Борозды

Бледный помогает мне одеться. На его узком, занавешенном волосами лице ни следа сонливости или утренней неги. Недовольно щурюсь — он бродит там каждую ночь. Каждую. — Не стоит волноваться попусту, — тихо говорит он мне куда-то в район плеча. — Я волнуюсь не попусту, — отвечаю я. Смотрю еще пару секунд на попытки Слепого снисходительно улыбнуться — больше похоже на ломаный оскал — и ухожу в ванную комнату. Там натыкаюсь на зачем-то спящего в углу Македонского, пару секунд озадаченно и сонливо разглядываю его, неприкаянного и сиротливого, а потом опять иду куда шёл — то есть в туалет. Храп что ли беднягу доконал. Над раковиной специально для меня присверлили перпендикулярно стене зубную щётку. Я выдавливаю зубную пасту ртом и полминуты начищаю зубы, вертя головой и так и эдак. Когда она начинает кружиться, сплевываю пасту, мочу голову под прохладной водой и присаживаюсь на корточки рядом с Македонским. — Эй. Возвращайся. Проснулись все. Македонский продирает глаза, оторопело рассматривая мою физиономию и обстановку вокруг, и неловко улыбается самыми уголками рта. — Сморило. Я киваю и оставляю его одного. Волк тоже уже проснулся. Сидит, сгорбившись, на краю общей, спрятав глаза за седой чёлкой. Встаю рядом и обеспокоенно заглядываю ему в лицо. Он поспешно меняет его выражение, но я успеваю заметить — Волку больно. Вчера он вернулся с Могильного осмотра. На вопрос о том, как всё прошло, ответил: "Здоров, как богатырь". Киваю ему в сторону двери и выхожу первый. Знаю, что пойдёт за мной. Опираюсь о стену спиной. Дом едва-едва просыпается, в коридорах еще совсем пусто, лишь изредка проплывают из комнаты в комнату Логи, потерянно вынюхивая друг друга. Волк протягивает мне сигарету, я зажимаю её губами, он щёлкает зажигалкой, подкуривая мне и себе. Сигарету из моих губ не забирает, как Слепой, и поэтому мне приходится молча её пыхать, перекатив в уголок рта. Знает, как заткнуть, говнюк. Он съезжает по стене, садясь на корточки, и в ожидании навостряет остроконечные волчьи ушки. — Так вот, — наконец докурив и выплюнув сигарету, говорю я, — теперь я повторю вчерашний вопрос, а ты ответишь честно, и тогда ты мне как будто не лгал, — пауза. — Как всё прошло? Волк вздыхает и тушит сигарету о свои джинсы, я возмущенно пихаю его ногой. — Не переводи казённое имущество!.. Бычок летит на пол. — Да ничего нового, — наконец говорит Волк, его голос хриплый со сна, хотя, в принципе, у него он хриплый сам по себе. — Натянули новый корсет да делов. Значит, всё хуже, чем было. Я досадливо морщусь и тоже опускаюсь на корточки. — Жизнь — американские горки, мой дорогой друг, — зубасто улыбается Волк на одну половину лица. — То вверх, то вниз, да? Я цокаю. — Вечно тебе надо вставить пару вульгарных фразочек. Сплошная показуха. — Это не показуха, — обижается Волк, — а от души идёт. — От твоей черствой, скупой душонки, — соглашаюсь. — Сам ты черствый и скупой, а я рыцарь, и душа моя рыцарская — полная доблести и отваги! — Это раньше ты им был, а сейчас староват для жизни рыцарской. Старый, черствый, скупой, дряхлый и никому не нужный рыцарь на пенсии, получается. Волк фыркает и упрямо задирает подбородок, его желтые глаза будто светятся в утреннем сумраке. — Ты поплатишься за свои слова, вот увидишь. И, знаешь, я бы бросил тебе перчатку, да жаль казённое имущество переводить. Я улыбаюсь ему в ответ, одобрительно кивнув. — Вот и правильно, рыцарь. Вот и правильно. Мы возвращаемся в уже почти проснувшуюся стаю. Лорд взбалмошно разглядывает закинутую на него смуглую ручонку Табаки, он непривычно лохматый и привычно недовольный. Македонский носится с кофе и Толстым. Горбач шкрябает стихи на своей полке, наверное, у него утреннее озарение. Лэри упорно пихает во взбунтовавшийся магнитофон очередную кассету с утра пораньше. Волк идёт начищать клыки, я подхожу к Слепому, курящему на полу, и сажусь на кровать по правое от него плечо. — О чём разговаривали? — спрашивает он, всё улавливающий, вездесущий. — Ни о чём особо важном, — отвечаю. Бледный кивает и склоняет голову мне на колено. — От тебя теперь пахнет псиной, — расстроенно говорит в штанину, но не отстраняется. Я знаю, что он просто вредничает, и никакой псиной не пахнет. В его волосах запутана сухая ветка. Я хочу её убрать до рези в зубах и зуда под кожей, хочу стереть со Слепого все следы Леса, но знаю, что у меня всё равно никогда не получится. Упрямо цепляю губами ветку и швыряю в сторону. Слепой в ответ тихо-тихо хмыкает и трётся щекой о моё колено в своеобразном успокаивающем жесте.