Танец Хаоса. Золотая нить

На улицах Дера только и разговоров было, что о скором прибытии короля. Казалось, каждая самая распоследняя крыса в городе знала, что вот-вот сюда приедет Мирад. В тавернах говорили только об одном: в каком городе сегодня остановился на ночлег король, как скоро его кортеж доберется до древних стен Дера. Эта новость затмила даже новости о падении Ламелле и его переходе в руки пиратов. Люди с надеждой смотрели на юг, туда, откуда тянулась по предгорьям, извиваясь, мощеная дорога на Ронтис. Не раз и не два Ликард слышал рассуждения о том, что стоит только королю добраться до Дера, и война с пиратами сама собой завершится. Как будто одного его присутствия будет достаточно, чтобы они устрашились, развернулись, позалезали на свои корабли и отчалили восвояси. Древний город, оседлавший горный перевал и перекрывающий единственный путь из Внутренней Мелонии во Внешнюю, представлял собой скорее крепость, нежели обычное людское поселение. Здесь не было громадного палисада, далеко разросшегося за пределы каменных стен, где селились бы ремесленники, решившие попытать счастья в провинциальной столице. Дома здесь росли вверх, а не в стороны – вытянутые каменные башни с окошками, больше походившими на бойницы. Некоторые улицы были такими узкими, что протиснуться в них можно было только боком, а уж разминуться никто никогда бы не сумел. А еще по вечерам все они освещались масляными фонарями – Дер был еще и одной из резиденций Первого Жреца Мелонии, а значит, даже ночной тьме не было места в его стенах. Не говоря уж про Провидца. Ликард мог с уверенностью сказать одно: никогда еще он не видел места более странного, чем этот город. Громадные обросшие лишайником валуны внешних оборонительных стен, перекрывающих седловину с двух сторон и способных удержать любую, даже самую непобедимую армию, совершенно не вязались у него с толпами паломников, стекающихся сюда со всего мира. С запада город упирался в громаду Перста Маркара, к которой примыкал высоченный дворец наместника Дера, Лорда Страны Тан’Ганда. С востока искривленный пик Ятагана зло щерился в небо, и у его подножия взлетала ввысь тонкая стрелка резиденции Первого Жреца, венчанная золотым солнцем. По склонам обеих гор взбирались высеченные прямо в породе каменные террасы. Их прозвали Небесной Лестницей, хоть официальное название у них и отсутствовало, и теперь Ликард понимал, почему. На этих террасах круглыми сутками горели костры – верующие предавали тела своих близких огню. Считалось, что именно здесь, под взглядом Марны, ушедшие в небо души добираются до своей цели. Вообще-то, если уж говорить по чести, подобный способ последних проводов вошел в моду в Мелонии только в минувшие два десятилетия и только с легкой руки южан. Как только по всему миру стало известно, что Провидец избрал своей резиденцией Дер и принимает всех желающих услышать волю Марн, в древний город потянулись целые толпы паломников. От подобного ажиотажа выиграли все: пираты, которые теперь брались за большие деньги подвозить паломников к Северному Побережью или, наоборот, грабили суда, перевозившие людей, и продавали незадачливых верующих в рабство на север, сами паломники, обретшие в лице Провидца новую святыню, и, конечно же, город. Уж город-то выиграл больше всех, и теперь это стало заметно невооруженным глазом. Если раньше Дер был небольшой провинциальной столицей, в силу своего размера и положения задыхающейся в вони отбросов и грязи, единственным светлым пятном в истории которого были неплохие барыши с транзитной торговли да славные военные победы былых дней, то теперь город по богатству и уровню жизни едва ли не напоминал Латр. Улицы отмыли и вычистили, старые покосившиеся дома перестроили, отбелили стены, поменяли черепицу, переложили мостовые. Золото покрыло белоснежные стены храма, засверкало в отделке дворца наместника и особняков знати. Отовсюду пахло дорогими благовониями, лавки торговцев ломились от товаров, а гостиницы щедро распахивали двери перед всеми желающими поклониться Провидцу, которых год от года становилось все больше. Южан и северян было примерно поровну: в толпе, забивающей улицы, пестрела кожа всех возможных цветов и оттенков от белоснежной у бернардинцев до угольно-черной у островитян с далекого запада. Но именно южане привезли в Дер обряд кремации своих умерших, который с каждым годом завоевывал все новых и новых сторонников. И если раньше вырубленные в камне террасы использовались городом под огороды для сезонных овощей, то теперь там диковинными цветками цвели костры, а основным заработком местной бедноты стала деревозаготовка. Как выяснилось, для южан имело очень большое значение, какие именно сорта дерева в каждое конкретное время года и даже дня должны использоваться для погребального костра. А потому лавок, торгующих лесом, в стенах Дера развелось едва ли не столько же, сколько и гостиниц, а внизу, в долине с северной стороны от городских стен разместились длинные ряды одинаково приземистых зданий – складов, в которых хранили бревна. Да и местные леса теперь выглядели куда более скудно, чем помнил Ликард по своему прошлому визиту. Когда он был здесь в последний раз, древесные чащи подступали с обоих горных склонов почти что к самым стенам города. Теперь для того, чтобы добраться до первых деревьев, пришлось бы как минимум пару часов трястись в телеге по камням на извилистой горной дороге. Тяжелый сладковатый запах горящей плоти тянулся над городом, и его не могли разогнать даже извечные ветра, что без конца дули и дули со стороны Северного Побережья на юг, неся с собой сырой запах соли и теплые зимы. В толпе по улицам без конца двигались телеги с лежащими на них запеленутыми в грубую ткань телами, и запах разложения, казалось, пропитал здесь все. Причем к глубокому удивлению Ликарда порой телеги с мертвыми тащили за собой к Небесной Лестнице самые настоящие мелонцы – темноволосые и темноглазые, которым по всем правилам полагалось хоронить своих мертвых в землю, а не сжигать на кострах. - Говорят, такая смерть угодна Богам, - пожал плечами на вопрос Ликарда хозяин гостиницы, приютивший их на пару ночей в крохотной комнатушке под самой крышей – все остальные комнаты «Благости Судьбы» были забиты под завязку в преддверии визита короля. – Вроде как, когда тело в земле гниет, духу приходится выходить сквозь земную твердь и ждать подходящих ветров, чтобы подняться с ними на небо, это если ему вообще повезет удрать от подземных бесов. А если на костер, то все гораздо легче – душа с дымом прямиком на небеса попадает, и делать ей для того ничего не надо. Я вот тоже когда помру, попрошу близких мое тело сжечь. Неохота самому сквозь грязь да камни пробираться, коли можно напрямки. - Что ж они такие ленивые-то? – ворчал и кривился Лайам после того разговора, недобро оглядываясь вокруг. Ему обряд сожжения не слишком нравился – Лайам терпеть не мог южных пиратов, и ненависть его утихала лишь при взгляде на темнокожих паломниц, то и дело встречающихся среди толпы. – Даже вылезать сами наружу не хотят! Неудивительно, что Сет на все это намеревается наложить свою лапу. Ему никто в ответ и сопротивляться не будет! Ликард лишь молчал, мрачно думая о том же самом. Впрочем, надежда все же оставалась и отчего-то в этом городе, доверху забитом чужестранцами, которым и дела никакого не должно было быть до Мелонии, ее как будто набиралось больше. На губах всех людей было лишь одно слово помимо "короля" – «Провидец», и глаза их горели настоящей неподдельной верой. Ликард видел эти искры, искренние и яркие, когда кто-то где-то поминал его имя. Видел он и разноцветные ленты, на которых люди писали свои молитвы и пожелания, и подвешивали их на высокие шесты, укрепленные вдоль Небесной Лестницы, шесты, больше похожие на деревья из-за обилия развевающихся на ветру крохотных бумажек. Видел детишек, которых приносили издалека за исцелением, видел согбенных годами старцев с удивительно пронзительными светлыми глазами, что босиком пересекали половину мира дабы поклониться Марне, дремлющей в глазах Провидца. И почти совсем не видел жрецов на улицах, будто их и не было в этом городе. Храм здесь тоже был один – резиденция Первого Жреца, - и все остальные служители церкви находились при нем, не слишком часто покидая его пределы, словно здесь никому интересны и не были. Быть может, так дело и обстояло на самом деле. Провидец обитал на склоне Перста Маркара, сменив келью в башне Первого Жреца на крохотную уединенную пещеру, вырубленную в скале, к которой вела длинная и узкая каменная лестница, змеящаяся вверх по склону. Некоторые говорили, что случилось это около десяти лет назад – якобы, одним прекрасным днем Провидец просто вышел из Храма Молодых Богов и пешком направился вверх по горе, пока не нашел ту самую пещерку, где и разместился. А лестницу сделали уже потом, после того, как несколько верующих, пытавшихся добраться до укрытия Провидца, сорвались в пропасть, не удержавшись на крутом спуске. Да и вырубали ее не представители храма, а люди наместника Тан’Ганда – Первый Жрец не изъявил желания тратить на это церковные деньги. Ликард подозревал, отчего все сложилось именно таким образом: ну какому церковнику захочется добровольно делиться своей властью? Провидцу до власти, разумеется, никакого дела не было, а тот факт, что резиденцию он покинул, говорил и о его принципиальном несогласии с политикой церкви. Вряд ли в таком случае храм имел хоть какие-то доходы со стекающихся в город паломников, во всяком случае, теперь, когда Провидец дистанцировался от него. Это заставило Ликарда также сделать для себя зарубку в собственной памяти. Мейра говорила ему о том, что так и будет, задолго до того, как они подъехали к Левину. Естественно, это означало, что эльфы прекрасно осведомлены о ситуации в городе. Внутренние течения симпатии-антипатии горожан к тем, кто управлял ими, отношения между власть имеющими, общая атмосфера города – такие вещи невозможно было углядеть со стороны, их можно было лишь прочувствовать, прожить внутри себя. А значит, что и здесь должны были находиться агенты Лесного Дома. И это открывало для Ликарда и его спутников некоторые возможности. Правда вот, Ликард до сих пор еще не решил, стоит ли эти возможности реализовывать. В город они прибыли с неделю тому назад, заметно перегнав неторопливо ползущий королевский кортеж. Отыскали себе номер в небольшой гостинице, обустроились и сразу же принялись изыскивать способы встретиться с Провидцем. Только вот здесь-то и вышла загвоздка: просто прорваться без очереди в его уединенную пещеру было невозможно. Для этого требовалось отстоять очередь, тянущуюся вдоль длинной змеящейся по скале лестнице, на которой люди в буквальном смысле дневали и ночевали, ожидая своей очереди встретиться с Провидцем. Первые два дня были потрачены впустую. В это время Ликард и Лайам пытались найти хоть какую-нибудь лазейку, чтобы прорваться к Провидцу без очереди: подкупить стражников, стоящих у самого начала неподалеку от последнего четвертого яруса Небесной Лестницы на склоне Перста Маркара, договориться с кем-нибудь из верующих, чтобы их пропустили без очереди. Лайам даже предложил снестись с представителями Тан’Ганда и использовать власть и силу наместника, чтобы потеснить людей. Но каким-то совершенно удивительным образом никакие их попытки не дали результата. Стража только безразлично пожала плечами, заявив, что не они решают очередность прохода к Провидцу. Ликард попытался подкупить их, и это очень разозлило стражников. Оба неприветливо набычились, оглядели его холодными глазами и сквозь зубы процедили отказ. Эти люди верили в Провидца и его слово и не намерены были продавать его справедливость за деньги. То же самое они с Лайамом услышали и от паломников, ожидающих своей очереди на каменных ступенях лестницы на бесконечном пронзительном ветру. Никто из них не намеревался обменивать возможность увидеть Провидца на несколько минут раньше на звонкую монету. А обращаться к наместнику означало раскрыть себя, так что использовать эту возможность они не стали. Даже Мейра, похоже, не могла ничего с этим поделать. Пока Лайам с Ликардом безрезультатно ошивались вокруг Небесной Лестницы, она исчезла из гостиницы и вернулась только глубоким вечером, усталая и встревоженная. На все вопросы Ликарда с Лайамом женщина отказалась отвечать, лишь хмуря брови и качая головой. Судя по всему, от ее агентов в этом городе проку особого не было. А значит, у Ликарда не оставалось никакого иного выхода, кроме как встать в очередь. Так что на третье утро они втроем, на этот раз взяв с собой и Касселя, вновь пришли к началу очереди, ведущей вверх по склону горы. Пока серое, затянутое тучами небо медленно светлело, Ликард мрачно наблюдал за длинной цепью разномастно одетых людей, которые разместились на широких ступенях лестницы и дремали, кое-как укрываясь от ветра. Эти люди настолько дорожили возможностью увидеть Провидца, что отказывались спускаться ночевать вниз, в расставленные специально для них шатры на четвертом ярусе Небесной Лестницы. Не раз и не два Ликард слышал слова «епитимья» и «очищение». Именно так воспринимался этот тяжелый подъем и долгое ожидание встречи с Провидцем, и, похоже, это паломники ценили едва ли не столь же высоко, как и саму встречу. Так что, поставив Касселя в очередь, они договорились менять друг друга на этом посту, и с этого момента и началось томительное ожидание, что продолжалось и продолжалось день за днем. Как будто специально кто-то проверял нервы Ликарда на прочность – сколько еще он сможет спокойно стоять на месте, если со всех сторон его тыкает, щиплет, колет поджимающее время? Сидя на ветру и глядя сверху вниз на черепичные крыши города, на то, как ползут облака над острым пиком искривленного Ятагана, переваливая через него, словно белая вата, на далекие, теряющиеся в синей дымке пики Заоблачного Кряжа, Ликард все глубже и глубже погружался в тишину. Странной была эта тишина здесь, так высоко над человеческими жизнями, так далеко от мира, который он покинул, мира, что шевелился и суетился прямо под его ногами. Там, внизу, среди каменных крепостных стен, что должны были служить для войны, что строились для этого, проклятых стен, о которые без конца разбивались надежды мятежников северного края, стен, что служили для них неприступной преградой к жизни, которой у них никогда не было. Но и стен, которые отделяли мелонцев от свободы, той свободы, что была у поморов, той, о которой жители Внутренней страны могли лишь только мечтать. Дер лежал прямо под ногами Ликарда, а ветер высокогорий ерошил его отросшие волосы и целовал лицо. Он мерз, он чувствовал себя странно легким и удивительно высоким здесь, на этой верхотуре, день ото дня поднимаясь все выше по ступеням, преодолевая за день не больше ста метров просто потому, что Провидец был не в состоянии принимать и выслушивать большее количество людей. И если в первые дни Ликард мученически переносил те моменты, когда приходилось менять на посту на лестнице Касселя или Лайама, то теперь он почти что ждал этого мига. Он жаждал его. Быть может, и правда была какая-то сила в очищении, в епитимье, в посте и холоде, которые сопровождали его подъем? В том, что он должен был ждать вместе со всеми остальными, пусть даже и в его случае время не давало ему такой возможности, время поджимало, заставляя его спешить. Еще пару дней, и Мирад прибудет в город, а вместе с ним Крылатая Гвардия. И тогда смерть ждет Провидца, крушение ждет страну, все будет кончено в этот день. Только здесь, сидя на казавшихся бесконечными крутых ступенях, вырубленных в скале, Ликард вдруг понял одну очень простую вещь, которую так долго не мог понять там, на юге, среди бескрайних полей и неба, среди богатой и сытой жизни южан. То, что поняли каким-то образом без него тысячи людей, что было для них истиной уже долгие два десятилетия, то, что как он думал, он прекрасно знал, но по факту не имел об этом ни малейшего понятия. Провидец мог поднять Мелонию одним мановением пальцев. По крайней мере, поднять Дер – точно, за несколько минут. Ему нужно было лишь указать людям, куда идти, и они без раздумий пошли бы за ним. И не потому, что их головы были набиты лживыми идеалами, красивыми словами, яркими картинками, которые с такой угодливой горячностью подсовывала им под нос церковь. А потому, что Провидец ничего не хотел от них и ничего не требовал. Он был святым человеком, которого коснулось что-то гораздо большее, чем вся церковь, все храмы и все жрецы вместе взятые. Он был волей, что лилась в мир, волей могущественной и чистой, лишенной какого-либо стремления к личной выгоде или наживе, и люди чувствовали это в нем. И за него они пошли бы с голыми руками на штурм Страны Мрака, скажи он хоть одно слово. Теперь Ликард видел это. Люди, что сидели на ступенях лестницы выше и ниже его, все они были равны. Ликард видел тех, кто пришел сюда в ярких шелковых одеждах, расшитых золотой нитью, и тех, на ком дыр и грязи было больше, чем самой одежды. Он видел женщин и мужчин, стариков и детей, видел эльфов, которых никто не отталкивал прочь и не пытался прогнать, ильтонцев, молчаливо ждущих своей очереди пообок с гномами, с которыми они сейчас сражались на далеком юге. Он видел темнокожих южан, чья вера в Молодых Богов так сильно отличалась от местной, словно и не Молодые Боги то были, видел белокожих лонтронцев, что обычно горели от религиозного фанатизма, но сейчас в их лицах появлялась какая-то удивительная мягкость. Темные глаза и светлые глаза, старые и молодые, искрящиеся любопытством и задумчивые, будто сердце небес. Все они смотрели куда-то вперед, над верхушками белоснежных гор, туда, где в синей дымке терялась вечность. Все они ждали чего-то, деля друг с другом ступени этой лестницы, тишину и холод этих гор. Общее стремление. И здесь, среди них, Ликард внезапно очнулся, понимая все то, что так долго было скрыто от него. Понимая все это вновь, переживая внутри себя и всем собой, будто все это теперь было его частью. Дело ведь оказалось вовсе не во времени, которого просто не существовало на этой лестнице, ведущей ко взгляду Марны. Потому что Марна-то точно знала, что и в какое время должно случиться, именно она ткала узор, именно она уничтожала его, и уж ей-то точно было гораздо виднее, чем самому Ликарду, где ему и когда находиться. И он смирился с тем, что не в его власти обогнать время и Мирада, и что не ему предстоит спасти страну. Ему нужно было лишь делать то, что он мог делать, так хорошо, как он мог. И все эти существа, что вместе с ним ждали возможности лицезреть Провидца. Их привела сюда их вера, что-то, лежащее глубоко-глубоко внутри, что-то, что не давало им спокойно спать по ночам, что заставляло ворочаться с боку на бок, мучало, вгрызалось, требовало ответа. И тогда они шли за своим стремлением, за своей нуждой через половину мира, чтобы получить ответ, чтобы увидеть и прикоснуться. Так ли нужен был им этот ответ теперь, когда путь подходил к своему завершению? Не больше ли открывалось в пути, чем в его конце? И Ликард понял, что даже если он и задаст свои вопросы Провидцу, те вопросы, что так беспокоили его все это время по пути в Дер, даже если он получит ответы на свои вопросы, это все равно ничего не изменит. Потому что сейчас – он знал, что путь – это бесконечное движение, и что цель всегда недостижима. Она отодвигается шаг за шагом все дальше и дальше, чем сильнее тянешь к ней руки, чем скорее карабкаешься вверх. И в этом и есть величие этой цели – в ее изменчивости. Потому что иначе зачем нужна была бы дорога, ведущая на вершину, после которой нечего больше покорять? Какой смысл в дороге, что однажды кончается чем-то или ничем, если движения больше нет? Люди и эльфы, ильтонцы и гномы, все они сидели на ступенях лестницы и ждали своей очереди. Кто-то переламывал хлеб с тем, у кого его не было, кто-то делился водой во флягах, кто-то предлагал теплый угол своего плаща, чтобы согреться от ветра, незнакомцу, разделившему с ним путь. Тогда имело ли значение происхождение этого незнакомца? Имел ли значение цвет его кожи и глаз или язык, на котором он говорил? Глядя на окружающих его со всех сторон паломников, Ликард внезапно понял и то, что как ему казалось, так давно уже осознал. Не имело никакого значения, кто именно разделяет с тобой путь к цели. Не имело никакого смысла судить людей по тому, что они являли собой, до тех пор, пока перед твоими глазами не открывалось что-то сокровенное в них, та заложенная в них истина, та суть, которой на самом деле они и были в мироздании. Кто до сих пор хотел спасти Мелонию вместе с Ликардом? Эльфы. Те самые эльфы, которых он так ненавидел всю свою жизнь. А кто пытался Мелонию погубить? Ее собственные граждане, что закрывали глаза на истину, потворствовали своим низменным инстинктам, чужой кровью пытались купить свое благосостояние. И коли так, то где в этом мире могло быть добро и зло? Кто тогда становился хорошим и кто плохим? И было ли вообще что-то плохое и что-то хорошее там, где все мешалось, менялось и бесконечно текло, как тучи, несущиеся над искривленной вершиной Ятагана? Ликард моргал и смотрел, превратившись в тишину гор, не в силах оторвать глаз от того, что теперь видел перед собой. Разве могла быть демонстрация более доходчивая, более яркая? Думал он и о Сете. И его месте во всем этом узоре. Ведь должна была существовать причина, по которой те же Марны позволяли ему делать то, что он делал все эти долгие тысячелетия. Ведь не был он выше судьбы. Коли был бы, то не проиграл бы его учитель в той первой войне, не было бы поражений тьмы, о которых Ликард так много читал когда-то, не было бы обреченной борьбы света с этой тьмой, не было бы ничего, что заставляло бы людей двигаться вперед. Ликард видел, во что превратились мелонцы, позабывшие об угрозе с востока. Ликард видел, что представляли собой люди, по своей наивности или злонамеренной глупости считающие, что их жизнь – лишь способ обогащения и получения удовольствий, лишь дорога к увеличению собственного благосостояния. Эти люди радовались, что кто-то где-то будет умирать и страдать за то, что они однажды станут богаче. Тогда какую же роль играл Сет во всем этом узоре? Роль того, кто не позволял этим людям скатиться до скотов, равнодушно жующих свою жвачку и отмахивающихся хвостами от мух. Сет был тем, что заставляло их бороться, противостоять, преодолевать. Сет был тем, что наполняло их жизни смыслом. И в таком случае, не угодно ли было Марнам, чтобы его и вовсе никогда не победили? Тогда какой смысл нужно было отыскать в этой войне? Ликард внезапно ощутил себя безмерно усталым, задыхающимся и изможденным путником, натолкнувшимся на последнюю стену без конца и края, преграждающую ему путь в самом конце его невыносимо долгого пути. Могло ли быть так, что Марна не желала Сету поражения? Могло ли быть так, что что бы они ни делали, он все равно останется существовать? Ведь жизнь все равно оканчивалась смертью и иначе быть не могло. Ведь именно смерть заставляла людей стремиться убежать от самой себя и именно она делала их по-настоящему живыми. Тогда не бессмысленно ли было ее уничтожать? Он чувствовал, что есть что-то, чего он не понимает, что-то, чего он все никак не мог уловить. Это что-то молчало вместе с небом и глазами детей, отражающих его так чисто, словно и не было между ними никакой разницы. Это что-то дышало с ветрами и спало в дремотном молчании гор. Это что-то горело в его груди, не давая ему покоя, не позволяя ему найти себе места, невыносимо распирая и распирая грудную клетку каким-то странным волнением, каким-то безумным дрожанием каждой клетки, каждой струны внутри него самого. Зачем тогда нужна была эта война? Зачем нужна была эта тишина вокруг? Чего на самом деле хотели Марны? И был ли хоть какой-то смысл в том вечном колесе, что крутилось вновь и вновь, из раза в раз накалывая на свои спицы империи и времена, человеческие судьбы и надежды, страдания и радости, Сета и тех, кто ему противостоял? Словно во сне Ликард бродил по городу в те моменты, когда друзья сменяли его на посту на лестнице. Широко открытыми глазами он видел костры, на которых сжигали человеческие тела, видел маслянистые горы останков и пепла, которые люди сгребали в большие керамические урны, чтобы забрать с собой в те края, откуда они были родом, или оставить где-то среди этих круч, поближе к святости Провидца. Зачем эти люди уносили с собой смерть своих любимых? Чтобы еще на мгновение продлить память о них? Чтобы вновь подтвердить, вновь повторить круг все того же колеса, которое никогда не остановит свое вращение? И не все ли вокруг Ликарда точно так же носили на плечах свою собственную смерть, лишь в ней самой находя остроту собственного существования? И коли так, то, выходит, они и жили в смерти? Как мог город, построенный войной и для войны, стать внезапно оплотом столь глубокого духовного поиска? Как получилось, что посреди военной крепости, в стенах которой никогда не должно было быть никаких чужаков просто по факту ее существования, теперь бродили существа со всего известного мира? И если так случилось, то не было ли и на это воли Марны? Не было ли это ее знаком? Знаком того, что война и боль могут породить нечто удивительно чистое и кардинально противоположное собственной природе? И что ответ кроется там же, где лежит и вопрос, укрытый в него, словно желток в самый центр яйца. Кажется, он все-таки так глубоко ушел в себя, что начал беспокоить своих друзей. Потому, как Лайам все чаще странно посматривал на него и почти перестал глупо шутить, предлагая Ликарду поискать в городе бордель или приударить за темнокожими красотками с юга. Взгляд Мейры был более пронзительным и более задумчивым, словно она что-то искала в нем, какой-то ответ, который так хотела получить. А что он мог ответить им на их расспросы о том, почему он молчалив и задумчив? Что он прямо сейчас из одной секунды в другую переживал что-то очень и очень глубокое, что-то, чего никогда в жизни не чувствовал раньше? Что-то, что давало ему ответы на все его вопросы, высказанные и невысказанные, и даже те, что только формировались в его сознании, еще не успев обрести форму? Разве такое можно было объяснить простыми словами, сидя за одним столом и завтракая тарелкой жидкого овощного супа и куском хлеба? И все же, друзья хотели знать. Хотя бы то, что он намерен делать дальше. Кажется, Мейра уже начала терять терпение, потому что задавала ему этот вопрос каждый вечер, когда Ликард возвращался со своего сидения в очереди, сменяемый Лайамом или Касселем. - Куда вы намерены увезти Провидца? – спрашивала Мейра, настойчиво глядя на него. – Мы должны решить это до того, как он согласится уйти с нами. Скоро дворцовые ворота закроют перед прибытием короля, и уже никто не сможет покинуть город. Тогда нам останется или пробиваться силой, или подкупать стражу, чтобы улизнуть, иначе все пойдет прахом. Да и выбрать направление нужно как можно скорее. У меня есть кое-какие люди, которые согласятся помочь нам, но им потребуется время на подготовку к этому. Это не дело двух минут. Ликард молчал. Ему нечего было ответить ей, потому что он и сам ничего не знал. Куда вести Провидца? На север, в объятые огнем Провинции, чтобы попытаться договориться с южными пиратами и вместе с ними предпринять штурм на Внутреннюю Мелонию? Но кто поверит в этой самой Внутренней Мелонии самозванцу, присвоившему себе имя погибшего в Шардане Лорда Страны, который обвиняет короля в пособничестве Сету, хоть на то и нет ни одного свидетельства? Ликард сам был родом из Внутренней Мелонии и до собственной смерти в Шардане крепко верил в одно – Северные Провинции забиты бунтовщиками и голодранцами, жадными до денег и богатства внутренних областей страны и стремящимися лишь отобрать все это и пропить. Вряд ли кто-то по ту сторону Заоблачного Кряжа думал иначе. Можно было бы отвести Провидца в провинцию Рамасан, к эльфам, спрятать среди своих. Мейра, похоже, надеялась именно на такой вариант и понятно, по какой причине. Вот только смогут ли эльфы защитить Провидца, если правда о его местонахождении все-таки выплывет наружу? У них не было войск – правительство запрещало иметь бессмертным собственные формирования на территории Мелонии. А раз так, то в случае подхода королевских войск и требования выдать Провидца, эльфы вряд ли смогут хоть что-то сделать. Третьим вариантом оставался и вовсе самый кардинальный, и от него у Ликарда все внутри сжималось от нежелания. Можно было покинуть страну. Пираты не тронут Провидца, они – люди удачи, чтящие Марн превыше всех остальных божеств, никто из них не рискнет пойти против их воли. Так что вывести Провидца будет не так уж и сложно, и даже переправить его куда-нибудь на юг станет не самой трудной задачей. Только вот Ликарду претила мысль оставить свою родину. Если он приведет на землю Мелонии иноземных захватчиков, пусть и под флагом Провидца, пусть при поддержке возможно даже Аватар Создателя, за ним все равно никто не пойдет. Да и сам он не простит себе, что бросил свою страну в лапы Эвилид, даже не попытавшись вытащить ее оттуда. - Почему вы молчите, Ликард? – настойчиво выспрашивала его Мейра, и в голосе ее на этот раз прорезалось тщательно сдерживаемое раздражение. В любое другое время он бы порадовался тому, что смог наконец пробить ее непоколебимую оборону, но сейчас уже ему было не до того. Все это перестало иметь значение, все это не имело никакого смысла. – Мы должны понять, что нам делать дальше. Мы должны спланировать свои действия. Мы не можем просто сидеть здесь и ничего не делать. - Но и планировать мы тоже ничего не можем, - все-таки улыбнулся он ей в ответ, и Мейра озадачено заморгала. – Как мы можем хоть что-то решить, коли сейчас решение в руках Марны? И пока она его не приняла, не будет решено ничто. - А почему вы считаете, что она еще его не приняла? – допытывалась Мейра. – Почему вы считаете, что наше с вами нахождение здесь – вовсе не часть ее замысла? Быть может, именно сейчас от нас и требуются решительные действия, именно сейчас мы и должны что-то решить, а не сидеть, сложа руки и раздумывая о вечном. У Ликарда не было ответа на этот вопрос. Странное равнодушие завладело им, и сейчас он вообще не желал ни о чем говорить или думать. Потому только извинился перед Мейрой, оставив ее непонимающе моргать ему вслед, и покинул гостиницу. Небо над горами было прозрачным, словно синяя краска в бокале с водой, которую придворный живописец готовится нанести на холст. Легкими мазками его перечеркивали высокие неподвижные обрывки облаков, словно шали, в которые кутались замерзшие к ночи горы. Воздух был свежим и бодряще холодным, Ликард пил его огромными глотками вместе с этой ночью. Вместе с сонмами масляных фонарей, разливающих золотые лужицы света на каменные мостовые, вместе с огоньками свечей и ламп, выставленных на подоконники в каждом окошке в городе в честь наступающего Дня Солнца. Город засыпал в этот поздний час, когда до рассвета оставалось совсем немного времени – буквально несколько коротких часов стремительно удирающей, сверкая пятками-звездами, молодой ночи, и тишина накрывала улицы, наползая прохладой с гор. Засунув руки в карманы своей куртки и ссутулив плечи, он бродил по улицам, ныряя из одной лужицы золотого света в другую. Дер теперь совсем не походил на обычные мелонские города, полнящиеся по ночам звуками музыки и человеческим смехом из таверн. Здесь стояла тишина и лишь тихое монотонное пение то и дело доносилось со стороны Небесных Лестниц – там горели костры алыми огоньками в ночи, унося чьи-то души к прозрачному небу, и в последний путь их провожали гортанные напевы южан, странные, заунывные, пропеваемые на незнакомом Ликарду языке. На тяжеловесных стенах дворца наместника тоже горели факелы, и снизу Ликард видел солдат, марширующих вдоль стены на своем вечернем посту. Но толку было от этих солдат, если они сами откроют ворота одному из Эвилид, распахнут их перед тем, кто готовился передать их страну в руки Сету? Толку было от защитников, если они не защищали? Толку было от солдат Ликарда, которых сейчас отправили на север, к суровому каменистому побережью Северного Моря сдерживать пиратов, громящих один порт за другим? И правда ли они громили эти порты? Или порты сдавались им, распахивая перед ними двери так же гостеприимно, как Дер перед одним из Эвилид? И где же тогда была борьба, где же правда? Он и не заметил, как ноги вынесли его к лестнице, ведущей к жилищу Провидца. Стражники покинули свой пост, вернувшись в казармы, теперь только верующие остались на ступенях, кое-как устраиваясь на ночь на неровном холодном камне. У подножья ступеней, на верхнем ярусе Небесной Лестницы Перста Маркара горели костры, на которых в огромных чанах кипятился горячий чай для паломников. Здесь грелись те, кто совсем окоченел, а дальше темнели большие шатры для ослабевших в ожидании, решивших провести ночь в более-менее комфортном положении. Несколько мгновений Ликард еще колебался, глядя на черную громаду горы над головой, закрывающую полнеба. Сегодня он и так почти весь день провел на ступенях, отослав пришедшего менять его Касселя обратно, потому что нуждался в этой странной тишине, в этом безумном состоянии балансирования над самым краем бездны. Стоило ли сейчас менять Лайама и проводить бессонную ночь на ступенях? Быть может, это поможет мне решиться. Быть может, есть какая-то сила в этой епитимье, о которой все здесь говорят? Решившись, он медленно и осторожно начал взбираться по ступеням вверх, стараясь не беспокоить тех паломников, что оставались ночевать на лестнице. Строители потрудились на славу: широкие ступени, ровные и длинные, вели вверх по склону. От падения в пропасть на крыши города поднимающихся оберегали перила из вбитых в породу горы железных труб, которые соединяла цепь. На ступенях было достаточно места, чтобы даже лечь, свернувшись клубком, а потому подниматься приходилось осторожно, перешагивая через тела дремлющих паломников, чтобы и самому не оступиться, и других не столкнуть. Кто-то похрапывал, завернувшись в плащ, кто-то сидел, глядя прямо перед собой и напевая заунывные южные песни. Кто-то перебирал четки в руках и молился, кто-то устало жевал черствый хлеб. Некоторые приветствовали Ликарда кивками головы – ожидание приема длилось в среднем около недели, и за это время люди успевали запомнить друг друга, потому и прорваться без очереди не получилось. За то время, пока его не было, очередь немного продвинулась: Ликарду пришлось подниматься примерно на полсотни метров выше, чем то место, которое он покидал, уходя. Несколько раз он уступал дорогу тем паломникам, кто решил спуститься к кострам, один раз все-таки споткнулся о спящего старика, недовольно завозившегося во сне, но даже не проснувшегося. В конце концов, он добрался до Лайама, друг сидел на ступеньке, завернувшись с головой в плащ, и Ликард едва не прошел мимо него, узнав лишь по лицам соседей по очереди. Остановившись подле друга, он тихонько позвал его по имени, чтобы не будить дремлющего рядом паломника с далекого юга. Только это не разбудило Лайама, и Ликарду пришлось еще и за плечо его потрясти – лишь тогда друг продрал глаза. - Ты чего? – спросонья хрипло выпалил он, вскакивая на ноги. – Что случилось? - Ничего, - тихо отозвался Ликард. – Просто пришел тебя сменить. Иди, поспи нормально в номере, а я побуду здесь. - Ты и так весь день сидел, - пробормотал Лайам, но слова его прервал мощный хруст челюсти, распахнутой в зевке. Махнув рукой, он принялся вновь усаживаться на ступеньку. – Иди, поспи. Я взял с собой согревающее, так что не замерзну. От Лайама слегка попахивало спиртным, так что Ликард не стал задавать никаких вопросов, но все же настойчиво вновь затормошил друга за плечо. - Я подержурю здесь, все в порядке, правда. Ты иди, отдыхай сам. Мне хотелось бы подышать воздухом, в комнатах слишком душно. Лайам вскинул голову и подозрительно уставился на него из-под капюшона. В темноте лишь чуть-чуть бликовали его зрачки, остального лица видно не было. - Тебя Лиана допекла, что ли? – хитро осведомился он, и Ликард, чтобы не вдаваться в подробности, просто кивнул. Хорошо хоть Лайам не забывал использовать их вымышленные имена в присутствии посторонних. - Именно так. Иди, может, тебе удастся хоть немного ее вразумить. - Это вряд ли! – хмыкнул Лайам, но голос у него был довольный. – Эта женщина упрямее гор. Наверное, именно это мне в ней и нравится больше всего. Он еще попытался всунуть в руки Ликарда свою бутылку, упрятанную под полой плаща, но тот наотрез отказался. Слишком уж свежей и стылой была эта ночь, ее совсем не хотелось разбавлять дурной тяжестью хмеля. Усевшись на ступени и привалившись спиной к скале, Ликард уставился в ночную темноту за границей тяжелой цепи. Прямо за ней скала обрывалась в само небо, и Ликард внезапно ощутил себя птенцом с только-только окрепшими крыльями, который готовился к тому, чтобы впервые в жизни распахнуть их и поймать в мягкие перья ветер. Молю тебя, Марна Дева, помоги мне. Помоги мне принять решение и сделать то, что я должен сделать. Просить так было странно. Ликард, конечно, считал себя верующим человеком, но собственные отношения с Богами мог бы описать терминами делового характера. Он приносил подношения и гнул шею, но в ответ ждал некоторых уступок – все просто, почти как в случае заключения взаимовыгодных соглашений. Теперь же слова шли из самого сердца, откуда-то из глубины его существа, наполнившегося пустотой и тишиной. Слишком уж странным было это место, слишком наполненным чем-то, чему Ликард и слова не смог бы подобрать. Он и сам не заметил, как задремал. Мимо то и дело поднимались и спускались какие-то люди, иногда слегка задевая его ноги. Тогда Ликард просыпался и подтягивал их к себе, чтобы не загораживать проход. От камня под стеной шел холод, но он, видимо, слишком устал, чтобы отвлекаться на это. Глаза все равно слипались, и он то и дело ловил себя на том, как падает на грудь отяжелевшая голова, а затем вновь вскидывал ее, пытаясь смотреть вперед. Там, немного справа от него уже светлело по самому краю небо, словно разбавленная краской синь, в которой вот-вот уже должно было народиться солнце. На фоне этой более светлой полосы верхушки гор казались совсем черными. - Ликард? Он вздрогнул, осознав, что вновь придремал, и вскинул голову, глядя на стоящую перед ним невысокую фигуру, целиком замотанную в плащ. Что-то в ней показалось ему странным, но он спросонья никак не мог понять, что именно. - Что? – пробормотал он, глядя на человека и пытаясь собрать воедино расползающиеся от сонливости мысли. - Я вас знаю? - Можно сказать и так, - тихо и спокойно проговорил человек, глядя на него сверху вниз. Лицо его скрывал глубокий капюшон, фигура на фоне неба казалась черной, будто ночь. – Пойдемте, Ликард. Нам пора. Только тут он понял, что прямо сейчас происходило не так. Незнакомец знал его имя. Ощутив внезапно сотрясший все тело приступ ослепительной паники, Ликард вскочил на ноги, подорвался, едва не сбив с ног незнакомца, и только тогда в слабом свете разгорающегося утра разглядел черты его лица. Во тьме было видно лишь прямой нос и длинный упрямый подбородок, странную тонкость очертаний, будто и не человеческую вовсе. А еще – вертикальное утолщение на лбу, перечеркнутое ровной горизонтальной чертой. Ликард обомлел, забыв, как дышать и говорить. А Провидец только тихо улыбнулся ему и накинул капюшон поглубже, пряча лицо. - Пойдемте, Ликард. Время пришло.