Рефлексия

      В первый раз она сказала, что боится меня, когда мы были с ней в очередных разъездах с выступлениями. Мы жили в Москве уже два дня и всё это время лил дождь, словно мы вовсе никуда и не уезжали из Ленинграда.       Она читала, лежа на кровати, а я просто смотрел в окно на мимо проходящих людей, думая о своем, как вдруг мой взгляд остановился на мальчике с красным галстуком. Он промок до костей и под проливным дождем держал перед собой раскрытый школьный портфель. Крышку он отвернул и нес его перед собой с таким выражением, какое я видел только на картинках, где изображены волхвы, несущие в дар младенцу Христу золото, ладан и смирну. Я разглядел мокрые, почти расползшиеся обложки учебников. В выражении его лица была какая-то знакомая мне отрешенность, такое благоговейное упоение. Я улыбался, поражённый безрассудством этого поступка, а моя супруга, заметившая это, закрыла книгу и спросила меня с кровати:       - О чем ты думаешь?       Мне стало страшно за этого мальчишку. За эти, блаженные четверть часа он минут пять будет горько расплачиваться: вопли мамаши, огорченный отец, в доме нет денег на новые книжки и тетради. И тут я рассказал ей всё, о чем думаю, - как этот мальчик вернется домой и начнет врать, потому что всё равно никто не поверит, что он сделал. Расскажет, как он поскользнулся, как его портфель упал в лужу или как он только на минуту поставил его на землю и вдруг из-под ниоткуда появившейся машины хлынул целый поток воды прямо на книжки.       - Не понимаю, зачем ты рассказываешь мне всю эту чепуху?       - Потому что именно об этом я думал, когда ты спросила.       Она не поверила про мальчика, и я рассердился. Никогда мы друг другу не лгали, никогда один из нас не подозревал другого во лжи. Мои мысли и суждения всегда были для меня чем-то особенным, личным, к чему не было доступа чужакам, которые могли повесить на меня ярлык "чудака". Но они были открыты для неё, с уверенностью, что она никогда меня не осудит, даже за самые смелые мои мнения.       Я так рассвирепел, что заставил её встать, обуться и побежать со мной на улицу. Второпях я забыл зонтик, мы промокли, но мальчика, конечно же, и след простыл.       - Ты мне не веришь? – спросил я, когда наконец-то взглянул на любимую, чье лицо было как у очень терпеливой нянечки.       - Нет, - сказала она, - я тебе верю.       Сказала она это только из жалости, а вовсе не потому что действительно поверила, а я злился, потому что и сам себе уже не верил.       Вечно я становлюсь жертвой собственной фантазии: иногда я так ясно представляю себе что-то, что позже меня сложно убедить в том – что этого вовсе никогда не было. Но иногда со мной бывает и наоборот: то, что я переживаю на самом деле, мне кажется неправдоподобным или нереальным. И то, что другие называют фактографией, мне кажется сплошной фикцией.       Сейчас я особенно боюсь осознать, что всё что происходит со мной – всего лишь сон наяву. Но быть может это будет жестоким уроком для клоуна, согрешившего самым тяжким из всех клоунских грехов – желанием вызвать к себе жалость.       На свете совсем не много людей, в присутствии которых можно плакать.       И вот, один из этих немногочисленных людей лежит сейчас на моей холодной постели, упираясь локтями в неудобный матрац. У него глаза тёмные, почти почерневшие от желания и лишь шальной тусклый огонёк лампы, стоящий на столе, отражается в них.       Мне становится страшно. Кажется, щелкни пальцами и он исчезнет, словно той нежности и поцелуев на кухне никогда не было, словно это очередной мираж.       Никогда бы не подумал, что то, что называют «плотское вожделение», я смогу испытывать по отношению к мужчине. С подобным я встречался лишь однажды и то лишь на страницах книги. И, должен признаться, если бы я знал, что меня когда-нибудь коснется эта тема, я бы дочитал труды Михаила Алексеевича* до конца.       Юноша замечает мою растерянность и, несмотря на своё смущение, тянет меня на себя за воротник сорочки. Я нависаю над ним и делаю, то, в чем я уверен наверняка – прикасаюсь к его губам своими, углубляя поцелуй. Чувствую жар, исходящий от него, как его дыхание становится всё более неровным, смешиваясь с моим. Он прижимает меня сильнее к своему телу, и я случайно касаюсь его возбужденной плоти своей ногой, от чего тот выгибается и сладко стонет. Услышав это, я, уже далеко не в первый раз за сегодняшний вечер, усомнился в собственной моногамии**. И как бы мне не были приятны эти звуки, я прошу быть его тише, боясь разбудить кого-нибудь из жильцов соседних комнат. На что он лишь тихо смеётся и прижимается ещё плотнее ко мне.       Молчание - хорошее оружие.       Юноша ловко снимает с меня жилет, следом в сторону летят рубашка и нижняя майка, словно ненужные тряпки. Повторяя действия за ним, стараюсь не показать своего волнения, но дрожащие руки хватаются за каждую пуговку на его сорочке, желая скорее протолкнуть их обратно в маленькие петли, и ничего из этого не получается. Он замечает заминку и аккуратно касается моей руки своей и этот жест кажется мне намного более интимным, нежели всё то, что мы осуществляли ранее. Сам расстегивает несколько мешающих пуговиц на своём жилете и манжетах сорочки, чья длинная дорожка из петель легко поддаётся, и он стаскивает с себя остальные ненужные предметы одежды. Не прерывая зрительного контакта, бросает ненужную одежду в сторону, где уже лежат, снятые ранее, пиджак и галстук.       И тут, моё недомогание снова меня одолевает: голова безбожно болит, словно тысяча молотков бьют меня по вискам. Комната кружится, как заводная карусель, и я всем своим весом наваливаюсь на мальчишку, уткнувшись в его шею. Из груди молодого человека вырывается очередной стон, который он пытается заглушить свободной рукой, кусая свои длинные пальцы. Голова кружится ещё сильнее от его запаха, и то, как он извивается под тяжестью моего тела, создавая мучительное трение, сводит с ума.       Лучшая защита – нападение.       Юноша переворачивает меня на спину, воспользовавшись моей слабостью, меняется со мной местами. Теперь всё в его руках. Тянет моё податливое тело на себя, возобновляя поцелуй, и начинает расстёгивать мои брюки, избавившись от ремня. Я кончиками пальцев чувствую дрожь, расходящуюся по его телу мелкой россыпью мурашек, когда касаюсь его спины, плеч и шеи. Он обхватывает левой рукой мой возбуждённый орган, а правой свой, начинает совершать медленные поступательные движения.       Вся комната погружена в пошлые тихие вздохи, воздух становится таким тяжелым, словно его можно коснуться рукой. Я обжигаю чужую ключицу своим сбившимся дыханием и не могу сдержать стон. Перед глазами всё темнеет, свет издевательски мерцает, и я словно теряю связь с реальность. Мы кончаем с ним практически одновременно, стараясь заглушить протяжные стоны и сбившееся дыхание. Мы без сил падаем на кровать. Я чувствую на себе тяжесть чужого горячего тела и от этого становится так приятно и мне вовсе не хочется думать о том, насколько мы сейчас грязные. Молодой человек переплетает наши руки, я успокаиваюсь и тут же перешагиваю черту реальности и сна.       Тишина.       Впервые за долгое время, я смог заснуть.

***

      Небо серое и угрюмое. Словно сама природа не в состоянии сдержать своего разочарования и боли, но всё ещё сдерживает слёзы, ведь дождя давно не было.       Я бегу по такому знакомому, ставшему мне уже родным, окопу. Надо мной то и дело взрываются снаряды и целый дождь из горячего песка и камней стучит об мою каску. Где-то над головой в клубах пыли свистят пули и оглушительные крики, полные боли и отчаяния, эхом проносятся в моей голове. Под ногами кто-то болезненно стонет, орошая холодную землю своей горячей кровью, а кто-то уже погиб, не дождавшись помощи.       Бедненькую санитарку Марью Сергеевну не хватает на всех раненых, но она всё-равно старается на передовой, отбросив все плохие мысли. Она должна гордится собой: смело переползает от одного больного к другому, оказывая им помощь насколько возможно в подобных условиях, и её словно не пугают вражеские самолеты над головой. Но позже, обвинив себя в беспомощности и ругая за медлительность, не придет к общей могиле, проститься с мальчишками, что отдали свои жизни на правое дело, которых она не смогла спасти.       Перед каждым боем она обязательно пела свою самую любимую песню о Родине, пытаясь воодушевить нас. Солдаты были счастливы видеть её, такую красивую, улыбающуюся и искреннюю. Но каждый из нас думал о своем: о любимых, с которыми было так больно расставаться; о несбывшихся мечтах и планах. А кто-то в это время тихо молился Богу, желая вернутся домой живым и невредимыми.       Мои родители вечно повторяли: «Религия - тормоз пятилетки», и считали важным оградить меня от религиозного учения. Хотя во многих других семьях люди, не смотря на государственное мировоззрение отрицающее религию, приучали детей к уважению небесных светил.       «Сделали картинку, назвали «Бог» и ждут что бы этот «Бог» помог.»***       А я, видя эту картину, буду завидовать, ведь я - безбожник и ни во что святое не верю. И может, мне хотелось бы думать, что, если я умру – это не конец, что есть жизнь после смерти. Но мой здравый смысл постоянно твердит мне, словно издеваясь, что ничего там нет, ты просто сгниешь в земле в общей могиле с другими мертвыми солдатами.       Из размышлений меня вырывает старшина, который требует срочно искать патроны. Надо мной проезжает пугающе величественный танк и то чувство, которое ты испытываешь в этот момент, не описать словами. Пугающая ничтожность и страх быть погребенным под этой, несущей разрушение, машиной.       И тут, я поворачиваю голову и вижу её, мою любимую, держащую на своих прекрасных коленках букет роз. Я дома, в своем домашнем халате, в такой знакомой, ставшей родной коммунальной квартире. И я не знаю, что кажется мне сейчас более пугающим: реки крови на передовой или эти багровые розы.       Она показывает мне их, с восхищением окунает лицо в букет и тут вышло ужасно глупое недоразумение: я подумал, что розы прислали мне. Случалось, что поклонницы посылали мне цветы после выступлений в театре.       - Чудесные розы, оставь их себе! - сказал я.       Она посмотрела на меня с некой обидой и сказала:       - А их мне и прислали!       Я покраснел. Мне стало неловко, я вспомнил, что никогда не посылал цветов своей возлюбленной. Конечно, я отдавал ей все цветы, которые мне преподносили на выступлениях, но я никогда не покупал цветов специально для неё, да и за букеты, которые мне преподносили, тоже обычно приходилось платить самому.       Дарить такие большие дорогие букеты замужней женщине мне казалось назойливо и глупо. Больше того, это безвкусно. Я был в бешенстве и со всей яростью сжал свои кулаки, болезненно впиваясь ногтями в ладонь, и тут она сказала:       -Когда-нибудь, твой огонь погаснет, - такая знакомая и болезненная фраза. Она говорит её каждую ночь, от чего моё сердце каждый раз разбивается на тысячу осколков.       Каждая трещина несёт за собой разрушение.       Бог так не справедлив. Ведь тех, кого ждали, кто взывал к высшим силам, прося о спасении, не спасли молитвы и домой им было не суждено вернутся. А я вернулся с парой несерьёзных ран, которые можно вылечить, приложив к ним подорожник, что растет у дороги. А теперь два моих самых ужасных кошмара, война и момент, когда она ушла к другому, сплетаются воедино и медленно убивают меня в моих же снах.       Однако, сегодня я чувствовал себя значительно лучше. Остались только мигрень и меланхолия, но мне они привычны, как и мысль о смерти. А у художника, как известно, смерть всегда при нем, как сотейник у хорошего повара.