Борозды

***

Собаки всегда ластились к ладоням Горбача, как ни к чьим другим. Горбач знал, что они подставлялись лишь под кормящую руку, и едва стоило бы им оголодать, как они бы без особых сожалений с рычанием разорвали бы родную плоть в пару секунд, но всё равно их любил, и так было всегда. Горбач был друидом, сыном лесов, лешим, если пожелаете — стареньким, щуплым и скрючившимся. Он чувствовал природу и ее тварей необыкновенно чутко, ровно настолько же сильно, насколько совсем не мог прочувствовать людей. Да, пожалуй, как раз люди были совсем не его стихией — они были грубо ограненными кусками металлолома, какофонией грубых лязгов и абстрактных форм, тогда как природа — искусно вырезанной гармонией узоров, сочным соцветием, нежным созвучием. Когда последние куриные хрящи с хрустом исчезают в клыкастых пастях, Горбач отряхивается, почёсывает каждую псину по загривку и нехотя отодвигает сетку — пора возвращаться в Дом, скоро ночь. В Доме его вновь ждут люди, сложные и неказистые, уродливые и жестокие. Горбач пока еще тоже один из них, потому он и ковыляет в сторону входа, настолько торопливо, насколько можно, не оборачиваясь на одиноко завывших собак. Он осекается лишь на пару секунд, потому что улавливает движение в окне женского корпуса — его взгляд успевает уловить лишь задергивающую штору смуглую тонкую руку, всю испещренную узорами.

***

Стервятнику постоянно казалось, что Могильный запах каждый раз пропитывает его насквозь. Оседает на коже, горчит на языке, въедается в подкорку. Когда он возвращался в Третью, он спешно принимал душ, скобля кожу жесткой мочалкой до красноты, и переодевался, но запах всё равно всегда преследовал его ещё очень долго, назойливо раздражая рецепторы. Или, быть может, его каждый раз приносил с собой Тень? В очередной раз накинуть на острые плечи хрустящий белый халат, подарить молоденьким Паучихам обаятельную безжизненную улыбку во все ряды острых зубов, дохромать, стуча тростью, до двадцать седьмой палаты в самом конце коридора. Домовцы называют этот отсек «Чистилищем». Местом, где пребывают мертвые души, ожидая своей очереди попасть в Рай или Ад, местом для заранее обреченных, безнадежно потерянных, погребенных заживо. В палате Третья в миниатюрке — вопреки многочисленным запретам Пауков, весь подоконник забит зеленью. Птичий папа вдыхает тошнотворный запах стерильности полной грудью, прежде чем отвести взгляд от растений и полностью войти, мгновенно переставая быть Стервятником, теряя сущность вожака, теряя все свои маски и грим, оставаясь до костей оголенным, оставаясь лишь Рексом — и никем больше. Здравствуй, брат. Рекс кладет на тумбу рядом с кроватью посеребренный ключик. Принес тебе скромный подарочек. Я знаю, ты такие любишь. Изысканные. Хитросплетенные. Руки брата — сплошные вены, голые, белые, пронизанные и истыканные ниточками капельниц и проводов. Рекс скребет тыльную сторону ладошки Макса своими черными коготками, но она холодна и безжизненна, и ему хочется с рычанием вырвать все иглы из измученной кожи, выдернуть Макса за руку из скрипящей койки, встряхнуть, оживить. Рекс прикрывает глаза и представляет, как максовы пальцы дёргаются, наливаясь цветом и теплом, и крепко обхватывают пальцы Рекса в ответ, и как Макс улыбается, хитро и острозубо, может, немного устало, потому что кому не наскучит сутками валяться в постели, но по обычаю ласково. Услышит ли Рекс вновь его смех? (Его настоящий смех, а не подвывающий лай Тени на периферии сознания) Брат, милый брат, на кого ж ты оставил бедного Рекса? Рекс смеётся —  тихонько и прогоркло — и утыкается лбом в бедро Макса. Спустя пару секунд слабости он вновь поворачивается лицом к нему. Помнишь тогда? Как залезли в кабинет Акулы?.. До чего любопытные воробьи, надо же… А ты до сих пор и не знаешь, как нас тогда выловили. Так то я был виноват. Нацарапал ключом под крышкой стола перевёрнутую восьмёрку, а в петельках — «м» и «р». Думал, никто не заметит. До чего глупышом был, правда? Хотел оставить за нами след. Навсегда. Прости, брат. За это и за всё другое прости. Макс не отвечает, но Рекс знает, что тот прощает. Он всегда всё прощал. Из них двоих порочным был Рекс, и, может, поэтому это не он сейчас лежит в проводах — уходят всегда лучшие. Забирают всегда лучших. В палате было тихо. Было слышно лишь дыхание человека, поделенного надвое, да пиканье приборов. Тень молчал. В Могильнике он всегда молчал.

***

Он уже не понимал, сам он безумен или безумен мир вокруг. Впрочем, зазубренное с детства «от перестановки мест слагаемых сумма не меняется» в этом плане тоже срабатывало. Какая разница, кто безумен, если надежде на исцеление уже не бывать? Лорд и «безумец» для домовцев уже синонимы, две крайности одной и той же сущности, целое, не подлежащее делению. Ну и пусть, думает Лорд. Пусть они все разбегаются и разъезжаются перед моими колёсами. Пусть смотрят снизу, даже если ходящие. Пусть верят в его несуществующее величие. Сумасшедшее Лорда в Доме навряд ли можно было сыскать — разве что Табаки. Вот, кажется, Табаки был более двинутым на голову. Его безумие не походило больше ни на чьё — оно было на вкус как сладкий перец, наверное, потому что Лорд не знал больше, как его описать и как к нему относиться. Бояться или сочувствовать? Жалеть или смеяться? На вкус горько, потому что перец, или сладко, потому что так говорят все вокруг? — Отчего страусам были даны крылья, но не дано летать? — задумчиво бормочет Табаки самому себе в бисер, а потом смеётся, смеётся до слёз, хлопая по своим бесполезным коленям. — Вот так шутки у Вселенной, правда, Лорд? Правда?! Хочешь спою, Лорд? — За что, — только и выдыхает Лорд, уже давно не спрашивая и даже не восклицая. Так — фраза в никуда и никому. А Табаки поёт про колдунов и звёзды, про заговоры и кровавые закаты. Лорду непонятно даже, умеет ли Шакал петь — если нет, то почему так складно, если да, то почему так рвано? — Я, ты или мир вокруг? — не выдержав, прерывает завывания Табаки Лорд — совсем тихо, но весомо. Шакал, ничуть не обидевшись, спокойно отвечает: — А ты не гадай почём зря, принц. Все и сразу, — подмигивает и продолжает петь. Если Лорд был принцем — Шакал был его придворным магом. Если Лорд был Безумным Шляпником — Шакал был его Чеширским Котом.

***

Слепому не снились сны. Может, оттого, что он и не спал почти, может, то было своеобразной платой за его способность видеть чужие. Чужие сны всегда были наполнены незаконченностью, недосказанностью, неопределённостью и размытыми образами — если только не кошмары. Вот кошмары чувствовались, словно наяву, необычайно ярко, громко, остро - для Слепого каждый раз были в диковинку такие сильные впечатления и человеческие эмоции, и он впитывал их губкой, крутя и растерянно рассматривая со всех сторон. В Четвёртой созвучие сопений, храпов и вздохов. Слепой перебирает паучьими пальцами по эфирным стрункам в воздухе — рёв мотоцикла, грубая брань и рыбьи кости, кровь и шприцы, дикие шаманские пляски вокруг костра, ледяные дворцы с уродливыми зеркальными потолками, белые вороны, зимний лес и… слепой мальчишка с перепачканным извёсткой ртом. Пальцы резко замирают, дернувшись, последняя струна натягивается. Слепой, наверное, ненавидел бы видеть себя в чужих снах — если бы он умел чувствовать настолько сильные эмоции. Потому что людские глаза лгут. Ломают восприятие, коверкают суть, как кривые потолки в лордовских снах. Он, скорее всего, ненавидит — но по-прежнему смотрит. Белёсые рыбьи глаза, хрупкие цыплячьи косточки, длинные сосульки волос — ничего нового. Но измазанный рот растянут в… как там Лось это называл?.. И это видится яснее всех кошмаров, в мельчайших подробностях, словно тщательно оберегаемая картинка из воспоминаний, самых глубоких и сокровенных. Слепой не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь… так растягивал свой рот. Пусть почти незаметно, едва приподняв уголок, но… Струнка обрывается. Слепой выдыхает — разочарованно? устало? облегченно? никак? — Я же просил, — хрипит кошачий голос. — Прости, — просто отвечает Слепой, чуть пожимая плечами, зная, что Сфинкс видеть того просто не может, и также зная, что тот чует все немногочисленные жесты Слепого наперёд. Сфинкс вздыхает. Слепой слышит нервное и недовольное поскребывание кошачьих когтей по матрацу.  — Не знал, что я так умею, — не таясь, говорит Слепой. Сфинксово дыхание на секунду сбивается. — Не понимаю, о чём ты, — недовольно бормочет он в другую сторону, потому что отвернулся. — Сны ты воруешь давненько. Конечно, Сфинкс сделает вид, что не помнит. Слепой тоже знал это наперёд. Так к чему же тогда спросил? Слепой качает головой и тоже отворачивается, но спустя пару секунд в замешательстве подносит руку к лицу и щупает губы. Они растянуты, а уголок приподнят.