит в себя время от времени, вырываясь из жара и отрывочных видений своей лихорадки, и на некоторое время вновь становится собой. Только вот пока еще эти моменты были редки, хоть уже и повторялись гораздо чаще, чем в момент их знакомства. Последний раз Мефнут удалось продержать Авьен в себе практически всю ночь, но с наступлением рассвета она вновь закрылась и отстранилась ото всех, вернувшись глубоко в клети собственной памяти. Помогал и котенок, которого они назвали Бубликом из-за вечно подкрученного хвоста, который он гордо и любопытно вздергивал к небесам. Каждый раз, когда тепленький комочек карабкался на руки Авьен, лицо ее освещалось сначала слабой, но буквально на глазах набирающейся силы улыбкой, и Мефнут любовалась им, затаив дыхание, как чудом. Будто ночной цветок, диковинный и странный, распустившийся среди молчаливых полян, болотных огней и синих туманов, словно чудо во тьме, отчаянно борющееся против собственной невозможности, Авьен продолжала, сама того не зная, гореть наперекор всему. Авьен продолжала отвоевывать у сковавшей ее ночи волосок за волоском собственного сознания, и Мефнут готова была в лепешку расшибиться, но до конца помогать ей в этом. Потому что с некоторых пор тому появилась и еще одна причина. Тайная, сокровенная, тщательно оберегаемая от всего мира причина. Сердце, что каждый раз замирало на мгновение и сладко ёкало, когда Авьен возвращалась откуда-то из глубин своей ужасной невидимой тюрьмы. Глаза, что сами собой находили ее и любовались ей украдкой, когда она не могла того видеть. Дыхание, что срывалось каждый раз, когда Авьен случайно касалась Мефнут. Или когда солнце падало сквозь окна, обрисовывало золотом ее профиль, превращало ее волосы в солнечную кудель, собирало напитанные солнцем пылинки и украшало ими, как самоцветами, ее невозможно длинные ресницы. Или когда она двигалась, легкая, будто перышко, хрупкая, словно диковинная ваза из тончайшего фарфора, что не весила ничего. Или всегда, когда бы взгляд Мефнут ни падал на нее. Это было неправильно, точно так же неправильно, как держать ее здесь, взаперти. А еще это было нечестно по отношению к Авьен. Если уж Мефнут собиралась помочь ей справиться со своей бедой, то должна была делать это бескорыстно и от всей души, а вовсе не потому, что запах ее волос кружил голову, а тепло тонких изящных запястий вызывало лишь одно желание – прижать их к губам и целовать, целовать до умопомрачения. Неужели же честно было испытывать эти чувства по отношению к ней и лгать о том, что ничего подобного не было? Неужели же можно было это делать сейчас, в такой опасный момент, когда Авьен колебалась на самом краю пропасти, в которую ее тянул кто-то жестокий, холодный и злой, кто-то, кому Мефнут желала лютой смерти каждый раз, когда жизнь потухала в темных глазах Белой Жрицы и покидала ее прекрасные черты. Не нужно было так смотреть на нее, но Мефнут не могла ничего с этим сделать. И смотрела. Не нужно было внутренне тянуться к ней и окружать ее затаенной нежностью и лаской, совсем не уместной сейчас, но совершенно неотвратимой, словно рок или весенний ветер, и Мефнут это делала. Под утро, лежа в нескольких метрах от тихонько посапывающей во сне Белой Жрицы, она ловила ее дыхание и любовалась каждым вздохом. И клялась себе, что завтра прекратит это, что перестанет думать так об Авьен, перестанет вообще думать об Авьен и начнет помогать ей бескорыстно и честно. Только все это были лишь бессмысленные никому не нужные клятвы, которые и не собирались становиться истиной. А еще ей все время как будто казалось, что Авьен теперь тоже глядит на нее по-другому. Разумеется, Мефнут просто надумала себе все это, опьяненная ее красотой и нежностью, переполненная этим странным томлением, заставляющим ее метаться по крохотной комнатушке, словно дикого зверя, загнанного в клетку. Ей казалось теперь, что Авьен улыбается ей как-то иначе, доверчиво, очень лично, очень специально. И глаза у нее темнеют, словно две летние полночи с утонувшим в самом их сердце обломком месяца. И все время она как будто пытается коснуться Мефнут то рукой, то плечом, то взглядом. Но это, конечно же, не могло быть правдой, хоть и мучало, и жгло, и постоянно навязчиво сводило с ума совершенно ненужными мыслями о будущем и невозможных возможностях. Упорно пытаясь отпихнуть прочь все, Мефнут твердила себе, что ей кажется, что этого не может быть, что она просто придумывает, потому что хочет так думать, и потому что за окнами самое начало лета, и потому что ветер пахнет далекими цветущими полями, и потому что звезды по ночам воровато подглядывают сквозь тучи и манят своим серебристым светом, лишая покоя. Только поэтому и вовсе не почему-то другому. - Мефнут дель анай, в чем причина нашего нахождения здесь? Не стоит ли нам подумать о возвращении во дворец? Странное дело, об этом спрашивала только маска, мертвая и отталкивающая своим безразличием, которую Мефнут уже начинала ненавидеть, будто что-то чужеродное и совершенно точно не имеющее никакого отношения к ним с Авьен. Сама Авьен никогда об этом не спрашивала. О нет, она спрашивала совсем о другом. О том, как пахнет земля в горах после дождя, о Роще Великой Мани, о храмах, что строили анай. О ремеслах и Домах Дочерей, о горячих источниках, о ведьмах и Великой Царице, о крыльях. Не раз и не два она просила Мефнут открывать крылья за своей спиной и любопытно оглядывала их, задавая все новые и новые вопросы. Потом, расхрабрившись вконец, маленькая Белая Жрица попросила разрешения коснуться их рукой, и Мефнут испытала странное и ни с чем не сравнимое ощущение очень глубокого и очень интимного контакта, когда ладошки Авьен неуверенно прошли через вязкую золотую субстанцию за плечами Мефнут. Будто она дотронулась до ее костей или прямо до стучащего сердца. Она спрашивала и о природе дара Мефнут, и это тоже было странным, непривычным новым открытием каждый раз. Авьен не забывала о том, что Мефнут имеет способности к Песне, в отличие от самой Мефнут. И каждый раз Мефнут приходилось точно так же прорываться сквозь собственное сознание, чтобы вспомнить об этой песне, как Авьен прорывалась через чужую злую волю, чтобы стать собой. Словно они шли друг к другу навстречу из немыслимой дали, каждый день приближаясь еще на крохотный шажок. И вот теперь уже Мефнут было впору благодарить жрицу за урок. Поющие Земле из Рощи Великой Мани помнили про свой дар, хоть и не могли использовать его постоянно. Говорили, это приходит с практикой, говорили, это зависит от эмоционального состояния и развития сознания каждой женщины, у которой имелся дар. Говорили, что дело в поддержании постоянной связи: чем больше времени Поющая проводила в контакте с Песней, тем сильнее становилась связь между ними. Но для этого нужно было планомерно, каждодневно, упорно развивать свой дар, а у Мефнут было не слишком много времени на это. И у нее был выбор: стать разведчицей и связать свою судьбу с миром за границами Рощи, с Танцем Хаоса, с приключениями и всем остальным, что так пленяло ее сердце, или стать Поющей Земле и навсегда остаться в Роще, остаться частью того странного мира, который выстраивали вокруг себя Великая Царица и Держащая Щит. И речь здесь шла даже не о кастах: многие Поющие были Воинами, кое-кто даже принадлежал к Способным Слышать. Дар Песни исходил от самой Богини и был непосредственно связан с кровью и способностями Дочерей Земли, к которым принадлежала мани Мефнут. Просто проявлялся он по-разному: у кого-то очень сильно, а у кого-то совсем слабо, так, что и развивать его было бессмысленно. Дело было в другом: в самом выборе остаться и уйти, пусть Мефнут поняла, что этот выбор вообще когда-то перед ней стоял только через много лет после того, как сделала его. Поющие Земле оставались с Великой Царицей, выбирая свой народ, выбирая его волшебство и красоту, но замкнутость старых традиций и тишины Рощи. Остальные уходили прочь от анай, все дальше и дальше, как теперь понимала Мефнут, туда, куда звало их будущее, куда неумолимо толкала прохладная ладонь Небесной Пряхи. Мефнут ушла, решив не развивать свой дар, несмотря на достаточно впечатляющие задатки. Мефнут предпочла учиться на Воина, заниматься всякой ерундой на пару с Китари, мечтать о мире за пределами Данарских гор, а потому ее не особенно-то и учили обращаться со своим даром. Быть может, Поющие и сами чувствовали, для кого этот дар станет самой важной вещью в жизни, а в ком вовсе не сумеет раскрыться и принести пользу, потому не настаивали на ее обучении. А быть может, Раэрн действительно были самыми консервативными среди всех кланов анай, как любили говорить остальные, и, быть может, они специально не обучали Песне должным образом тех детей, которые намеревались рано или поздно покинуть общность анай, каким-то образом чувствуя в них это стремление во внешний мир. Этого Мефнут не знала, да и не хотела думать об этом. Наверное, раньше эти клановые различия действительно имели какое-то значение, и те, для кого все обстояло таким образом, все еще не желали внутри себя отказаться от них. Для Мефнут и ее поколения этих различий уже не существовало. Перед ними был лишь один выбор: уйти или остаться, и Мефнут предпочла уйти. И вот теперь, через много лет, буквально на другой стороне известного мира старая тайна ее крови все-таки догнала ее. Удивительно, чем больше она пела, тем лучше у нее получалось, тем более твердо она помнила о том, что вообще умеет это делать. Кажется, за всю свою жизнь она так много не пела, как в последние дни для Авьен, и это дало свои плоды. Теперь Мефнут помнила о Песне почти всегда. Сама того не зная, Белая Жрица тоже обучила ее чему-то глубокому и очень важному, тоже вернула ей что-то, закопанное так глубоко на дно самой Мефнут, что она и думать не думала, что однажды это прорастет. А оно проросло, и Мефнут к своем глубочайшему удивлению ощутила, что рада этому. - Мефнут дель анай, могу я задать вам личный вопрос? Дождь утих, и за окнами наливался густотой теплый и тихий летний вечер. Вот-вот должна была начаться Неделя Солнца, и там, далеко-далеко позади, в становищах анай теперь разжигали большие огни по вечерам. И молодые Ремесленницы украшали свои волосы и платья цветами, а Воины до блеска натирали ремни и сапоги. И сладость первого Танца, на который они выйдут под очами набравшейся силы и мощи Грозной, начинала кружить голову вместе со сладким ароматом цветущих лугов и соловьиными трелями. В это время в голове Мефнут всегда начинали бродить всяческие дурацкие мысли, которые только подогревала своим энтузиазмом Китари. О той самой с глазами-колодцами, которая однажды придет, улыбнется Мефнут, только ей одной, возьмет ее за руку и увлечет за собой на Танец среди звезд и ночных полян, среди кружащихся светлячков и бледных ночных цветов, под очи Хлебородной, что щедрыми руками пестует весь мир, заставляя его цвести и дышать счастьем вечного лета. Но здесь не было этого, только пыльный город и каменные стены. И запах сырости, пропитавший воздух. И лицо Авьен, которая смотрела на нее с вежливым интересом в тусклых, почти мертвых глазах. В последний раз живой она была больше трех часов назад и все это время молчала, прикрыв глаза и в молитвенном жесте сложив руки. Оторвать ее от молитвы было невозможно, хоть за волосы таскай. И в эти моменты она не реагировала ни на какие попытки Мефнут вновь вернуть ее к жизни. А вот сейчас почему-то сама подняла глаза и сама спросила. Мефнут прищурилась, разглядывая ее и пытаясь ощутить в ней слабую-слабую перемену, ту самую, после которой приходило счастье. Как первые проблески голубого неба сквозь тяжелую поступь серых дождевых туч. - Задавай, первая, - разрешила она, разглядывая Белую Жрицу. Полутьма ложилась на ее белое одеяние и тонкие черты, сглаживала их, смягчала. Это был первый раз, когда Авьен после окончания молитвы начала их разговор сама, да еще и тему выбрала не совсем обычную. О личном она чаще спрашивала, когда Мефнут уже более-менее приводила ее в себя, и страшная мертвая маска трескалась и осыпалась прочь ненужной шелухой. - Вы говорили как-то, что у анай совсем нет мужчин. Это означает, что в Данарских горах женщины строят пары с женщинами? Вопрос обескуражил Мефнут, словно странное, слегка искаженное отражение ее собственных мыслей. А еще отчего-то на щеках зацвел румянец, и Мефнут смущенно потупила глаза, не зная, куда себя деть. Эту тему она с Авьен обсуждать отчего-то не могла. Может, просто боялась услышать в ее голосе отторжение и презрение? - Да, так и есть, - наконец все-таки промямлила она, разглядывая все, что угодно: котенка, дремлющего в углу, дождь на окнах, наполовину заполненную дождевой водой кастрюлю на полу, только не лицо Авьен. - И вы тоже однажды выберете для себя… женщину? Мефнут поняла, что давится своим собственным сердцем, которое вдруг быстро-быстро заколотилось в груди, так и грозя вырваться наружу. Скосив глаза, она взглянула на Авьен. Тени укрывали лицо Белой Жрицы, но на нем впервые за все это время было какое-то странное выражение, которого она раньше не видела. Выражение мучительной внутренней борьбы, так сильно исказившей бесчувственную маску, что со стороны это выглядело страшновато. В груди Мефнут вновь звонко ёкнуло сердце. Неужели впервые за все это время Авьен сама выбиралась из-под своей маски? Неужели теперь ее не нужно было тащить волоком оттуда наружу, а она сама делала первые шаги, чтобы освободиться? Но почему именно такой вопрос? Ей отчего-то стало очень страшно, будто прямо сейчас решалось что-то очень важное в ее жизни, будто она зависла на тонкой ниточке над пропастью, и ниточка эта зависела только от реакции Авьен. - Д-да, - стукнув зубами друг о друга, выдавила из себя Мефнут. – Однажды выберу. - Почему? Авьен смотрела на нее, брови ее хмурились, рот странно исказился, словно она то ли пыталась закричать, то ли широко улыбнуться. Но во взгляде ее было столько напряжения, что от него запросто можно было свечи зажигать. - Почему? – заморгала Мефнут, глядя на нее в ответ. – Я не понимаю твоего вопроса, первая, извини. - Почему вы выберете для себя женщину, ведь здесь столько мужчин? Разве же вам не хочется иметь детей? – вопрос был задан самым равнодушным тоном из всех возможных, но лицо Авьен при этом так сильно искажалось, что проще было бы, если бы она кричала во весь голос. Страх усилился, и Мефнут непроизвольно облизнула пересохшие губы. Что-то странное происходило сейчас в этой маленькой комнате, что-то, чего она совсем не ждала. - Мы можем иметь детей друг от друга, нам для этого не нужны мужчины, - осторожно ответила она, внимательно следя за внутренней борьбой на лице Белой Жрицы. – К тому же, я никогда не хотела связать свою жизнь ни с кем, кроме женщины. - Потому что вы не видели вокруг мужчин? – предположила Авьен, и это почему-то очень сильно задело Мефнут, глубоко укололо, вызвав невольное раздражение. - Нет, - буркнула она. – Потому, что я люблю женщин. Потому что они красивы, сильны и невероятно глубоки. Потому что в них потрясающая мягкость соседствует со стойкостью, которой позавидовал бы любой мужчина. Потому что глядя в их глаза, я вижу в них нечто настолько бесконечное, что сколь долго я бы ни пыталась дойти до дна, я все равно не смогу этого сделать. Потому что все они – немного Великая Мани. - Вы женитесь по любви? - Ну да, - Мефнут воззрилась на нее в еще большем удивлении, чем раньше, совершенно сбитая с толку и не понимающая, что происходит. Авьен несколько мгновений смотрела на нее, а потом отвела глаза в сторону. - Но это же… неестественно. - Как это неестественно? – Мефнут была настолько поражена, что даже усмехнулась. – Как это может быть неестественно, если мы живем так две с лишним тысячи лет, любим друг друга, рожаем детей. Как это может быть неестественно, если это происходит? Авьен молчала, глядя куда-то в пол, а Мефнут вдруг ощутила всю невероятную глупость этой ситуации. Всю смехотворную, бестолковую, совершенно бредовейшую глупость всего происходящего. Вот перед ней сидит живая, красивая, мыслящая, потрясающая женщина, которой кто-то злой и жестокий настолько промыл мозги, что она боится даже испытывать эмоции, считая их неправильными и не подобающими живому существу. Женщина, которую одурманили, отравили, которую поработили непонятные чары, но которая при этом отчаянно борется против них, пусть даже сама того не понимает. Женщина, которую Мефнут, да помогут ей Небесные Сестры, судя по всему, полюбила. И что же, я и дальше буду позволять всему этому ужасу сводить ее с ума? Снова закрою глаза на то, как она сползает в тюрьму чужой злой воли? Снова отдам ее этому кому-то, кто мучает и истязает ее все эти годы? Решительно поднявшись на ноги и послав к распоследней бхаре все отчаянно верещавшие в ее голове перепуганные голоски, Мефнут зашагала прямо к Авьен и опустилась возле нее на пол. Белая Жрица теперь сидела выше нее, на стуле, безвольно сложив руки на коленях, с искаженным лицом и перепуганными глазами, которые отчаянно искали что-то на лице Мефнут, пробиваясь через собственный ужас. Посмотрев ей прямо в глаза, Мефнут негромко, но твердо заговорила. - Нет ничего неестественного в цветке, который опыляют пчелы. И в рыбах, что дышат под водой, и в птицах, что летают в небе. Нет неестественного в молчании камня, в ветре среди древесных крон, в том, что люди любят друг друга. Весь мир естественен просто потому, что он существует. Думаешь, пчеле есть дело до того, что добывать пищу в божьи праздники грешно, как ты говоришь? Думаешь, волк, терзаемый голодом и тянущий добычу своим волчатам в день поста, будет однажды наказан богами за дерзость? - Животные – это всего лишь бесчувственные твари… - начала Авьен, но на этот раз Мефнут не стала слушать ее. Сердце колотилось в горле и мешало дышать, грудную клетку отчаянно распирало от ослепительного жара, который угнездился в самой сердцевине ее груди. Можно было сомневаться и бояться, можно было без конца изводить себя вопросами и размышлениями. А можно было просто взять ее ладони в свои, что Мефнут и сделала. Авьен заморгала, и маска треснула, разлетаясь на куски. Лицо ее расслабилось, и на нем медленно проступило выражение глубочайшего удивления. А еще – страха. Ладони у нее были теплые и сухие, такие маленькие, что буквально утонули в руках Мефнут. И удивительно нежные, не привыкшие к тяжелой работе и долгим тренировкам. Мефнут бережно держала их в своих руках, едва нажимая пальцами, и если бы Авьен хотела, она могла бы с легкостью высвободить их. Только она этого не сделала. - Все в мире – живое, Авьен, и все есть одно, - твердо проговорила Мефнут, глядя ей в глаза. – Нет ровным счетом никакой разницы между мной, тобой, этой комнатой, между всем в мире, потому что это и есть жизнь. В ней много противного и отвратительного, много грязного и жестокого, в ней много зла и много красоты, и все это существует одновременно не потому, что кто-то взял и испортил первоначальную картину, а потому что так и было с самого начала. Потому что не может быть никакой идеальной красоты, никакой чистоты и безгрешности, понимаешь? Как бы ты тогда отличала одно от другого? - Это слова, Мефнут, ты просто говоришь, - голос Авьен дрогнул, она едва заметно пошевелилась, словно действительно хотела забрать у нее свои ладони, но почему-то так этого и не сделала. – Ты так говоришь, потому что тебя так учили… - Нет, - твердо проговорила Мефнут. – Я так говорю, потому что я так чувствую. И ты можешь это почувствовать вместе со мной. Хочешь? Авьен смотрела на нее испуганно и тревожно, смотрела так отчаянно, словно человек, падающий с обрыва, которого вдруг подхватила чья-то рука. И Мефнут поняла, что не отпустит ее никогда, пусть даже ничего у них не будет, пусть все это – только ее глупые мечты и фантазии, пусть все пройдет, словно дым, который развеял ветер. Но она просто не могла позволить этой девочке погибнуть. Не могла и все. - Смотри мне в глаза, - приказала Мефнут не терпящим отрицаний голосом. – Просто смотри и все. - Это неправильно, - вновь попыталась Авьен, но Мефнут не дала ей снова закрыться. - Неправильно смотреть в глаза? Это глупость, Авьен. Ты – живая, ты не кукла и не чья-то марионетка, ты живая женщина из плоти и крови, часть этой жизни, такая же, как и все остальные. И ты имеешь право на то, чтобы хоть раз ощутить это. - Я Белая Жрица, у меня есть долг, - проговорила она, но губы ее дрожали так, словно она вот-вот могла разрыдаться. - Как взгляд на меня может заставить тебя отречься от этого долга? – требовательно спросила Мефнут. Авьен некоторое время молчала, глядя куда-то в сторону, а затем все-таки подняла глаза. Слезы наполняли их, и несколько слезинок сразу же скатилось по щекам, словно дождь, что весь день стекал по их окну. - Я боюсь тебя, Мефнут, - едва слышно проговорила она, глядя ей в глаза и не отрывая взгляда. – Ты говоришь вещи, которые ломают меня и весь мой мир. Я боюсь, что ты разрушишь меня до основания. Кислота разлилась по венам, и Мефнут ощутила, как дрожат ее собственные руки, держащие ладони Авьен. Что-то безумное сейчас происходило с ними, острое, как игла, воткнутая прямо в нервное окончание. Но она не могла остановиться, чтобы подумать, и не смела оглянуться, чтобы испугаться. - Я клянусь тебе, - не узнав собственный охрипший голос, прошептала Мефнут, не отводя от нее глаз, - я никогда не разрушу тебя и не сделаю тебе ничего дурного. Веришь? - Верю, - слетело с губ Авьен совершенно не то, что Мефнут ждала услышать, но что так сильно услышать хотела. И что-то в тот же миг изменилось. Что теперь было между ними? Куда исчез весь окружающий мир? Быть может, он сжался до одной крохотной комнатушки под протекающей крышей, полной запаха сена и их двоих. И все звезды, и все бесконечные пространства, и все деревья всех миров, все моря до самой последней капли и пересыпающиеся по песчинке барханы вдруг оказались здесь, в их ладонях, соединенных вместе. Из головы Мефнут вылетело все, что она знала о мире, все, что помнила о себе, все, что видела здесь. Мир закрутился в головокружительную воронку, впитывая в себя и Великую Мани, и Данарские горы, и пыльные города, и времена, давно минувшие и те, что только наступали. И осталось вместо них только лицо Авьен. Только ее глаза, в безмолвном отчаянии вглядывающиеся в глаза Мефнут. Она не знала, что делать, что говорить, что думать. Она лишь ощущала как будто бы ревущее горнило, полное первородного огня Роксаны, внезапно разверзлось в ее груди и хлынуло наружу, вовне, во все стороны, заполняя сжавшийся до точки мир. А следом полилась Песня. Но на этот раз это была не та Песня, которая приходила к ней в тиши Рощи Великой Мани, или та, что однажды спасла жизнь Авьен. И даже не та, которой она отчаянно вытаскивала ее из разверстой черной бездны горя, в которую кто-то упрятывал ее день за днем, запихивал все глубже. Теперь это был один Звук с тысячами тысяч оттенков, одно густое и протяженное нечто, переливающееся, сверкающее тысячами красок, рассыпавшееся мазками света по стенам, прорвавшее все существо Мефнут насквозь и льющееся, льющееся во вне. Это были разноцветные перекаты немыслимой красоты, в молчаливой тишине бесконечных пространств рождающие звезды. Это были просторы без пределов и границ, переполняемые невыносимым желанием выразить себя, желанием столь сильным, что они внезапно скручивались, двигаясь все быстрее и быстрее, все стремительнее, несясь быстрее ветра, быстрее света, быстрее всего в этом мире, пока не взрывались миллиардами крохотных частиц, разлетаясь во все стороны. Песня лилась из каждой клетки ее тела Светом и Звуком, не отбрасывающим тени, заполняющим все, соединяющим их обеих с Авьен в одно целое. Все краски мира, все краски всех миров, все формы и все движения были сейчас в этой песне. В ней перетекали могучими валами пески времен, в ней танцевали цапли над водой свой извечный весенний танец, в ней кружились бабочки, обвивая друг друга мягкими изгибами своих крыльев, и теплый ветер наполнял дыханием перья птиц, вознося их к самому небу. В этой песне плыли рыбы, подчиняясь неумолимому закону пути, в ней кружились планеты, проходя свой путь от рождения до смерти и нового рождения. В ней пела Любовь. Где была Мефнут в этом могущественном и безграничном калейдоскопе жизни, что сейчас разворачивался вокруг них и внутри них? Где была Авьен? Где были их сердца, переполненные до отказа силой могущественнее всех миров и пространств, служившей им источником и конечным пределом? Мефнут не знала этого. Единственное, что она знала, - это глаза Авьен напротив и извечное необъяснимое узнавание глубже понимания, правдивее чувств. Что-то, заложенное так глубоко, лежащее в самой основе вещей, раскрывающееся из-под бескрайней тьмы суеты и поверхностных желаний, из источника самой жизни, безымянное, вечно вопрошающее, вечно любящее. Они дышали, глядя друг на друга, и это было единственное, что они могли сейчас делать. Это казалось невозможным и поразительным, но сила, разлитая повсюду, буквально хлынувшая наружу из лопнувшей, будто рыбий пузырь, реальности начала потихоньку менять свое направление и свое движение. Задыхаясь, Мефнут теперь ощущала, как эта сила приобретает Русло, как формируется Поток, будто свергающаяся с обрывов река, которая обрела свое направление. И этот Поток буквально обрушился на Авьен водопадом, смывающим прочь все, громадной массой неистовой силы, перед которой любое сопротивление было не более, чем сухой травинкой перед ревом устрашающего урагана. Авьен издала какой-то странный звук, буквально утонувший среди всеобъемлющего Звука, то ли вскрик, то ли стон, и на мгновение Мефнут увидела своими собственными глазами странные черные нити вокруг ее головы. Тонкие-тонкие, похожие на паутину, связанные в тугой узел, который теперь дрожал и колебался под волнами Силы. Но колебался не дольше мгновения, потому что ничто не смогло бы противостоять океанам расплавленного золота, затопившим их до самой последней клетки. Еще миг, и нити исчезли, смытые прочь этим штормовым половодьем. А еще через мгновение все прекратилось, как и не было. Тишина. Мефнут дышала и не слышала собственного дыхания, потому что оно тоже стало тишиной. Весь мир стал тишиной, в которой медленно и размеренно билось его огромное сердце. Или это было сердце Авьен? Или сердце Мефнут? Тук-тук-тук. Тихо, едва слышно, что-то пульсировало в глубине, и это что-то заставило Мефнут открыть глаза. Все было точно так же, и все изменилось, став совершенно иным. Все та же комната с мокрым вечером за окнами, все тот же котенок, который тихонько посапывал у стены, свернувшись в клубочек, будто и не гремели здесь только что победные ноты Песни Самой Жизни, создающей саму себя. А может, этого и вправду ничего не было? Мефнут заморгала, глядя на точно так же смотрящую на нее Авьен. Их сведенные вместе ладони все так же лежали на коленях Авьен, и еще коленки у Мефнут затекли из-за долгого сидения в неудобной позе. Разве что только потемнело, и теперь Мефнут едва видела черты лица Авьен. Это ночь за окнами, укутанная в шубу густых дождевых туч, властно вступала в свои владения. - Я… - голос Авьен звучал странно звонко, не так, как всегда. Она растеряно моргала, глядя на Мефнут во все глаза. – Я чувствую себя странно. - Как? – сипло спросила Мефнут, всем своим существом ожидая ответа. - Не знаю… - Белая Жрица взглянула на их сведенные вместе руки, а затем вдруг неуверенно улыбнулась, недоверчиво, слабо, словно боялась поверить в то, что прямо сейчас происходило с ними. – Я… как будто проснулась. И это… хорошо. Мефнут ощутила, как горячие-горячие слезы перехватывают горло и закипают в глазах, заставляя весь мир расплываться перед ней. Заставляя лицо Авьен расплываться. Настоящее лицо, полное внутреннего огня, полное света, такое живое, такое сильное и чудесное. - Мне так хорошо! – выдохнула Белая Жрица, закрывая глаза и запрокидывая голову, и по ее щекам тоже побежали слезы, полились весенней капелью с подбородка вниз, а она, кажется того и не замечала вовсе. – Боги мои, как же светло мне сейчас! Я никогда не чувствовала ничего подобного! Что-то внутри Мефнут надорвалось, надломилось, как будто долгие-долгие годы она изо всех сил держала и держалась под весом немыслимого груза, и вот теперь оказалось, что можно его не держать, или что можно больше не держаться за него самого, не так ли велика разница? Она всхлипнула и сложилась вперед, почти упала головой на колени Авьен, чувствуя, как хлынули градом слезы из глаз, и как смех распирает грудную клетку невыразимым счастьем сумасшедшего головокружительного полета навстречу рассветному небу и ветру. - Что с тобой, Мефнут? – Авьен соскользнула со стула на пол и теперь оказалась прямо напротив Меф. И почему-то ладони ее лежали на щеках Мефнут, с превеликой бережностью дотрагиваясь до ее кожи, и глаза ее сияли всем сразу: тревогой, счастьем, смущением, грустью, радостью. Вместо того, чтобы ответить, Мефнут рассмеялась во весь голос, подалась вперед и прижала ее к себе так крепко, как только могла. И этот миг внезапно показался ей гораздо волшебнее той Песни, которой за мгновения до этого полнился до краев весь зримый и незримый мир. *** Вель металась на кровати, сбивая простыни и постанывая во сне, и одновременно с этим спала, понимая, что не может проснуться. Ей нужно было проснуться, обязательно было нужно, потому что со всех сторон надвигалось что-то: темное, отчаянное, холодное. Во сне она бежала со всех ног через холодный лес с мертвыми голыми деревьями и снегом, что укрывал их почти до середины. И между стволов кто-то был, кто-то двигался вровень с ней нервными урывками, быстрыми скачками. Кто-кто кривлялся из-за деревьев, насмехался над ней, кто-то гнал ее вперед, будто зверя в сторону капкана, кусая за пятки, когда она отваживалась сбавить скорость, чтобы хоть чуть-чуть передохнуть. Этот кто-то всегда был рядом с ней, но сейчас он будто с цепи сорвался, решив отыграться за все предыдущие ночи, когда она ускользала из его лап. - Ты не уйдешь от меня! – шептали голоса в ее голове, и от этого даже сквозь сон она ощущала тяжелые горячие обручи боли, почти что выдавливающие глаза из глазниц наружу. – Подчинись мне! Ты все равно не сможешь убежать! Никогда! - Данка!.. – хрипела она в ответ, отчаянно пытаясь убежать из сна, вырваться из собственного тела, проснуться и дотянуться до своей золотой девочки, до второй половины собственной души, которая единственная сейчас смогла бы вытянуть ее из этой тьмы. – Данка! Где ты? - Ты не уйдешь, даже не пытайся бежать! Я все равно дотянусь до тебя! Какие-то чернильно-черные тонкие нити заплели дорогу перед ней, что-то с силой толкнуло ее в спину, загоняя в эти нити, прямо как в волчью яму. Вель закричала, пытаясь остановиться, пытаясь как-то миновать подготовленную для нее ловушку. - Я здесь! – послышался голос, и сквозь сон Вель ощутила руки, такие родные и дорогие руки, которые обняли и прижали ее к себе. Облегчение от этого было столь ощутимым, что даже во сне она едва не зарыдала от счастья. – Велька, я здесь, я с тобой! Слышишь меня? В последний раз дернувшись, она рывком очнулась. Липкая, вся в поту, дрожа всем телом и почти скатившись с похожей на трон кровати, Вель намертво вцепилась в руки Данки, пытавшейся удержать ее от падения на пол. В темной комнате горела лишь одна чаша с огнем Роксаны, бросая таинственные отсветы на стены, а за окном лежала короткая и темная, как уголь, безлунная ночь. - Ох, боги! – хватая ртом воздух и едва не задыхаясь, прохрипела она. По лбу буквально капли пота катились, раскаленные и соленые до такой степени, что защипало в глазах. – Ты здесь! Ты со мной! - С тобой! – Данка обняла ее покрепче и принялась целовать без разбора глаза, лицо, губы, шепча: - Не бойся, все хорошо! Это был просто сон, и он ушел. Теперь тебя уже ничто не потревожит. Несколько минут Вель потребовалось на то, чтобы хоть немного прийти в себя и успокоить разрывающее грудную клетку сердце. Голова тупо болела, словно ее били чем-то тяжелым в висок, тело чувствовалось неприятно горячим, как во время лихорадки. Наконец, она все-таки затихла, прижавшись лбом к плечу Данки, и тихо пробормотала: - Это был не просто сон, Дань. Это уже не просто сны. Таких снов у людей не бывает. - Что тебе снилось? – тихо и тревожно спросила Данка, перебирая ее волосы и успокаивающе поглаживая по плечам. - Ночной лес, по которому я убегаю от кого-то, кто хочет завладеть мной, а он гонит меня прямиком в ловушку, - хрипло отозвалась Вель. – Я даже во сне знала, что сплю, знала, что мне нужно проснуться, но не могла этого сделать. Этот кто-то, он совершенно точно знал, что делает. И он почти достал меня, когда ты разбудила меня. Почти достал. - Но он тебя не тронул, - твердо проговорила Данка, - и никогда не тронет. Я не позволю. Вместо ответа Вель откинулась на подушки, закрывая глаза и размерено дыша. Сна не было ни в одном глазу, хоть все тело и ломило от истощения. Весь прошлый день они отдали занятиям с Каем, под его руководством раз за разом устанавливая Связь с Источниками и вновь отпуская ее, пока уже у Вель от усталости не начало ломить кости. Зато и толк был: теперь это удавалось сделать три раза из четырех, и лишь единожды связь ускользала прочь, не даваясь в руки. - Я думаю, это Эвилид, - проговорила рядом Данка, и Вель распахнула глаза, прислушиваясь к ее голосу. Он звучал странно ожесточенно и совсем не привычно для Данки. – Я думаю, это он мучает тебя мороками и дурными снами. Но ты не должна поддаваться ему, слышишь? У него нет власти над тобой и никогда не будет. - Я и не поддаюсь, - отозвалась Вель, глядя в балдахин кровати над головой. – Но это очень трудно, милая. - Я знаю, что ты обязательно справишься, - встревоженное лицо Данки появилось рядом. Она нагнулась над Вель, вглядываясь ей в глаза и настойчиво шепча: - Я совершенно уверена, что ты справишься. И я помогу тебе всем, чем только смогу. - Спасибо, - мягко улыбнулась ей Вель, запуская дрожащие пальцы в ее кудри. Но договорить им не дали. Мощнейший выброс силы сотряс дворец, такой грандиозный, что Вель буквально перетряхнуло с головы до ног, будто кто-то вывернул все ее нутро наизнанку. Связь между ними с Данкой как будто взбесилась, Источники вскипели, и на голову Вель, казалось, упала каменная плита, едва не проломив ей темя. Не думая, Вель соединилась с Данкой, и в одно мгновение золотая нить сплела их в одно целое, спаяла в одно существо, а потом выбросила высоко вверх, в бескрайний мир силы, на которой держалось все сущее. - Что это? – вскричала Данка, почти что кубарем скатываясь с постели, и Вель вскочила следом за ней. Волны немыслимой силы накатывали и накатывали откуда-то из глубины дворца, со стороны покоев старших Жрецов, как смогла определить Вель. Судя по ощущениям, использовали только Черный Источник, потому что именно его половина внутри Вель сейчас бесновалась и бурлила, словно лава в жерле готового извергнуться вулкана. И мощь была такой, что от нее волоски на теле Вель поднялись дыбом, а внутри все задрожало, будто кисель. - Это Эвилид! – бросила она и сразу же поняла правильность своей мысли. – Бежим! Данка ойкнула и в полутьме комнаты наткнулась на что-то, загремев по полу опрокинутым кувшином. Вель в спешке подхватила рубашку и кое-как накинула ее на плечи, почти что в одно движение натянула штаны. Едва Данка успела запахнуть полы тонкого шелкового халата, а Вель уже вырвалась из их комнаты наружу, в бежевую приемную. Дремавшая в кресле Милана резко подорвалась с места и с заспанным лицом подскочила на ноги: - Что случилось? - Эвилид! Давай за нами! Вель уже рванулась к двери в коридор, услышав лишь удивленный возглас Миланы и торопливо брошенную фразу Данки: - Мы потом все объясним! В пустынном коридоре за дверью обнаружились двое высоких эльфов Алеора в серебристых кольчугах, больше похожих на рыбью чешую, и четверо стражников Салдана Ваара, расположившихся у противоположных стен коридора и бросающих друг на друга напряженные взгляды. Когда Вель рывком распахнула дверь и буквально выбежала в коридор, босая, всклокоченная, полуодетая, а за ней выскочили Данка и заспанная Милана, оба эльфа сразу же схватились за оружие. - За мной! Эвилид во дворце! Бейте тревогу! – крикнула Вель, со всех ног устремляясь в ту сторону, откуда она ощущала выброс силы. Босые пятки беззвучно тонули в густом ворсе ковров, закрывающих мраморные полы, а сердце в груди билось, как сумасшедшее, грозя в любой миг вырваться наружу. Данка бежала вровень с ней с одной стороны, Милана с другой, и обе сберегали дыхание, чтобы не сбиваться с ритма. Следом, голося во всю глотку, громыхали доспехами стражники Салдана Ваара, но это было даже и к лучшему. Чем сильнее они будут громыхать, тем больше создадут шуму, и тем больше народу проснется. Не будут же они с Данкой вдвоем выходить против Эвилид! Они не обучены, они еще ничего не умеют, они еще не готовы! - К оружию! – голосил какой-то солдат за спиной Вель хриплым низким голосом. – К оружию, братья! За веру! За Аватар! К нему присоединились нестройным хором и остальные стражники, и теперь за спиной Вель громыхало так, что вряд ли кто-то во дворце теперь умудрился бы проспать происходящее. Они миновали три коридора, пролетели через один из трех залов для приемов иностранных гостей, через парадный обеденный зал. Энергетический выброс нарастал, словно гигантский невидимый для обычных глаз, но вполне ощутимый для Вель факел, что с каждой минутой горел все ярче и ярче где-то впереди, в той стороне дворца, где находились покои высших Андозабарских сановников. Интенсивность силы была таковой, что Вель уже не сомневалась: это мог быть лишь Эвилид и никто иной. И судя по количеству мощи, которую он сейчас с невероятной силой тянул в себя из Черного Источника, приспешник Сета явно собирался сотворить что-то ужасное. Быть может, это ловушка? Может, это и есть те черные нити, в которые кто-то толкал меня во сне? Мысль была тревожащей, и Вель притормозила, немного сбавив шаг и пытаясь понять, что же там происходит. Зачем одному из Эвилид зажигать такой мощи сигнальный огонь? Чтобы заманить их? Но тогда ведь сбежится весь дворец, сейчас он буквально до самой верхушки самого высокого шпиля был забит ведунами и Андозабарскими, и Латайскими. Тогда, быть может, Эвилид готовил какой-то ужасный рисунок, чтобы взорвать дворец вместе со всеми его обитателями? И как тогда им с Данкой останавливать его? - Это может быть ловушка! – словно читая ее мысли, крикнула Данка на бегу. – Он может заманивать нас в свои сети, чтобы убить на месте! - Знаю, - отозвалась Вель, изо всех сил пытаясь придумать, что делать дальше. Они не могли проигнорировать подобное, но точно так же не стоило и сломя голову кидаться в самую гущу событий. Стоило сначала подумать, очень хорошо все взвесить и потом уже решать, что делать. Но только отчего-то на это никогда не было времени. От слова совсем. Они вывернули за угол, и здесь уже совершенно точно не нужно было никого будить: коридор заполняли люди. Жрецы и жрицы полуодетые и заспанные выходили из своих комнат и пытались узнать друг у друга, что происходит. Судя по их виду, ответа ни у кого не было, а когда мимо на полном ходу пронеслись Аватары с громыхающей за ними по пятам стражей, градус напряжения в коридорах заметно повысился. Какая-то женщина пронзительно закричала, мужчины резко оглядывались по сторонам, крутя головами. Кто-то на ходу пытался ухватить Вель за рукав, но она лишь махнула рукой над головой, выкрикнув: - Эвилид во дворце! За мной! Все за мной! И, судя по звукам, кто-то даже последовал ее приказу. Сзади послышалось тяжелое рваное дыхание, взволнованные голоса. Они пробегали мимо жрецов по длинному коридору, и те тоже срывались с места, пристраиваясь по обе стороны от них с Данкой и пытаясь отрывистыми голосами вызнать, что происходит. Что ж, идея была не самой плохой, хоть совершенно не изящной. Возможно, Эвилид не станет нападать, если на их стороне окажется численное превосходство. Возможно, он просто убежит, а если получится, то они даже смогут захватить его и узнать о его планах, выяснить личину, под которой он скрывался. Вель сожалела лишь об одном: Каярди не смог показать им никаких боевых рисунков. Он говорил, что методы составления таких рисунков отличаются для ведунов, владеющих соединением с разными Источниками, а значит, его практические знания им с Данкой были бесполезны. Оставалось лишь рассчитывать на собственную память. От всей души Вель взмолилась про себя, моля об одном: чтобы они вспомнили, что нужно делать, когда столкнутся с Эвилид. От всей этой толпы за их спинами не будет никакого проку, если первый же удар Эвилид убьет их с Данкой на месте. И вряд ли Милана сможет укрыть их от него. Чем дальше они бежали, тем мощнее становился выброс силы. И с каждым шагом у Вель оставалось все меньше и меньше сомнений касательно того места, где этот самый выброс сейчас происходил. Возможно ли, что Алеор Ренон ошибся? Ведь он утверждал, что все проверил, очень внимательно отследил биографию всех самых сильных жрецов и жриц Андозабара, поднял данные даже об их юности и происхождении. И он сразу же безапелляционно заявил: это не она. А ты, идиотка, поверила! Теперь Вель корила себя за это последними словами. Каждый мог ошибаться, не существовало безгрешных, не допускающих ошибок ледяных гениев, и ей нужно было сразу прислушаться к тому, что скреблось и скреблось внутри все это время. - Маньяра! – выдохнула рядом Данка, когда они пробежали мимо покоев Первого Жреца Луаса, из которых высовывалась перепуганная физиономия Керима, почти что через узкую щелочку наблюдавшего за теми, кто несся по коридору в сторону кельи Черной Жрицы. - Будь готова! – отозвалась Вель, не совсем даже понимая, к чему готовиться ей. О чем вообще могла идти речь, если она не умела ничего, кроме как заливать все вокруг расплавленным огнем? Но ведь тогда, на площади Асфея, у них получилось! Они ведь сделали… что-то. Только бы вспомнить, как! Неожиданно стена коридора перед ними взорвалась, и Вель ударило что-то твердое, как камень, да так, что вышибло из груди весь воздух. Потом она ударилась еще раз, наотмашь спиной и головой об пол, а сверху посыпались мелкие камешки, болезненно впивающиеся в кожу. И запах, странный запах пыли, побелки, щебня и горелых тряпок повис в воздухе, забиваясь в ноздри и заставляя ее кашлять. А еще невероятный выброс силы исчез, как и не было, словно он и был причиной взрыва, и вместо него не осталось больше ничего. - Данка! – Вель завозилась на полу, только сейчас осознав, что ее отбросило назад взрывной волной и здорово прокатило по полу. – Данка, где ты? Данка! Собственные руки были измазаны кровью, и висящая в воздухе мешающая обзору пыль оседала на них. Вель не чувствовала боли, она каким-то чудом умудрилась удержать соединение, и бешеная мощь льющихся сквозь нее Источников отбрасывала ощущения физического тела куда-то прочь от нее. Но зато она ощущала лютый страх, сжавший все внутри, ровно до тех пор, пока такой нужный и родной голос не ответил откуда-то сбоку: - Я здесь, Вель! Со мной все в порядке! - Хвала богам! – выдохнула Вель и кое-как поднялась на ноги, заковыляв в ту сторону. Затянувшее коридор облако пыли и дыма почти сразу же рассеялось: взрыв разнес на куски часть внешней стены дворца, и теперь ночь сквозняком и свежестью карабкалась внутрь коридоров. Вель успела краем глаза заметить, как где-то в стороне стонут и ворочаются на полу люди, пытаясь подняться на ноги, как кто-то уже стоит, держась рукой за стену, но из них из всех ее интересовала только Данка. И Вель нашла ее, тоже с трудом поднимающуюся на ноги, перемазанную в побелке, в порванном в нескольких местах халате и с большой кровавой ссадиной на лбу, но живую. - Что это было? – испуганно взглянула на нее Данка, хватаясь за нее и нетвердо держась на ногах. Вель подхватила ее за талию и бросила в ответ: - Не знаю. Нужно пойти, посмотреть. - На что посмотреть? На мое унижение? – раздался низкий полный ярости голос, больше похожий на шипение растревоженной змеи, и в пролом в стене коридора из внутренних покоев шагнула фигура. – На мое поражение? На мою боль? Вель поняла, что у нее моментально пересохло в горле – вид у Маньяры был поистине страшным. Волосы растрепались, выбившись из сухого пучка на затылке, лицо покрывали глубокие кровавые борозды, словно она пыталась расцарапать его ногтями, темные глаза безумным блеском горели из глазниц, и Данка даже отшатнулась от этого взгляда, инстинктивно сжавшись и приникая поближе к Вель. Маньяра, держась окровавленными руками за стену, медленно вышла в коридор на дрожащих ногах. Ее качало из стороны в сторону, по волосам и скулам стекала кровь, и черное пламя Источника танцевало на ее коже, объяв все тело. - Вы лгали мне, проклятые твари! Вы лгали, чтобы отнять у меня мою девочку! Вы спрятали ее и оторвали ее у меня, разрушив все, что я с таким трудом создавала! Но я не прощу вам этого, слышите?! Я не прощу! В следующий миг Маньяра вскинула руку, и что-то обрушилось на Вель ослепительным ливнем из крохотных остро-отточенных осколков. Будто стекло разбили над ее головой, и каждый его кусочек со скоростью выпущенной стрелы ринулся в ее сторону, чтобы впиться в тело. Инстинктивно Вель накрыла собой Данку и вскинула правую руку над головой. В тот же миг безумное ощущение наслаждения накрыло ее с головой, а Данка судорожно вздохнула, втягивая носом воздух. Все жилы ее тела как будто вытащили из нее наружу одним рывком, и над ними с Данкой возникло нечто, прозрачное, светящееся, странное нечто, от которого отлетели прочь созданные Маньярой осколки. Это щит, поняла Вель, но додумать мысль не успела. - Умри! – исступленно вопила Маньяра, нанося удар за ударом. – Умри! Умри! Умри! Вель даже не понимала, что она делает, в панике пытаясь лишь прикрыть их обеих хоть чем-то от этого жуткого града ударов, сыпавшегося сверху. Чем била их Маньяра, она тоже понять не могла, но по ощущениям это походило на громадную каменную глыбу, которой их пытались буквально вбить в землю, словно заборный колышек. Каким-то совершенно непонятным образом Вель умудрилась немного изменить рисунок щита, придав его верхнему краю острую кромку, и теперь невидимая кувалда, которой колотила по ним Маньяра, отлетала как-то резче, и выдерживать ее удар стало немного, но легче. Но этого все равно было недостаточно, потому что больше-то ничего Вель сделать не могла. Совсем ничего. - Я скормлю ваши потроха дермакам! – визжала Маньяра. – Я отдам вас Псарям на целые века, и вы будете молить о смерти день за днем! - Вель, сделай что-нибудь! – отчаянно закричала Данка, скорчившись в ее руках под щитом, который теперь буквально пошел волнами по краям, грозя в любой миг обрушиться под неистовым градом ударов Черной Жрицы. Одной из Эвилид. Но Вель не успела ничего сделать, даже если бы знала, как. Внезапно кусок стены возле Маньяры взорвался, и щебень вновь брызнул во все стороны, а саму жрицу ударной волной отшвырнуло в сторону пробоины в стене. Она хрипло крикнула, почти каркнула, царапнула руками по полу, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но новый взрыв швырнул ее еще дальше. Еще мгновение Вель видела ее полные ненависти и безумия глаза, а затем Маньяра исчезла в проломе, упав в ночь. И все. На коридор внезапно обрушилась тишина, в которой лишь кто-то тихонько стонал позади, видимо, израненный первой взрывной волной. Вель больше не чувствовала ни ударов, ни атак, и щит сам собой растаял в ее руках, точно так же, как и появился. Обернувшись через плечо, она столкнулась взглядом с Первым Жрецом Луаса Керимом. Лицо его было искажено гримасой страха и ненависти, глаза едва не вылезали из орбит. - Я только хотел вас защитить!.. – залепетал Керим дрожащим голосом, оправдываясь и выставив перед собой окровавленные ладони. – Я не хотел убивать ее! Я только хотел вам помочь! Голос его сорвался почти что на визг, и Керим в ужасе вцепился пальцами в свое лицо, глядя на пролом в стене, дым над которым уже совсем рассеялся. За спиной Керима поднимались на ноги перепуганные и заляпанные кровью и грязью жрецы, Милана стояла в стороне, держась рукой за стену и мотая головой, словно пыталась прийти в себя. - Спасибо! – выдохнула Вель, вновь взглянув на Керима и чувствуя, как последние силы оставляют ее. Больше ничего сейчас она сказать бы просто не смогла.