Рефлексия

      Ленинград, зима 1949 года.       Зима не заставила долго себя ждать. Улицы города словно заботливо укутаны в белое снежное одеяло. Снег повсюду: на скамейках, на крышах домов, на деревьях. На улицах стало уютно и одновременно так одиноко, будто кто-то расставил все на свои места.       Я с замиранием сердца наблюдаю за жизнью города, стоя на пересечении Невского и Лиговского проспектов, где обосновалась знакомая всем местным площадь Восстания. Люди куда-то спешат, оставляя на снегу цепочки своих следов, которые забавно переплетаются между собой. Морозное дыхание зимы покалывает мои пальцы через дырявые перчатки, приглашая зайти в тёплое помещение вокзала, но я всё ещё стараюсь оттянуть эти пару шагов, отделяющих меня и железную дорогу. А снег всё ещё медленно падает, погружая мои мысли в темп своего своеобразного танца.       Я бы хотел увековечить эту красоту в стихах, но, к огромному сожалению, все мои лирические попытки терпят крах. Мне никогда не удавалось изобразить человеческие чувства, не впадая в ужасную сентиментальность. А когда я пытаюсь изобразить жизнь человека, вновь впадаю в карикатуру. Однако, когда-то я хотел научится играть на гитаре. Думаю, я мог бы отправиться в путешествие на велосипеде по городам и селам, где я мог бы, как в былые времена, показывать детям фокусы, петь песни и видеть их искреннее изумление и улыбки.       Городских зрителей сложнее удивить.       Хотя моя бывшая жена была права, называя мои попытки петь песни под гитару попытками уйти от себя. Лучше всего мне удается изображение будничных несуразиц: я наблюдаю, слагаю эти наблюдения, возвожу их в степень, а потом извлекаю корень, но уже не с тем показателем, с каким возводил в степень.       Часовая стрелка циферблата, что возвышается на башне Московского вокзала, медленно направляется к цифре восемь, указывая на раннее утро. По утрам на каждый большой вокзал прибывают тысячи людей, работающих в городе, и уезжают тысячи, работающих за городом. Почему бы этим людям просто не поменяться местами? Стоит только переменить работу или местожительство – и стало бы так тихо, что вечно кипящая жизнью площадь Восстания покрылась бы слоем пыли.       Вот и несуразная ситуация, которая вполне могла бы стать моей следующей комедийной зарисовкой: у меня в ней работали бы только руки и ноги, когда густо набеленное лицо осталось бы без движений. И быть может, мне удалось бы создать впечатление невероятно многолюдного и запутанного движения только благодаря работе рук и ног. Моим желанием всегда было избавиться от реквизита в выступлениях, но какой же теперь будет моя цель, если я больше не работаю в театре?       В то утро знакомая мне кухонька впервые показалась мне будничной. Может быть, я впервые почувствовал, что значат будни: делать то, что нужно, даже если неохота. Я пребывал всю неделю в приятном предвкушении нашей встречи, где всё будет на своих местах: я - на сцене, он - в зале, и быть может даже с, желанным мной, оранжевым букетом. Я был опьянен этой мыслью, хотя, как и обещал, не прикасался к спиртному. Ни о чем больше я и думать не мог, настолько сильна была моя эмоциональная составляющая, восстановленная моим благодетелем.       На столе лежал свежий выпуск местной газеты, и я не смог удержаться от соблазна пошуршать печатными страницами с мелким шрифтом. Чтение газеты приятно опустошает, словно куришь первую за сегодня сигарету и смакуешь горечь на языке.       Я шустро пролистал газету, посмотрел заголовки и вдруг напал на заметку, что заставила мой взгляд бегать по странице в надежде, что всё это мне кажется: очередное упоминание статьи 154-а УК РСФСР * было, как гром среди ясного неба. Устрашающий крупный заголовок гласил об отчете очередной облавы на лиц, подозреваемых в мужеложестве, в результате которой арестовано около пятидесяти человек, подозревавшихся в гомосексуальных связях. Я безуспешно пытался прийти в себя и заставить несчастные буквы прекратить издевательски плясать перед моими глазами, но я так и не нашёл в себе силы на дальнейшее чтение. Боялся найти в списках его имя.       Даже от дьявола можно скрыться, но от соседей не скроешься.       Ажиотаж на общей территории, созданный соседским мужем, застиг меня в врасплох: я никак не мог найти в себе силы встать с табурета и отправиться к себе, а также был не в состоянии отвечать на его колкости. Судя по отвратительному запаху, исходящему от соседа, он уже успел приложиться с утра пораньше к бутылке, но заметив у меня в руках прочитанный им ранее выпуск еженедельника, он не смог удержаться от язвительной остроты в адрес статьи. Моя личность также осталась не без внимания.       Есть границы, за которыми слабоумие уже должно быть запрещено.       Дело в том, что выбирать темы для разговоров он был не мастак, тем более под градусом, и, услышав очередную сплетню о «Голубом списке» **, в который, как судачили на улицах, входили деятели искусства, решил определить меня к ним. Но заметив целую палитру чувств на моём лице: искреннее недоумение, растерянность и, чего таить, обиду и злость, он поспешил извиниться. Поставил на стол какую-то бутылку самогона сомнительного происхождения и даже встал на колени, чтобы я дал ему, как он выразился, «светское отпущение грехов» и выпил с ним, закрепив тем самым наше перемирие. Я хотел было дать ему пинка под зад, но вместо этого взял со стола нож для масла и торжественно посвятил его в рыцари демократии. После встал, не без труда переборол желание выпить из соседского стакана и вышел с кухни, не в силах выносить этот цирк.       Вечернее выступление получилось скомканное и нервное: реквизит падал из рук, я не мог скрыть свою растерянность, которая, конечно же, не смогла улизнуть от взгляда внимательного зрителя. Многие сиденья в зале пустовали, в том числе и выкупленное мной место, билет на которое я подарил своему товарищу.       Не в силах контролировать собственные эмоции, я принес свои глубочайшие извинения и ушёл со сцены.

***

      Снег не спешит таять на моей одежде, аккуратно ложась крупными хлопьями на мои волосы и плечи. Идёт снегопад, а вместе с ним идёт и рабочий класс. Я стою посреди людского потока и вглядываюсь в лица каждого прохожего, в своей голове рисуя причудливые образы, пытаюсь найти в них интересующие меня ответы: счастливы ли они, ждут ли их вечером домой и куда, собственно, они сейчас бегут?       Поток людей, как течение реки, где я камень, мешающий движению.       Холод пробирает до костей: моё осеннее пальто не в состоянии скрыть тело от морозного дыхания зимы, а ног я уже и вовсе не чувствую из-за прохудившейся обуви. Я нахожусь в том состоянии, в каком, если Бог даст, и окончу свои дни, – подвыпивший и как будто в канаве. Я бы отдал последнюю рубаху за ещё один глоток водки, и только сложные перипетии такого обмена удерживают меня от этого шага.       Когда я пьян, то все движения, которые оправдываются лишь точностью выполнения, я делаю неточно и совершаю самую ужасную ошибку, которую только может сделать клоун: смеюсь над собственными трюками. Пока я трезв, страх перед выступлением растет до той минуты, как я выхожу на сцену, и то, что некоторые мои критики называли «задумчиво-иронической веселостью», за которой слышится «тревожное биение сердца», на самом деле было просто холодным отчаянием, с каким я делал из себя марионетку. Но пока я испытываю этот животрепещущий страх, что сковывает меня своими марионеточными нитями перед выходом на сцену – можно быть уверенным, что я там, где должен быть.       Но в последующие два месяца я по большей части был пьян и выходил на сцену с ложной самоуверенностью. Последствия сказались раньше, чем у лентяя школьника, который ещё может тешить себя какими-то положительными иллюзиями до получения годовых отметок. Сначала и без того маленький зрительный зал стал ещё скуднее, мои постоянные зрители перестали приходить, а уже через три недели мне стало нечем платить за комнату.       А неделю назад я поскользнулся во время одного из выступлений и не мог встать. Помню, как хотел было громко раскатисто рассмеяться над неудачей, но расшибся так сильно, что и звука издать был не в состоянии. Зрители даже не засвистели, только сочувственно перешептывались, и когда наконец опустился занавес, я прохромал со сцены, собрал вещички и, не сняв грима, поехал домой.       На утро, читая новый выпуск газеты, я наткнулся на целый некролог о гибели моего таланта, траур критиков по моей неудавшейся карьере, и на целую статью о пагубных свойствах алкоголя. Было вопросом времени, когда мне позвонит руководство театра с предложением взять перерыв, но в итоге они даже не сообщили о моей отставке. Я не обиделся, просто показалось, что это то немногое, что они могли бы сделать для меня за все годы работы в театре, а не просто безжалостно содрать мои плакаты с афиши.       Моя жизнь всё больше напоминает неудачную партию в шахматы. Начиная играть, ты несмело делаешь первые шаги пешкой и наращиваешь темп игры и тебе начинает казаться, что тебе по плечу выиграть. Здесь не имеет значение каким комплектом фигур ты играешь - белым или чёрным - лишь твоё мастерство и умение предсказать ход соперника могут привести тебя к победе.       И какого же твоё разочарование, когда король противника стоит под шахом и ты уже чувствуешь заветную фразу «шах и мат» на языке, когда игральное поле переворачивается с ног на голову и все фигуры теряют своё место. Успешные ходы забываются, и приходится начинать всё сначала. Расставляя фигуры во второй раз, ты будешь помнить, как победа была у тебя перед самым носом, а ты её проворонил, как лишился возможности всё изменить. И теперь каждый ход даётся с ещё большим трудом и грустью, нежели первые попытки играть по правилам.       После появления мальчишки стоило мне подумать, что чёрная полоса закончилась, как она стала ещё чернее, а одиночество ещё невыносимее. Словно кто-то дал тебе то, в чём ты давно нуждался, а потом забрал это.       Кто-нибудь может подумать, что мои марионеточные нити оборвались, – напротив, я крепко держал их в руках и со стороны видел, как я лежу там, на сцене этого зальца, пьяный, с расшибленным коленом, слышу сочувственный гул в зале и кажусь себе подлецом. Я вовсе не заслужил сострадания, и мне приятнее было бы услыхать свистки; и хромал я нарочно сильнее, чем следовало бы, хотя и расшибся всерьез.       Я сам сплёл эту паутину, с тем же отчаяньем, что делал из себя марионетку. Единственное, что мне остается, это продолжать печально гасить огни собственной жизни и молиться, чтобы я не дожил до пятидесяти. ****       Я не решался думать о самоубийстве по одной причине, хотя, может быть, это покажется слишком самоуверенным: я хотел сохранить себя хотя бы для одного человека, в жизни которого смогу играть главную роль. Хотел бы я сказать «сохранить себя для неё» - но это более не имеет значения.       Вы обращаетесь с любовью, как с бенгальским огнем... а она - динамит.       Прогремел взрыв и всё превратилось в прах.       Я даже смог во всех красках представить, что будет после моей смерти. Мать будет рыдать и уверять всех, что она меня понимала. Обязательно всем станет рассказывать, «каким был наш сын на самом деле». На сегодня и, должно быть, на веки веков мой отец твёрдо утвержден, что я – человек «чувственный» и «ленивый». Он был бы рад обойтись без речей, но тем не менее сухо произнесет: «Да, сын, он был способный, но совершенно недисциплинированный!» - даже после моей смерти он продолжит осыпать моё холодное тело нравоучениями.       Думаю, найдётся и тот, кто будет жалеть, что смертную казнь отменили***, тогда можно было бы публично казнить меня, как минимум, за тунеядство. Мои коллеги из театра будут потрясены этой новостью до глубины души, но над могилой будут рыдать ненатурально и слишком театрально. Одна из моих поклонниц будет всхлипывать, словно она – моя вдова, и раскаиваться, что не приобрела билет на моё последнее представление. Только моя бывшая супруга не поверит в то, что я умер.       Она до конца просмакует всю эту трагедию, полная раскаяния, что отвернулась от меня, когда была так нужна... Хотелось бы верить, что и после смерти я буду помнить её слова, её прикосновения. Только женские руки могут быть такими красивыми и естественными, что бы они не делали. Мужские руки же грубые, созданы только для тяжёлого труда и подписи документов, хотя, думаю, в его руках было что-то по-своему прекрасное.       «Всякая любовь побеждается, поглощается смертью»       Часы, словно ускорившись вдвое, показывают без пяти десять. Я потратил последние деньги на билет в никуда, ещё осталось немного мелочи на пачку самых дешевых сигарет в привокзальном магазинчике. Я не спеша, дрожащими руками черкнул спичкой об коробок и поднес тёплое пламя к своему лицу, подкурив от него сигарету. Плотный никотиновый дым приятно проник в лёгкие, аккуратно оседая на стенках органа и даря неминуемое облегчение и покой. Выдох. Дым смешивается с горячим паром и болезненно вьётся в морозном воздухе и в конце концов бесследно исчезает. Яркий уголек пламени весело играет на конце сигареты, пепел падает на полотнища моего изношенного пальто и улетает вместе с холодным северным ветром в неведомом мне направлении.       Железная дорога, вокзал и тот автоматизм движений, присущий мне в поездках, вновь взял вверх и в этот раз я не спешил ему сопротивляться. Вниз по ступенькам – на перрон, поставить чемодан, вынуть билет из кармана пальто, поднять чемодан, отдать билет, подняться вверх – с перрона и поспешить занять место у окна.       Машинист даёт второй отправной сигнал и поезд начинает движение.