Борозды

На самом-то деле Сфинксу никогда особо не нравился вкус табака, порой он даже казался ему до невозможности противным. Но зато ему нравилось выпускать дым колечками, нравилось прогревающее чуть саднящее ощущение в лёгких и нравилось, как потом пахнут руки. Не его, конечно. В руках Слепого заключалась вся его жизнь. Во всех мелких царапинах, нескончаемых синяках, заусенцах, в его узловатых, мистически длинных пальцах, синюшных венах, складках кожи на внутренней стороне ладони, родинке под выпирающей косточкой на запястье, даже в грязи под ногтями — во всем в этом был Слепой, в каждой молекуле, в каждой песчинке, до последнего атома — весь он. Сфинкс никогда не завидовал рукам Слепого, он вообще ничьим рукам не завидовал, а в один момент даже понял, как печально то, что Слепой никогда не сможет узнать, насколько эти самые его руки на самом деле красивы. Красивее Лордовских выхоленных белых ладошек и узких ногтей, красивее жилистых грубых ладоней Черного, красивее, чем у любой девчонки. Слепой в очередной раз подставляет сигарету к его губам. Сфинкс неспешно втягивается, перед затяжкой успевая собрать запахи с внутренней стороны ладони — штукатурка, сигареты и пыль, смола и сочная трава. Набор сегодня стандартный. Наверное, Сфинкс был заворожен серой кожей и живыми пальцами-пауками, как не был заворожен ничем другим на свете. — Золотые руки, — иронично выдаёт он. Слепой хмыкает — несколько горделиво, или, может, Сфинксу кажется. — Если уж рассматривать руки как предмет из какого-то металла, то эта характеристика больше подходит тебе. — Никто так и не научил тебя нормально реагировать на комплименты. — Компли-что? — Не придуривайся. — Ты же знаешь, я вообще мало на что умею реагировать нормально. — Хорошо хоть признаешь это. Слепой давит окурок в блюдце и неслышной тенью спархивает с подоконника. Сфинкс прислоняется разгоряченной спиной к окну. Македонский не успевает услужливо опустошить переполненные бычками блюдца, как с кровати раздаётся хриплое рычание, и ему приходится за доли секунд повторить давно заученный алгоритм действий — стакан с холодной водой в чужие руки, таблетка, которая мало чем поможет, поверх тех таблеток, которые пить нужно в обязательном порядке, прохладная тряпка на хмурый лоб. — Мак, ты луч солнца посреди мглы жизни моей, — хрипит Волк перед тем, как закинуть в себя горсть таблеток и опрокинуть весь стакан. Ему тут же протягивают второй. Македонский, даже ради приличия не смутившийся, продолжает заниматься своими делами под аккомпанемент охов Волка. Табаки с утра обходительно смотался из Четвёртой, зная, как будет плохо состайнику, и зная, что он по натуре своей сидеть тихо не сможет, хоть и снедаемый чувством жалости. — Я знаю, Сфинкс, — из-под ладони пробурчал Волк, полностью накрыв лицо тканью. — Я ничего… — Тебе и не нужно. Я чую твой молчаливый укор сквозь метры и похмелье. Сфинкс, наверное, даже злорадствует. Так этому дураку и надо. Нечего мешать алкоголь и таблетки, нечего вваливаться в Четвёртую, распластываясь на самом пороге, и до самой отключки бормотать что-то про леса, оборотней и молодых гибких драконов, мешая всем спать. Ему полезно помучаться. Полезно. На полчаса комната затихает. Слышно лишь дыхание сони-Лорда, шуршание Македонского и царапанье стенки со стороны кровати Горбача. Слепой бездвижно сидит в углу, обняв колени, которые опять почему-то разбиты, и он, конечно же, никому не даст их обработать. Хоть штаны ему новые найти что ли. — Горбач, — неожиданно зовёт Волк, показывая из-под тряпки один жёлтый глаз. Царапанье со второго этажа не охотно затихает. — Подсоби-ка. Когда кряхтящий Горбач и изрядно пошатывающийся Волк скрываются за дверью душевой, Сфинкс оборачивается на Мака. Тот стоит, потерянно глядя на закрытую дверь, свесив руки вдоль тела, и выглядит брошено и одиноко. — Ощущаю себя преданным, — разбито говорит он.