Рефлексия

      Раннее солнце разгоралось всё ярче, встречая бегущих по улицам сонных рабочих приятным теплом. Город погружался в новую рутину с надеждой, что этот день будет лучше, чем предыдущий.       Утро стыло в ожидании, хотело принять меня, но я не хотел смотреть и слушать жизнь, кипящую на улицах. У меня было две минуты мира и покоя, пока не нахлынуло вчерашнее, - ничто на свете не может испортить удовольствие от утренней сигареты. Я выпустил плотную струйку дыма в неподвижный тяжёлый воздух комнаты и старался не думать ни о чём, кроме забавных меняющихся белых завитков, заполняющих комнату.       Потом осторожно дотронулся до вчерашнего – и немедленно одернул руку. Хотелось бы не думать об этом, но как избавиться от мыслей, когда доказательство твоей нечистой совести спит прямо сейчас на второй половине кровати?       Оказалось, так легко сломать чью-то жизнь.       Странно: то, что я испытывал вчера, было похоже на физическую боль. Говорят, если нет больше сил сносить её, тело само встаёт на свою защиту – и тогда вышибает пробки и ты уже ничего не чувствуешь. Но я чувствовал всю палитру красок. Всё было как во сне, но при этом картинки, появляющиеся в голове, были яркие и чёткие.       Я ещё раз посмотрел на смутно-знакомое лицо юноши. Он забавно морщился во сне: весь его лоб был покрыт смешными складочками, и я неосознанно ткнул своим пальцем между его надбровными дугами, легонько оттянув кожу наверх. Он перестал хмуриться, и мне стало легче.       Я знал, что он далеко не мальчик, но сейчас он выглядел беззащитным и хрупким, как ребенок. Мне удалось постепенно вспомнить, как выглядит его лицо, когда он улыбается, хмурит брови, когда думает о чём-то. Я вновь отметил, какие у него красивые руки. Вчера, в рюмочной, он неосознанно привлекал внимание к своим худым пальцам, негромко стуча ими об деревянный стол или теребя ими тканевую салфетку. Я пытался удержаться за каждое, даже не столь важное, воспоминание лишь бы не думать о более поздних событиях. Пусть груз ненависти к себе схлынет немного, а уже потом можно думать, что делать дальше.       Я был четырнадцатилетним мальчишкой, когда в советской прессе была развёрнута общественно-политическая кампания против гомосексуальности. Все газеты пестрили исчерпывающими заголовками. Так, Максим Горький, уважаемый человек, на первых полосах газет называет «гомосексуализм» - «социально преступным и наказуемым». В народе на этой почве сложилась саркастическая поговорка: «Уничтожьте гомосексуализм — фашизм исчезнет!»       Пидерасты!       Владимир Ильич может быть и планировал снять все запреты на всякую любовь, но у Иосифа Виссарионовича совсем иные планы.       Ведь дальше было только хуже.       Этих несчастных людей обвинили в вербовке и развращении «здоровой» молодежи, красноармейцев и отдельных вузовцев. Издали закон и дела гомосексуалистов стали рассматриваться тайно и «во внесудебном порядке», ставя их в один ряд с политическими преступниками. Женщины по этому законодательству почему-то не преследуются.       Мужеложство - (педерастия) противоестественные половые отношения между мужчинами; наказываются ссылкой на поселение и каторгой. *       И конечно же, понимание того, что и из моей жизни могут выпасть драгоценные пять лет, пришло лишь на утро. Единственное, что мне остаётся, это постараться в данных обстоятельствах вести себя наилучшим образом, со всей серьезностью, присущей взрослому мужчине.       Беги, парень.       Просыпайся и беги отсюда!       - Сбросьте пепел, а то прожжёте ковер, - неожиданный совет испугал меня и выдернул из дебрей размышлений. Голос молодого человека показался мне каким-то новым, незнакомым. Не уверен, когда именно он проснулся и как уже долго смотрел на меня. Также не знаю, что напугало бы меня больше: то, что он проснулся или мог вообще не открыть своих глаз.       Я боялся посмотреть на него. Руки предательски дрожали, а биение сердца было таким болезненным и громким, что, казалось, звук отражаясь от стен, становится ещё чётче. Мои мысли сейчас были больше похожи на запутавшийся клубок ниток, который я безуспешно пытался размотать, путая его ещё сильнее.       Юноша лежал, облокотившись на свои руки, тонкое одеяло едва прикрывало его худое тело, а по выражению его лица нельзя было точно сказать, о чём он думает. Он выжидающе смотрел на меня своими большими глазами, а я не мог этого вынести. Я отвел взгляд, переместил свободную руку на свою шею, надавив так сильно, что почувствовал чуть ли ни каждый позвонок шейного отдела. Мне было неловко, я затушил сигарету и неведомой силой чувствовал всю тяжесть чужого взгляда, следившего за каждым моим движением.       Молчание способно убивать.       Выйти из комнаты мы не могли по ряду причин: во-первых, сейчас утро и обитатели соседних комнат проводят утренние сборы; а во-вторых, мне меньше всего сейчас хочется получить порцию нравоучений от хозяйки, которая явно будет отчитывать, как минимум, за вчерашний бардак на кухне. Мы оба были заперты: как в комнате, так и в собственных мыслях.       - Это я принес на ваше выступление морковь. - признался юноша, нарушив молчание, да ещё и таким голосом, словно терять ему всё равно было уже нечего. Грустно улыбаясь, он поведал мне историю знакомства с моим творчеством, - Мне казалось забавным, что вы – клоун - высмеиваете себя и окружающий мир, но при этом в ваших глазах читается грусть.       Клоун должен быть меланхоликом, иначе ему не стать хорошим клоуном.       Проблема была в том, что он никогда раньше не видел комических актёров. И тут то паренек признался, что он - беглец. Сбежал из своей деревни, из колхоза, пару лет назад с другими несовершеннолетними мальчишками, запрыгнув в почтовый вагон. Скрывать уже не было смысла, ведь теперь мы с ним в одной лодке. Выйдут на него – найдут и меня.       Как будет, так будет, впереди всё равно канава. А ниже уровня канавы только канал. К счастью, плавать я умею.       Он сидел на моих выступлениях, смотря на девушек с букетами, думал о том, как глупо дарить мужчине цветы, когда можно подарить что-то полезное. Так его выбор остановился на морковке с зеленными хвостиками, насыщенной, как он отметил, витамином В, что помогает бороться с мигренью, бессонницей и чувством усталости. Я тут же пошутил что, если бы на следующее выступление он принес пару поленьев для растопки – был бы вылитый Маяковский. ** Но он, к сожалению, не понял, о чём я, а я ненавижу разъяснять свои шутки и метафоры. Либо меня понимают, либо нет. К счастью, я не талмудист. ***       Атмосфера стала более душевной и тёплой, даже дышать стало легче, несмотря на то, что юноша тоже изволил курить в комнате. Оказалось, на трезвую голову с молодым человеком говорить так же интересно, как было вчера. Мы продолжили говорили с ним о жизни и об искусстве. Хотя, должен признаться, особенно тягостно мне даются разговоры о фильмах про художников.       Эти фильмы снимают те люди, которые дали бы Валентину Серову за картину не пачку табаку, а полпачки, а потом и об этом пожалели бы, потому что смекнули, что он отдал бы её просто за понюшку табаку, а то и вовсе подарил. В фильмах про художников все страдания творческой души, вся нужда и борьба с дьяволом обычно опускаются. А как же «неукротимые порывы творческой души»?       Солнце было уже высоко, но на улицах было тихо. Стрелки на часах показывали двенадцатый час. Я был так увлечен разговором, что и вовсе не заметил, как пролетело время.       Мой собеседник поведал много деревенских забавных историй, подробно объясняя детали, в которых я плохо разбирался или вовсе не понимал. Я даже подумывал не взять ли мне самые забавные для моих сценических зарисовок и показать их в новой программе.       События вчерашней ночи мы старательно пытались оставить без внимания, так же как не освещали и мои семейные отношения. Тема отцов и детей для нас обоих была, как я понял, болезненной, а спросить у юноши, после всего что было между нами, об отношениях с девушкой – просто язык не поворачивался.       Мы услышали, как последний раз закрылась входная дверь, и остались совершенно одни.

***

      Я совсем теряюсь, если мне надо одному что-то готовить для себя на кухне. От одиночества руки становятся неловкими, а когда надо открывать консервы или выпускать яйца на сковороду, на меня накатывает глубокая меланхолия. Я вовсе не закоренелый холостяк. Когда моя жена болела или работала – мне ничего не стоило заниматься хозяйством, а когда у неё был первый выкидыш, я даже выстирал белье, пока наша хозяйка ещё не успела вернуться из магазина.       Я абсолютно ничего не понимаю в этих женских делах и, когда я увидел кровавую простынь, не на шутку перепугался. Она уехала в больницу пока я спал, а когда вернулась очень долго плакала, а я лишь только и мог, что гладить её по голове. Она так и не рассказала мне, что произошло и что с ней делали врачи в тот день.       Мне удалось открыть банку фасоли, не поранив рук, и я решил заварить чай. Яичница приятно скворчала на сковородке и так же вкусно пахла, обостряя аппетит. Я решил достать старый сервиз, который доставался лишь к приходу гостей. И впервые в жизни я почувствовал, какой ужас таят в себе вещи, оставшиеся после человека, который ушёл навсегда.       Дорогой сервиз издаёт дешёвый звук, когда разбивается.       Подо мной целое море битого перламутрового стекла, оно так красиво переливается и от этого становится легче. Словно со звоном разбивающихся чашек разбилась и моя печаль. Теперь в квартире от неё ничего не осталось, хотя казалось, если от неё совершенно ничего не останется, это так же страшно, как если бы я нашел какую-нибудь её баночку или тюбик, оставленные в прикроватной тумбе.       Сентиментальность – коварная, предательская штука.       На шум прибегает мой товарищ, уже одетый в серо-коричневый костюм, и тут же начинает подбирать стекло, что было пару минут назад произведением советского искусства. Я помогаю ему, складывая осколки в ладонь, и краем глаза замечаю, как тот смущенно смотрит на меня. У него красные не только щеки, но и уши, и шея. Кажется, он хочет что-то сказать, но не говорит.       Завтракать проходится в неловкой тишине, ведь даже радио, как назло, не хочет работать.

***

      Провожая гостя, я открыл перед ним дверцу лифта, а он вдруг обнял меня за плечи, сильно прижав к себе. Мы стояли так несколько неловких минут, которые казались мне вечностью. На меня нахлынула волна светлой грусти. Я шмыгнул носом, хихикнул и спросил:       - Я могу рассчитывать, что мы ещё встретимся?       - Только перестаньте пьянствовать, - улыбаясь ответил он, - это ребячество.       Молодой человек был прав. Ребячество... Он нашёл нужное слово.       Он нехотя отпустил меня, вошел в лифт, и прежде чем стал опускаться, я увидел, как он нажал кнопку и хитровато усмехнулся. Он смотрел на билет на моё ближайшее выступление, который я незаметно подкинул в карман его пальто. Его зеленые яркие глаза радостно посмотрели на меня, и словно позабыв обо всех проблемах, я улыбнулся в ответ. Его смех заставил меня окончательно поколебаться в собственной моногамии. Я стоял, смотрел, как вспыхивают цифры: четыре, три, два, один, потом красный огонёк потух.       «Привычные к степям — глаза,       Привычные к слезам — глаза,       Зеленые — соленые —       Крестьянские глаза! »****