Борозды

Со временем в голове прочно укоренилась мысль, что, похоже, Дом его никогда не примет. Он мог нашептывать ему секреты и песни, мог податливо подсказывать верный путь в ночи на развилке коридоров, мог приоткрывать завесу тайн и позволять находить уединенные уголки, игриво путать тени в ногах и подтыкать одеяло отцовским жестом — но Дом никогда не назовёт Волка Хозяином. Будь он хоть тысячу раз Ходоком, хоть тысячу раз первенцем среди сверстников, хоть всю жизнь он уповай перед Домом, преданно исполняй все Его негласные законы, люби как мать, молись словно высшему божеству — Волк навсегда останется истинным сыном Могильника. Выцветшим мальчиком с больным позвоночником. Дёрганным хулиганом, подсевшим на таблетки и шприцы. Прорости он сюда хоть всеми корнями, сцепи он клыки, заройся лапами в половицы — Могильник все равно тащит обратно, вновь и вновь. И что только Дом нашёл в этом слепце? Почему с первого его появления окутал званием любимца? Без просьб и поклонений впустил в самое своё нутро? Почему он Хозяин, почему он Вожак? Призрак. Падаль. Серое ничто. Пустышка, амёба. Волк невольно смеётся. Да даже Сфинкс предпочёл эту рептилию вместо него. Невольно задумываешься, кто воистину из них полый внутри и снаружи, да? Волк и задумывается, запивая таблетки ромом. В голове назойливыми мухами крутятся какие-то строчки, пустые картинки, тревожные мысли, громоздкие фразы и лица без лиц. — Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен, — слышится почти нараспев. Пронизанное прогорклой иронией, почему-то сводящее зубы каждой согласной. Продолжать играть на публику без публики — одно из высших искусств, и обучил Волка этому искусству опять же Дом. Так зачем же, для чего все эти годы слепой веры, если в один день пришел дистрофик и одним взглядом невидящих глаз поставил на колени? …Черный человек, черный человек, черный человек на кровать ко мне садится, черный человек спать не дает мне всю ночь… Хриплый напев ухмылка во весь клыкастый рот. Он всегда говорил всем в округе, как полезно знать классиков. У каждого есть лирика на любой случай жизни. Темнота вокруг сгущается все сильнее, и, кажется, пора уходить, пока Дом не осерчал. В такое время позволяется бродить без вопросов лишь этому ебучему Слепому… (Что же ты, Волк, что за непоэтические выражения, держи свои мысли в узде хотя бы в такое опасное и честное время суток). Он движется обратно в Четвёртую, пока Дом вокруг постепенно начинает оживать. А, может, это просто таблетки вкупе с алкоголем. Краски на стенах плывут, отрываются от поверхности разноцветным желе и уносятся под потолок, как густые облака. Так хочется клацнуть по ним клыками и уловить вкус — волк не дотягивается, даже припрыгивая на задних лапах, и остаётся лишь яростно и нетерпеливо подмахивать хвостом. Чуткое обоняние улавливает сотни оттенков запахов — старая извёстка и мышиные шкурки, едкая травка прямиком из Второй, мокрый кафель и грязные волосы, солёные слезы, свежая краска, сигареты, сигареты, сигареты, страх. Такой яркий и кислый, что кружится голова. Волк навостряет уши. Песни дома мешают сконцентрироваться, за окнами мигают десятки красных лун, и на них до зуда хочется выть, где-то скребутся землеройки, но волк, похоже, уже знает, откуда так воняет. Он толкает дверь Четвёртой носом и испуганно тявкает, на пару секунд куда-то проваливаясь, впрочем, тут же нащупывая твёрдую поверхность под всеми четырьмя. Первым делом натыкается на светящиеся кислотно-зелёные глаза с вытянутым зрачком. Лысая кошка недовольно поводит носом, подметает хвостом пол и без слов все понимает, её спина изгибается осуждающей дугой. Хорошо, что оборотня вокруг не видно, сегодня двое собачьих навряд ли ужились бы в одном помещении. Взрывы красок режут сетчатку, волку хочется уткнуться мокрым носом в землю и спрятать голову под лапами, но перед этим он бросает взгляд на тот самый источник вкусного страха. Он заполняет весь нос и переливается во рту железной кровью. Дракон испуганно бьет хвостом по траве. Волк буквально видит, как бешено заходится жилка на длинной, сочной шее, пусть и перекрытой мощной чешуей, и пасть наполняется слюной, хочется зайтись гиенским хохотом, потому что запах такого дикого, первобытного страха дурманит не хуже таблеток, полнолуний и шприцов. Он облизывается, последний раз ведёт носом и обходит дракона. Он любит поиграться и не боится охотиться на тех, кто крупнее, а этому дракону всё равно уже некуда лететь. Последним на задворках сознания чувствуется знакомая неслышная поступь оборотня, но у волка нет сил, чтобы на это реагировать. «…Черный человек, черный человек, Черный человек, Черный человек...»