Танец Хаоса. Золотая нить

Перед глазами плыли ярко-красные, кровавые мухи, полы под ней ходили ходуном, словно и не полы вовсе, а дно попавшей в шторм шлюпки. Каждый вздох причинял боль, каждое мимолетное дрожание ресниц. Никогда еще Вель не испытывала такой боли, и ей хотелось во всю глотку кричать, ей хотелось кататься по полу и вырывать собственные глаза, вместо которых сейчас остались две обожженные дыры в преисподнюю боли, выхлестывающей снизу вверх огненными языками, оседающей ядовитыми каплями на ее щеках. За что мне эта мука? Почему сейчас? Даже дрожание мысли причиняло боль, и Вель старалась держать голову пустой, чтобы урвать хотя бы несколько мгновений между спазмами. Но разве же был хоть какой-то смысл делать так, когда вокруг нее стоял гвалт? Когда кричали не только собравшиеся в комнате, но и толпящиеся в коридоре жрецы, и люди на дворцовой площади, чей крик сливался в один яростный, низкий, монотонный гул, полный ненависти к ней. Когда кричала, кажется, каждая крупинка самого бытия, отчаянно вопила ей прямо в больные глаза, надеясь, видимо, добить ее таким образом. Чего ты на самом деле хочешь, Создатель? Чтобы все это закончилось? Чтобы Танец Хаоса оборвался раз и навсегда, чтобы нас с Данкой убили раньше положенного срока, и жизнь перестала существовать? Именно потому ты посылаешь мне эту муку? Потому что я не знаю, как мне победить с этой болью, как мне остановить бунт, успокоить людей. Я даже двинуться-то не могу, не то, чтобы идти куда-то и с кем-то говорить. Вокруг шумели люди, и Вель с трудом, но все-таки понимала, о чем они говорят. - Нужно объединить все усилия! – настаивал Алеор, обращаясь к ведунам Кречета, пришедшим вместе с Мефнут. – Есть ли у вас связь с ведунами в городе? Вы можете заставить всех их сгонять людей к центральной площади, чтобы никого не оставалось на улицах? Так мы предотвратим пожары и погромы в тех районах, куда не успевает добраться стража. - Я передам это своим людям, милорд, - сухо отозвался ведун, и стоящая за его спиной женщина сразу же принялась звать к себе Теней, отчего воздух вокруг Вель пошел волнами, и головная боль усилилась. – Но сам я хотел бы остаться подле Аватар и обеспечить их безопасность. К тому же, будет лучше, если люди увидят, что не все ведуны заняли сторону Тени. - Это будет лучше всего, - согласился Ренон. С другой стороны от кресла, в котором умирала от боли Вель, вызванные для обследования тела Маньяры жрецы горячо спорили между собой. - Мы не можем разглашать эту информацию! – в голосе щуплого, суматошного Черного Жреца Вадижа звучали визгливые нотки, он тряс своей козлиной бородкой так истово, словно перепуганный ребенок, который прячется под одеялом в надежде, что оно убережет его от любой опасности в мире. – Это вызовет скандал! Бунт! Мы должны скрыть правду и спрятать тело, а людей – разогнать! И только потом уже снестись с Великим Жрецом и испросить его совета, чтобы… - Бунт уже идет! – перекрыл его низкий раскатистый бас Белого Жреца Давина, рассудительного мужчины средних лет с белыми полосами в густой бороде. Этот человек всегда нравился Вель своим спокойствием и способностью видеть глубже поверхностных фактов. К сожалению, таких как он среди Андозабарского клира были единицы. Но сейчас впервые на памяти Вель Белый Жрец горячился, и в голосе его звучал нетерпеливый нажим. – И если мы замолчим эту информацию, будет только хуже! Нас обвинят в пособничестве Маньяре, и что будет дальше, я даже думать не хочу. - Она может и не быть Эвилид, мы не знаем наверняка! – вступила третья собеседница, Белая Жрица по имени Льен из числа тех, за кем Алеор следил особенно зорко. Поговаривали, что она часто проявляет чрезмерную жестокость в отношении собственных подчиненных и верующих, что приходили к ней на исповедь, и Вель попросила эльфа собрать о ней всю возможную информацию. Она сама по собственной инициативе присоединилась к группе жрецов, ведущих осмотр тела Маньяры, буквально ввинтившись в комнату, куда это тело унесли. Высушенная, словно пустая скорлупка лесного ореха, с жесткими чертами лица и острыми черными глазами, Льен совала свой длинный нос везде, где только могла его просунуть. – Да, мы нашли следы рисунка контроля, но это еще не означает, что Маньяра использовала его злонамеренно. Мы же не знаем, на кого именно был направлен этот рисунок. Вполне возможно, его целью была вовсе не Белая Жрица, а раз так, то Маньяра может и не быть слугой Сета. - Во имя Грозара, Льен, очнись! – почти что застонал Давин. – Рисунок контроля строжайше запрещен, его использование – преступление первой степени, карающееся смертью по законам святой церкви! - Да это не просто рисунок контроля, - поддержала его жрица Асталь. – У нее в мозгу борозды, - борозды! – от нитей, связывающих ее с мозгом ее жертвы! Вы же сами все видели! Я вообще не думала, что подобное возможно! А если и да, значит, Маньяра использовала рисунок много лет подряд, да еще и собственным здоровьем пожертвовала, чтобы замаскировать влияние на Авьен! - Это все равно ничего не доказывает, - упрямо гнула свое жрица Льен сухим, словно прошлогодняя листва, голосом. – Почему сразу Эвилид? Может, она просто служила Сету… Голоса на миг затихли, отступили прочь под волной нестерпимой, сводящей с ума боли, и Вель сжала зубы, чтобы не закричать. Данка, помоги мне! Слабость была такой сильной, что у нее даже не было сил плакать, хоть и казалось, что глаза готовы стечь по щекам вниз потоком, вытопленные болью, словно убежавшее молоко из кастрюли. Несколько мгновений Вель балансировала на краю раскалено-горячей пропасти, а потом спазм миновал, и звук вернулся. Но от этого вовсе не стало легче. Жрецы галдели все громче, Алеор принялся что-то доказывать Салдану Ваару, который, судя по обрывкам, что слышала Вель, рвался лично рапортовать Аватарам об обстановке в городе и требовал пустить его к отошедшей в другую комнату Данке. Да еще и ведьма Кречета, что буквально набила комнату под завязку Тенями и теперь раздавала им указания разнести по городу весть, использовала при этом низкие вибрации, буквально насквозь прошивающие тяжелую голову Вель, отчего та ныла еще неистовее. Где ты, Данка? Где? – беззвучно шептала Вель внутри раскаленного озера боли, которое вот-вот грозило пролиться сквозь ее глазницы и затопить все вокруг. Ты нужна мне! Помоги! Ее приближение Вель скорее ощутила, чем услышала, по мягкому изменению атмосферы в помещении, по волне теплого покоя, который всегда касался ее плеч и затылка, когда Данка была рядом. С трудом разлепив глаза, Вель повернула голову и взглянула на дверь в покои Белой Жрицы, которая буквально через мгновение распахнулась и вернула ей Данку. Крики поутихли, когда маленькая медноволосая анай вошла в комнату, навстречу ей одновременно ринулись представители ведунов и жрецов и Алеор, едва не врезавшись друг в друга. Данка выглядела испуганной, решительной и безмерно усталой одновременно, подняв на них глаза так, словно видела перед собой собственную смерть. Как бы мне хотелось помочь тебе! Как хотелось бы поддержать! Вель до хруста сжала зубы, проклиная собственную боль и бессилие. Ей нужно было как-то справиться с этим, сделать что-то, чтобы боль ушла. Она не могла оставить Данку в одиночестве на растерзание всем этим стервятникам. Пусть даже эти люди и хотели лишь добра. - Аватара, вы нужны нам, чтобы заслушать результаты обследования! – напряженно заговорила темноволосая, собранная и сдержанная жрица Асталь, почти что отпихивая остальных в стороны и первой пробиваясь к ней. – Это очень важно! - Я слушаю, - нетвердым голосом отозвалась Данка. Вель скорее ощутила, чем увидела собственными глазами, перед которыми все плыло, как она подходит к ее креслу, и едва не застонала от блаженства, когда пальцы Данки коснулись ее висков. Боль сразу же слегка отступила, подчиняясь им, словно недовольная змея, отползающая прочь и зло стрекающая языком из тени скрывающего ее логово камня. Пальцы Данки были прохладными и такими ласковыми, что в горле запершили слезы. - В мозгу Маньяры мы обнаружили глубокие борозды от долгого использования рисунка контроля над разумом, - быстро заговорила Асталь, не обращая внимания на Льен и Вадижа, которые недовольно ворчали в унисон о необходимости засекретить эту информацию. – Подобный рисунок легко заметить со стороны, потому что над головой жертвы образуется своеобразный пучок из волокон отдельных приказов, привязанных к отдельным частям головного мозга. Следы рисунка целиком рассасываются в течение нескольких дней, потому что это крайне сложное и затейливое сплетение нитей энергии, к тому же, каждый рисунок создается с одной конкретно взятой целью и не может быть использован для постоянного контроля. В этом случае необходим непрерывный контакт с жертвой, а значит, и следы рисунка тоже будут видны окружающим. Единственный способ замаскировать все это – связать напрямую два мозга, координируя деятельность жертвы посредством собственных мыслей в каждый конкретный момент времени. Этот способ и оставляет глубокие борозды, повреждая как мозг жертвы, так и мозг мучителя. Если вы говорите, что Белая Жрица была под ее контролем, в ее мозгу мы должны найти подобные повреждения. - Пусть кто-нибудь проверит это, пока Белая Жрица не очнулась, - скомандовала Данка. Пальцы ее все так же мягко массировали голову Вель, хоть по связи между ними и докатывало волнами ее напряжение и страх, едва не сотрясающий ее с ног до головы. Голос ее звучал ровно и бесстрастно, и Вель сквозь муку восхитилась ею и испытала странное чувство переполняющей всю ее гордости за то, что может просто стоять рядом с этой потрясающей женщиной. - Будет исполнено, Аватара Ниера, - проговорил густым голосом Давин, и по полам простучали его энергичные удаляющиеся шаги. - Что-нибудь еще? – спросила Данка. - Да, - отозвалась Асталь. – Следы незнакомого нам рисунка. Судя по всему, он использовался, чтобы маскировать истинный уровень способностей Маньяры и ее постоянное пребывание в контакте с Черным Источником для контроля нитей, погруженных в мозг Авьен. Мы уже начали его разбор, вполне возможно, мы сумеем восстановить ключ к нему. Никогда ничего подобного не видела, но, думаю, мы разберемся, как это можно использовать, - в голосе Асталь звучало потрясение. - Хорошо. Это может нам пригодиться. Это все, что вы нашли? - Нет, еще внешность Черной Жрицы, - подхватил какой-то жрец, голос которого не был знаком Вель, а разодрать спаянные болью веки, чтобы посмотреть на него, она не могла. – Тело женщины, известной под именем Маньяра, начинает медленно менять черты, физически изменяться. Судя по всему, здесь какой-то очень хитроумный рисунок, но он упрятан так глубоко в ее ткани, что мы пока не можем его распознать. Я так полагаю, что через несколько часов тело изменится до неузнаваемости. - Вздор! – фыркнула Льен. – Это просто смертное окоченение, оно всегда меняет черты лица. Не говоря уже про удар, который она получила, падая с большой высоты. - А рост? – почти что взорвался еще один женский голос, тоже незнакомый Вель. – Открой глаза, Льен! Она же выше, чем мы ее знали при жизни! Это тоже – смертное окоченение? - По мне, так она того же роста, как и была, - раздраженно отозвалась жрица. – А ты готова что угодно придумать, лишь бы оправдать эту глупую выдумку! Несусветную ложь! - Это не ложь, - твердо проговорил незнакомый жрец. – Я знаю Маньяру больше полувека. И я готов жизнь свою поставить на то, что женщина в соседней комнате – не та Черная Жрица, которая стала ученицей Белой Жрицы Раньи двести восемьдесят лет тому назад. Ее подменили, и я так полагаю, как раз тогда же, когда Авьен стала ученицей Маньяры, а Ранью хватил первый удар. - Вы пытаетесь обвинить ее в убийстве Белой Жрицы Раньи? – вновь зазвучал надтреснутый голос жреца Вадижа. – Это уже неслыханно и совершенно бездоказательно! Это вздор! - Мы дождемся результатов осмотра Авьен, - твердо проговорила Данка. – И если наши предположения подтвердятся, то я попрошу вас, светлоликая Асталь, донести ваши доводы до сведения собравшихся на площади людей. Они должны знать правду. - Хорошо, Ниера, я готова это сделать хоть сейчас же, - без колебаний отозвалась женщина. - Это не правда, а ложь! – раздраженно вскричал жрец Вадиж, и его поддержала жрица Льен: - Вот именно! Вы найдете какие угодно доводы, чтобы скрыть то, что на самом деле произошло с Черной Жрицей! Мы желаем знать правду! Мы желаем знать, при каких обстоятельствах она погибла, и кто несет за это ответственность! - Мы не скрывали этого с самого начала! – голос Данки стал твердым, и Вель ощутила по связи между ними раздражение, которое начало прорастать, пробиваться набирающими силу побегами сквозь ледяной страх, все никак не оставляющий ее. Прикосновения ее пальцев к вискам тоже стали более отрывистыми. – Черная Жрица Маньяра атаковала нас с Вель на глазах десятков жрецов, и Первый Жрец Керим встал на нашу защиту. И я не понимаю, почему вас интересует именно этот вопрос, а не то, почему Маньяра вообще нас атаковала. Вряд ли такое поведение можно считать обычным для женщины, которая и обратиться ни к кому по имени не может согласно вашим же законам. - Именно поэтому она и не могла вас атаковать! – уперлась жрица Льен. – И мне все равно, что там видели эти люди! Вполне возможно, рисунок контроля был создан вовсе не Маньярой. И вполне возможно, что на самом деле произошло нечто совершенно иное! Я требую правды о событиях прошлой ночи! - Льен, это уже чересчур! – пробасил еще один мужской голос. – Я против скоропалительных выводов, но ты говоришь уже нечто из ряда вон выходящее. Одумайся! - Что чересчур? Правда? – не на шутку разошлась женщина. – Эти две пришли сюда, назвались Аватарами, поклялись нам не вмешиваться в политику, а заниматься Танцем, и что же мы видим? Первым делом они объявили уважаемого человека, Первого Жреца Ишмаила, самозванцем, а затем развязали войну! Они нагнали ведунов, этих клятвопреступников и лжецов, знающихся с Тенями, во дворец, они назвали их своими Спутниками, их, а не честных людей, живущих по законам божьим! Еще через некоторое время пропала Белая Жрица, а теперь убита Черная, и меня пытаются заставить поверить в то, что она была одной из Эвилид? Вздор! Как и все остальное! – Она прервалась на миг, чтобы набрать в грудь воздуха, а затем выпалила: - Я обвиняю вас обеих в узурпации власти и лжи о своем предназначении! Я объявляю вас обеих еретичками и отлучаю от церкви раз и навсегда! Ваше место – на костре, и я увижу, как вы на нем окажетесь! На мгновение в приемной повисла полная, звенящая тишина, а пальцы Данки на висках Вель замерли. Если бы она могла сейчас хотя бы двинуться, она бы сделала что-то, но боль парализовала ее, скрутив по рукам и ногам, боль была столь немыслимо сильной, что Вель не смогла бы сейчас и рта раскрыть. Да что же со мной такое? Неужели ты отвернулся от нас, Создатель? Неужели все они были правы, и мы действительно всего лишь самозванки, возомнившие о себе незнамо что? Странное дело, мысль эта не вызвала никакого эмоционального отклика, как бывало раньше, только усталость и смирение. Теперь ей было все равно, правда это или нет. Единственным, что реально существовало в мире сейчас, осталась только боль. - Хватит! – прозвучавший в полной тишине женский голос был слабым и дрожащим, но он будто бы на осколки расколол напряженную атмосферу, повисшую в помещении, как вазу, что упала с большой высоты на мраморный пол. – Довольно, Льен! Вель с трудом разомкнула глаза и взглянула туда, откуда до нее докатывал этот голос. В дверях в комнату Белой Жрицы стояла она сама собственной персоной, кое-как отмытая от крови, переодетая в белые одеяния, опасно клонящаяся в сторону, словно в любой момент ноги под ней могли подломиться. С одной стороны ее под руку поддерживала Мефнут, не спускающая с нее тревожного взгляда ни на миг, с другой стороны – крепкий и кряжистый, как старое дерево, жрец Давин. Лицо Авьен было бледным как мел, но глаза казались живыми, настолько живыми, что их выражение даже несколько изменило черты ее лица. Если бы Вель не знала, кто перед ней, она бы и не смогла узнать в этой измученной, но решительной девочке Белую Жрицу Андозабара. - Ваше святейшество, они – еретички… - начала Льен, сверкая своими черными и жесткими глазами, но Авьен вскинула руку, и женщина захлопнула рот, громко клацнув зубами. - Я подтверждаю все, что было сказано здесь Аватарами Создателя, - хриплым голосом проговорила она, и было видно, что ей трудно говорить от усталости. – Женщина, скрывающаяся под личиной Маньяры… - на миг она запнулась, словно собираясь с силами, - действительно была одной из Эвилид и держала мой разум под контролем последние двадцать лет. На помещение вновь пала абсолютная звенящая тишина, даже шум и ропот в коридоре прекратился. Теперь только рев из-за стен дворца продолжал накатывать густыми тревожными волнами, а здесь было так тихо, что Вель почти слышала отчаянный стук сердца в груди стоящей за ее спиной Данки. - Первый Жрец Давин осмотрел меня и нашел в моем мозгу следы чужого влияния, - сухо проговорила она со странным выражением лица, которое Вель не смогла бы охарактеризовать одним словом. – Те же борозды, о которых говорила жрица Асталь. – Женщина кивнула, как показалось Вель, с облегчением. Авьен продолжила говорить, отрывисто и приглушенно бросая фразы, но твердости в ее голосе от этого не убавилось. – Спутница Мефнут увезла меня прочь из дворца и все это время сражалась с властью Маньяры, чтобы разбить сковывающие меня цепи. И ей это удалось. – Мефнут рядом с Авьен опустила глаза в пол, не глядя ни на кого. На лице ее отчего-то отразилось глубокое раскаянье. – И сейчас, вернувшись во дворец, я присягнула на верность Аватарам Создателя и клянусь вам именем Грозара Громовержца, что ощутила установившуюся между нами связь. Эти женщины – действительно Аватары Создателя, и я – их Спутница Авьен, некогда бывшая заложницей одной из Эвилид и Белой Жрицей Андозабара, прошу вас всех, не приказываю, но прошу вас всем сердцем предаться им и поверить в то, что они делают. Потому что это – единственный наш способ уцелеть в грядущем Танце. Иного просто нет. - Это… это может быть их влияние! – первой оправившись от речи Авьен, вновь заговорила жрица Льен. – Вы не можете знать! Они заставили вас так сказать! - Нет, Льен, - Авьен вдруг невесело усмехнулась и покачала головой. – Уж поверьте мне, я знаю, что такое чужое влияние. Они говорят правду. - Это не моя правда, - Льен отступила на шаг, качая головой и широко открытыми глазами глядя на Белую Жрицу. – Не моя и никогда ею не станет. Моя правда – это лишь Грозар и его законы на земле! И они восторжествуют рано или поздно, потому что иначе быть не может! А вы все поплатитесь за свою ересь! Попомните мои слова: вас ждет расплата за вашу ложь! Развернувшись, она выпрямила спину и резкими шагами покинула комнату. Никто из жрецов не попытался преградить ей дорогу, один только Салдан Ваар выпрямился и шагнул было в ее сторону, но его остановил голос Авьен: - Дайте ей уйти. Не чините преград. – Скрипнув зубами, капитан стражи вернулся на место, где стоял до этого, а Льен, бросив на него жгучий взгляд, вышла в коридор между расступившимися молчаливыми жрецами, собравшимися по ту сторону распахнутой двери. – Все, кто думает так же, как и Льен, могут уйти следом за ней, - твердо проговорила Белая Жрица, оглядывая собравшихся жрецов. – Я никого не буду удерживать. За Аватарами последуют те, кто верит им, кто выберет их, кто искренне захочет делать их дело. От остальных все равно не будет никакого толка. Жрец Вадиж заколебался, нахмурив густые брови и без конца причмокивая губами, отчего его козлиная бородка дергалась вверх-вниз, но все же остался на месте. Как и все жрецы в поле зрения Авьен. Вель готова была поспорить, что из тех, кто собрался в коридоре, кое-кто воспользовался предложением Белой Жрицы и тем, что сама она его не видит. Это создавало еще одну проблему: владеющие силой жрецы, которые теперь могли примкнуть к недругам Аватар, но поделать с этим Вель уже ничего не могла. Да может, оно было и к лучшему. Пусть уходят. Они не предадут и не подведут в критический момент, не ударят в спину, когда это будет опаснее всего. Невозможно было заставить человека верить искренно, пока он сам того не хотел. Это Вель успела понять на собственной шкуре. - Вы хотели выйти к людям, нерожденные? – Авьен взглянула на Данку. Выглядела она слабой донельзя, но решительной. – Я готова публично поддержать вас при любых обстоятельствах. - Благодарю, светлоликая, - в голосе Данки прозвучала искренняя признательность. – Да, нам пора идти туда и все разъяснить как можно скорее. Капитан Ваар, организуйте нам проход к балкону и предупредите всех жрецов, чтобы тоже шли туда. Царящие в помещении тишина и оцепенение как-то слишком резко взорвались действием, и Вель вновь застонала от боли в висках. Она подняла руку и ухватила Данку за запястье, чтобы попросить ее помочь подняться, но тут к ним обеим шагнул Ренон, нависнув над Данкой и говоря так тихо, что только они вдвоем могли слышать: - Необходимо проследить за теми жрецами, что отказались принять вашу волю и покидают дворец. Они могут примкнуть к восставшим или попытаться еще больше распалить народ на площади. - А если они это сделают, что предпримете вы? – прямо спросила Данка, и в голосе ее звучало неодобрение, почти что вызов. - Здесь достаточно моих людей, чтобы нейтрализовать угрозу, - отозвался эльф. - То есть убить их? – голос Данки дрогнул то ли от страха, то ли от ярости, Вель не поняла. - То есть сделать так, чтобы вы удержали власть. То есть избежать лишних жертв, если им удастся повернуть толпу против вас и бросить ее на дворец. – Раздражение прорезалось в тоне эльфа. Судя по всему, он вообще еле сдерживался, чтобы не сорваться на крик. – Поймите: если вы их не остановите, они рано или поздно все равно нападут на вас. Вам придется уничтожить этих людей сейчас или позже. Только если сделать это сейчас, можно избежать множества проблем в будущем. - Я не отдам приказ казнить кого-то только за то, что он не согласен с моим мнением, - отрезала Данка. – И это не обсуждается. - Да пойми же ты наконец! – почти вскричал эльф. – Открой глаза! Отказываясь принимать решение, ты убиваешь гораздо больше людей! Отказываясь брать на себя ответственность, отказываясь сражаться, ты лишь усложняешь все это в десятки раз, Ниера! Всего, что сейчас происходит, могло и вовсе не быть, если бы с самого начала вы проявили твердость! Если бы вы не нянькались со своими врагами, не предоставляли им время на раздумья и подготовку! Все, кто сейчас умирает за стенами этого дворца, умирают из-за вашей глупой попытки сохранить совесть чистой! Из-за вашего эгоизма и нежелания принять свою судьбу! Почему вы позволяете себе спасать врагов и спускать им с рук убийство невинных людей? Это называется справедливостью?! Пальцы Данки на висках Вель задрожали, руки ее мелко-мелко затряслись, и Вель нечеловеческим усилием воли выпрямилась в кресле, пытаясь встать. Позволить Алеору Ренону сейчас довести и без того измотанную Данку до нервного срыва, она не могла. С трудом заставляя язык шевелиться во рту и не открывая почти ослепших от боли глаз, она пробормотала: - Посылайте своих людей следить за ними. Если я узнаю, что хотя бы на одного жреца было совершенно нападение без повода, вы мне ответите за это лично, Алеор. - И что вы предлагаете считать поводом, Вольторэ? – криво усмехнулся эльф. – Попытку свержения власти? Попытку науськать на вас толпу? Или открытое нападение на стражей дворца? - Только нападение, - хрипло отозвалась Вель. – И ничего больше. - Ваша воля, - отрывисто бросил эльф, а затем развернулся и почти что вприпрыжку припустил к двери. Вель уже предчувствовала, чем в итоге обернется подобный тон по отношению к Алеору, как все мысли вылетели у нее из головы, когда Данка нагнулась над ней и быстро-быстро зашептала на ухо. - Мефнут видела в городе Раба. Говорит, только одного, но ты сама понимаешь, что их здесь может быть множество. Нам нужно скорее перетянуть на свою сторону весь город. – Голос ее ощутимо дрогнул. – Мне страшно, Вель! Мне страшно! Вель захотелось разрыдаться или захохотать во всю глотку, но ни того, ни другого она сделать не могла. Зачем ты швырнул нас в топку, Создатель?! С какой целью ты сделал это? - Помоги мне встать, - сквозь зубы процедила она, изо всех сил пытаясь побороть головокружение. Данка сразу же подставила свое плечо, но даже при этом Вель почти что лишилась чувств, когда выпрямилась. Ноги не слушались, сердце в груди колотилось как бешеное, тело было тяжелым, словно мешок с камнями. - Держись, Вольторэ, - раздался слева знакомый низкий голос, и руки Миланы подхватили ее с другой стороны, помогая Данке. – Держись. Ты справишься. Вель только горько осклабилась, когда они вдвоем потащили ее к дверям из приемной, а дальше по коридорам, в сторону балкона, выходившего на дворцовую площадь. Вокруг метались какие-то люди, кричали в лицо Вель, мельтешили калейдоскопом лиц и глаз. Она видела, как эльфы и стражники взяли их в кольцо по выходу из комнаты, как они пробивали себе дорогу через толпу, почти что отталкивая прочь жрецов и жриц, дворцовых служек, еще каких-то людей. И во всех глазах были лишь тревога, страх, отчаянье и ничего кроме этого. А чего ты ждала? Благоговения? Света? Веры и благодарности? – шептал внутренний голос, и от него по всему телу расползался жгущий нутро яд. Ты пришла сюда, установила здесь свои законы, потребовала от людей безоговорочной верности, так ничего и не предложив им взамен. Почему они должны следовать за тобой? Почему они должны думать, как ты? Потому что их подстерегают Рабы? Потому что единственное, чем ты можешь привлечь их на свою сторону, - это страх смерти? Достаточно ли этого для искренней преданности? Достаточно ли – для любви? Ноги заплетались, а голова звенела, словно башенный колокол, в котором не осталось ничего, кроме бешено молотящегося изнутри по стенкам чугунного языка, повинующегося руке лишившегося ума звонаря. Мысли метались внутри Вель, словно вспугнутые птицы, и собрать их воедино было так трудно. На чем строилась человеческая верность и доверие? На чем держалась любовь? На каком-то внутреннем глубинном чувстве покоя, на переживании радости вблизи другого человека, с которым весь мир становился настоящим и живым, с которым ты сам наполнялся жизнью. Могло ли это чувство возникнуть между двумя совершенно незнакомыми людьми? Могло ли оно возникнуть у толпы по отношению к двум людям, которым эта толпа совсем не доверяла? Что нужно было сделать, чтобы заслужить это доверие? И было ли это нужно самой Вель? Почему я должна просить у кого-то помощи? Почему я должна договариваться с другими людьми, униженно гнуть шею перед ними и молить о разрешении спасти их от смерти? Почему я должна, несмотря ни на что, вставать на защиту тех, кто ненавидит и проклинает меня, кто желает мне смерти? Создатель! Неужели ты не мог избрать для этого кого-то более подходящего? Того, кому хватит смирения, любви, света внутри, чтобы сделать все это? Создатель, судя по всему, был изрядным шутником, раз все-таки выбрал ее в пару Данке. Маленькая медноволосая анай состояла из любви и нежности, из мягкости и ласки, и ей-то как раз под силу было, не сдаваясь, не оборачиваясь, ничего не страшась, бороться. А Вель могла только мрачно ненавидеть тех, кто причинял ей боль, ненавидеть собственную судьбу, ненавидеть груз, что лежал на ее плечах. В чем же тогда смысл всего? В чем цель задачи, возложенной на меня? В том, чтобы я тоже стала доброй и ласковой, чтобы научилась любить? И как это поможет этому миру, переполненному злобой? Как это поможет защитить и спасти, хоть что-то изменить? - Держись, мое пламя! – зашептала ей в ухо Данка, и Вель ухватилась за ее голос, как за спасительную веревку, что могла вытянуть ее из пропасти. – Верь, нас не оставят! Мы справимся, как всегда справлялись! Мы все сможем, ты все сможешь! Самый темный час всегда перед рассветом, и Роксана никогда не посылает испытаний, которых ты не смогла бы преодолеть. - Зачем она вообще их посылает? – едва не плача, выдохнула Вель. – Зачем все это мучение?! - Потому что в каждой преграде заложено ее решение, - твердо ответила вместо Данки Милана. – Потому что проходя через каждое новое испытание, ты обретаешь силу. Это и есть жизнь, это и есть ее смысл. Это и есть движение вперед. Благословляй трудности, что случаются с тобой, благодари за каждый удар, Вольторэ. Чем сильнее давление, тем быстрее ты сможешь пройти испытание, тем значимее будет результат. Испытания – благодать, они позволяют нам в десятки раз быстрее пройти тот путь, который иначе мы проходили бы годы, десятилетия, целые жизни. Тебе дали шанс, которого не было у других. Тебе лишь нужно не упустить его. Что-то такое простое и твердое было в ее словах, что Вель прислушалась. Быть может, она уже настолько измучилась, что просто не могла дальше раздумывать и сомневаться. Быть может, в ней не осталось уже никаких сил, чтобы противостоять и отрицать, чтобы не соглашаться и бросать вызов. Не осталось ничего, что отрицало бы, лишь пустота, в которой раскрывал свои лепестки алый цветок боли. - Хорошо, - тихо пробормотала она, почти что повисая на руках ведущих ее анай. – Я сдаюсь. Я просто сделаю то, что от меня нужно. И да смилостивится над нами всеми небо. Это было так же просто, как выдох, глубокий-глубокий выдох, после которого в легких не остается больше ничего. И сразу же следом за ним рухнули барьеры. В ней осталась пустота, одна единственная бесконечная пустота, огромная, ничем не ограниченная, полая, как ниши в стенах. Еще мгновение изнуряющая боль была с ней, а затем и она исчезла, как будто кто-то повел рукой над ее головой, отгоняя прочь морок и зло, отбрасывая все то, что раскаленным свинцом лило и лило на макушку. Вель задохнулась, чувствуя эту пустоту и не веря в нее, не веря в то, что боль действительно ушла. А еще через тысячную удара сердца вместо нее хлынуло… иное. Оно было настолько устрашающим, что перед ним пал бы ниц даже самый сильный и могущественный из порожденных миром существ. Оно было настолько могущественным, что буйство стихий, разрушительные ветра последнего дня, несокрушимая мощь лепестков ростка, пробивающая даже неподатливый камень в своем многотрудном пути к солнцу, все это стало ничем. Ему не было преград, не было ничего невозможного для него. Интенсивность, способная дробить гранит, разнести его в крошево мельче пыли за несколько секунд. Неотвратимость обрушивающейся с небес молнии. Необоримость внезапно заглянувшей в самое сердце любви. И все исчезло вокруг. Перестал иметь значение пол под ногами и руки тех, кто поддерживал ее, помогая идти. Не имело значения даже тело, внезапно сделавшееся всего лишь пушистым венчиком одуванчика в штормовом потоке. Вель больше не была Велью, которую знала всю свою жизнь – крохотным, замкнутым в клетке собственного разума поверхностным существом, живущим мимолетными эмоциями, обрывочными мыслями, несущими лишь бледную тень, слабое отражение подлинного бытия. У нее не было больше никаких границ. У нее их просто не могло быть. Проживание каждого бесконечно долгого мига, ставшего ослепительно сверкающей чередой алмазных бусин, нанизанных на нить вечности, замкнутую в кольце. Она дышала, и в каждом ее вздохе рождались и стихали ветра, плыли облака над головой, вращались вселенные. В ее груди билось сердце, и в каждом его ударе был грохот взрывающихся огненной лавой вулканов, каменных глыб, с потерявшим разум ожесточенным отчаянием врезающихся в поверхность голых, словно череп, мертвых планет. В ее глазах мелькали огненные вспышки рождающихся звезд, мерцающие блики крохотных частичек жизни в темной толще океанических бездн, куда даже само солнце не в состоянии было принести свой свет и тепло. Ее самой больше не было, была лишь бесконечность, сосредоточенная в крохотной точке материи, завязанная на ней тугим узлом, точке материи, которая нестерпимо сияла для ее собственных глаз, наполняясь такой мощью, что на ее фоне потухло бы и само солнце. Что осталось от Вель? Нечто, существовавшее с самого начала времен, нечто бессловесное, прямое, мудрое и неколеблемое изменчивым настроением перерождающейся в каждое мгновение земли. Нечто, что сейчас наполняло и обнимало все, что все пронизывало, все принимало в себя и пропускало сквозь, чтобы заставить каждую крохотную пылинку пространства и времени сверкать и гореть в своей подлинной истинной сущности. Нечто, что она знала, как саму себя, и при этом – как нечто гораздо большее, лежащее в корне каждой вещи, каждого явления, каждого вздоха каждого мира. Истинное бытие, наполненное и безграничное, такое, каким оно было сотворено изначально, такое, каким оно станет в самом конце. То самое бытие, что каждое мгновение возрождалось вновь и вновь в гибнущих и рождающихся травах, в кристалликах соли, что растворялись в морях, и капельках воды, что рождались высоко в небе, то бытие, что вызывало первую судорогу, первую конвульсию жизни в крохотной бездвижной и мертвой частичке, которая внезапно, повинуясь неумолимому приказу, делала свой первый вздох. Люди вокруг что-то кричали, и она отстраненно поняла, что остановилась. Напротив нее стояла Данка, та самая, чьи глаза она узнала бы среди миллиардов других, та самая, чье сердце было настолько родным, настолько близким и узнаваемым, что не осталось больше никаких преград. Ни вечностей и круговорота смертей, связывающих их жизни крепче крепкого, ни времен, накатывающих из невидимой молчаливой дали и несущих на гребне волн лишь искры, туманные отблески давным-давно истлевшей памяти, ни неизвестного будущего, рискованного, непостоянного и колеблющегося, словно марево на фоне поднимающегося над морем солнца. Остались лишь они двое во всем мире, погруженные друг в друга, как два моря, смешивающие свои воды, как две столкнувшиеся галактики, как две половины одного целого, бесконечно глядящие друг на друга в узнавании и радости, в обновлении каждого нового вздоха и каждого взгляда. - Что происходит? – донесся до Вель встревоженный голос Миланы. Она повернула голову и взглянула в глаза этой суровой и сильной женщины и увидела ее такой, какой она была. Чистой, как связывающий небо и землю прозрачный сосуд, прямой и честный, твердый, как гранит. Верной, как земля под ногами и небо над головой. А в центре ее груди увидела солнце, сжатое в полыхающий алым золотом комок, рассыпающий искры во все стороны. Лицо Миланы изменилось, глаза расширились, и она отступила на шаг, глядя в ответ на Вель и что-то едва слышно шепча под нос. «Роксана!» - шептали ее губы, и Вель слышала это имя внутри самой себя. И там, в ее груди, что-то отозвалось, что-то, все это время спавшее, скрученное в тугую пружину и заваленное ворохом сомнений, тревог и страхов так глубоко, что и вовек не откопаешь. Только теперь оно в одно мгновение распрямилось, превратившись в ослепительно-белый столб потрескивающего жара, прошивший ее насквозь вдоль позвоночника и ушедший куда-то в глубь мраморных полов Андозабарского дворца, тянущийся в бесконечное небо далеко над ее головой. Люди вокруг расступались, и на коридор вновь пала потрясенная тишина, только теперь она была густой, словно медоточивые реки. Ее можно было потрогать рукой, только протяни пальцы и смотри, как перетекает с подушечки на подушечку ластящееся котенком время. Пойдем. Это был даже не голос, это было побуждение той с глазами-солнцами, что всегда делила с ней пополам эту дорогу. Это было ее желание и ее стремление вперед, потребность ее существа в движении, истинно выраженная в гамме цветов, ощущений и звука, лежащего так глубоко, что он колебал сам центр существа Вель, раскрывая в нем свою подлинную истину и красоту. И они пошли, а люди вокруг просто отходили в стороны. Люди молчали и не могли ничего сказать. Вель чувствовала себя так, словно ее ноги превратились в тонкие крылышки бабочек, что несли ее вперед прямо по твердому мрамору пола. Она ощущала, как самые крохотные частички ее тела соприкасаются с подошвами сапог, а через них – с мрамором, как воздух проходит сквозь ее кожу и жадно впитывается кровеносными сосудами, чтобы пуститься в бешеную пляску внутри ее тела, перенося в миллиардах крохотных пузыриков жизнь. Она была живой, абсолютно живой, так, как никогда до этого, раскрывшейся до бесконечности и продолжающей расширяться еще дальше, туда, где края вселенных терялись в смутной черноте еще несуществующего мира. Все было знакомо вокруг, все возвращалось. Не памятью Энерион, о которой она так просила, нет. Но ее собственной памятью, знанием того существа, что пряталось в самом центре ее тела, того бессмертного и бесконечного создания, которое билось и пульсировало в каждой самой крохотной частичке жизни в этом мире и всех мирах, до каких только мог дотянуться ее призыв. Она знала этот дворец, как и весь этот мир, как и всех этих людей, которых уже видела сотни и сотни раз, и которые оставляли ощущение странной смутной близости и родства, ощущение долгожданной встречи с дорогими сердцу приятелями, которые вновь стояли перед ней, но уже сменив лица, сменив тела, культуры и одежды, променяв память на новые и новые попытки раскрыть свою подлинную суть. Некоторые из них казались более древними, как кряжистые могучие деревья среди полнящейся птичьим звоном рощи. Некоторые походили на молодые ростки, только-только протянувшие зеленые ладошки к небу. Но все они были одним, и все они черпали и жадно пили из одного источника, что и породил их. Вечного и неумолимого источника жизни. Свежий ветер, полный предвкушения дождя, полный тревожного ожидания и сумрачных мыслей обнял ее лицо, расцеловал глаза, растрепал волосы. Руки ее нынешнего тела легли на парапет, ощутив белоснежную прохладу гладкого, как зеркало, мрамора, хранящего память бесчисленных рук, точно так же лежавших на нем, среди которых были и ее собственные, нынешние и минувшие. Человеческое море внизу, на оцепленной со всех сторон дворцами площади, разорвалось криками, волнением, миллионами цветовых волн всех возможных оттенков спектра, что взлетели вверх, как пыль из сухого дождевика, который придавила чья-то нога. Вель вдохнула эту взвесь, чувствуя в ней столько яда, столько горечи, боли, страха и всего темного, глубинного, порожденного какой-то страшной темнотой, запрятанной глубоко-глубоко и ждущей своего часа, чтобы появиться. И вот этот час пришел. Час, в котором все это должно было выйти на поверхность, чтобы раз и навсегда уйти. Гнойник необходимо было выдавить до дна, а отравленный колодец вычерпать целиком. И понимание всего, что произошло здесь в последние недели, пришло к ней так же мягко, как прикосновение ветра к лицу. Все было правильно. Боль и страдания, и страхи, и жестокость, все это было правильно. Все это вело к тому моменту, когда рана очистится, когда надежда вновь сможет прорасти сквозь безжизненную землю, лишенную отравы подозрений. Когда выгоревшее до пепла поле вновь сможет дать солнцу ответ в бесконечной пляске любви жизни, переливающей небо в землю и землю в небо без конца ради одной единственной цели – красоты бытия в каждой отдельно взятой точке. А еще она увидела их – тех, кто и устроил все это, тех, кто являлся причиной беды. В сером людском мареве горели они черными-черными градинами, которые в тот миг, когда их касался ее взгляд, неспособные выдерживать его давление, разворачивались и в слепом ужасе бежали, бросая все, толкая всех, движимые лишь одним единственным порывом – спасти свою жизнь, свою жалкую иссушенную жизнь, лишенную души и навсегда потерявшую возможность вернуться к изначальному свету. Никто не пытался задержать их, потому что остальное людское море замерло, глядя на них со второй половиной ее души во все глаза. И ничто было внутри них, опустошенное и сияющее ничто, становящееся ЧЕМ-ТО. Тем, чего еще никогда не было, тем, что готово было родиться и распахнуть свои лучезарные глаза в любой миг. Смотри. Призыв пришел от ее души вместе с указанием, и тело само отреагировало, поворачивая голову в ту сторону. Эта чернота была еще страшнее той, что сжигала души предавшихся Сету. Вель видела ее, медленно ползущую шершавой гадюкой по грязным мостовым в сторону площади. С юго-восточной стороны шли они, приволакивая ноги, черные, как уголь, мертвые, как зола, неотвратимые, как смерть. Пойдем. Источники больше не были нужны, потому что они тоже были внутри нее, они тоже были ею. Вель не знала, как это сделала, да ей и не нужно было того знать. Сначала было действие, а за ним следом – понимание, а быть может, они одновременно родились в том, что сейчас билось и хлестало в ее груди, заменив собой сердце и дыхание. Только пространство вокруг разбилось на мириады сверкающих точек, с немыслимой скоростью потекло через нее весенним половодьем, а затем вновь собралось воедино, воссоздав ее из самого же себя. Теперь они стояли на улице, ведущей на юго-восток. Дворец остался далеко за спинами, как и толпа, застывшая в немом оцепенении и только-только начавшая шевелиться, словно разбуженный от долгого сна зверь. Небо растянулось над головой серой пеленой мрачных туч, ограниченных черепичными крышами домов. А впереди к ним ковыляли несколько десятков фигур, с трудом передвигающих окоченевшие ноги, с белыми как мел лицами и черными как смоль телами. Вель смотрела на них, смотрела внимательно, и для ее глаз теперь они были уже совсем иными. Окоченевшими и неспособными сгибаться, потому что жизнь – это движение, изменение и преодоление невозможностей, а смерть – только жесткая остановка без единой надежды на хоть какое-либо подобие действия. Они были обратной стороной того, что сейчас бушевало за спинами ее и ее души, что только-только начало осознавать происходящее и понимать, что их ждет впереди. Страх расползался перед нелепо ковыляющими фигурами липкими волнами прибоя, каждая следующая ползла все дальше, каждая предыдущая все быстрее нахлестывала на нее. И мутная взвесь мари висела в воздухе, мешая даже слабым лучам рассеянного солнца проникнуть сквозь себя, отталкивая его в брезгливом отторжении хоть какого-либо подобия жизни. На мгновение внутри нее родился вопрос, странное шевеление, словно громадный хвост кита, лениво вильнувший в толще воды. И следом за ним точно так же пришло знание, что нужно сделать. Ничего. Ничего, потому что все уже делалось ровно так же, как все это время. Тысячи рек, несущих время и континенты, цивилизации и миры, рек вечного изменения текли прямо под поверхностью той реальности, которую Вель раньше называла своей, единственно существующей и известной. И в этих реках все решалось несмотря на то, что по этому поводу думала она сама. Их русла предрекали их будущее, их поток его осуществлял. Рабы начали падать и рассыпаться в прах один за другим, и марь вокруг них гасла, бледнела и рассасывалась без следа, потому что здесь ей не было места. Потому что они с душой действительно были Аватарами Создателя, созданными для того, чтобы победить смерть. Потому что не нужно было ничего менять, ничего создавать и придумывать, все уже давным-давно существовало внутри и везде вокруг – оставалось лишь это увидеть. В полной тишине Рабы рассыпались в труху, и ее унес ветер. И осталась только пустота улиц и тишина покоя, вмещающего в себя все. И это было правильно, это было ровно так, как и должно было быть. Ее душа улыбнулась ей, и сквозь ее глаза пробивался свет далеких миров, ослепительно прекрасных и вечных в своей молодости. Все становилось возможным тогда, когда ты соглашался в это поверить. Одно единственное «да», сказанное шепотом в самой глубине собственного сердца, сокрушало подпирающие небо горы и нерушимые преграды, встающие вокруг. Вель поняла, что открыла рот, и поняла, что говорит, но не на языке слов. Точно так же, как все предрешено и движется в своем бесконечном танце, давно задуманном и прочувствованном до мелочей, точно так же все и меняется, стоит только сделать выбор и выйти на путь. Русло существует для реки, а река для русла, и кто из них больше зависим от другого, не скажут даже они сами. Мы здесь для того, чтобы осуществить то, что должно осуществиться. Мы – ровно тот крохотный осколок цветного стекла, который встает на свое место в сложном витраже, довершая его бесконечно меняющееся совершенство. Мы можем никогда этого не узнать, мы можем никогда ничего не сделать, но рисунок от этого не перестанет существовать, и уж точно никогда не прекратит подводить нас к тому самому месту, ради которого мы и появились в его узоре. Нет начала и конца, есть бесконечное развертывание. Нет того, кто более значителен, и того, кто не значит ничего, все равноценны. Единственное, что мы можем сделать – это выбрать: уйдем мы и будем пробовать вновь и вновь без конца или останемся и дадим бой. Пришло время решать. Пришло время перемен. Еще несколько мгновений лишь тишина была ответом ослепительному белому столбу света, которым она стала. А затем толпа возликовала, закричала в одно единственное горло, зазвенела одним единственным словом – Аватары. И Вель пошатнулась, ощущая, как с неотвратимостью горной гряды падает на нее присяга всех этих тысяч людей, как все ее существо буквально растягивается до бесконечности в попытке принять в себя всю эту преданность, всю эту веру, всю эту бесконечную любовь. И все было верно. Они умерли бы, если бы приняли присягу в тот первый день в Андозабаре, заключенные в крохотные коконы своих тел и не способные вместить в себя бесконечность. И даже Маньяра невольно спасла их от этого, став еще одной крохотной частичкой узора, стремлением вперед, и дав им время, чтобы расшириться достаточно и вместить в себя все. Вель сжала руку Данки, улыбаясь ей, шатаясь под бешеным напором жидкого огня человеческой любви и чувствуя себя при этом легкой, как перышко. Все было правильно и все происходило ровно тогда, когда должно было произойти. Потому что река не могла без русла, а русло – без реки.