Борозды

***

Рыжий неверяще хохочет. — Серьёзно, Мертвец, ты был последним, от кого я ожидал бы подобного. В какой момент мы с тобой обменялись ролями? Брат, у тебя буквально глаза в кучу… — прыскает так, что приходится приподнять очки и смахнуть с уголков глаз слёзы смеха. — Пиздец, Мертвец, это пиздец. Мертвецу мало понятен смех Рыжего. Ему вообще сейчас мало что понятно. Он лежит, раскинув руки и ноги, и рассветающее небо над ним плывёт, словно кругами по воде. — Я сначала распереживался и вовсе. Ты никогда на всю ночь не уходил из Второй, возвращался под утро так точно, но солнце встало — а тебя нет. А ты тут… синюшный и лиричный... Мертвец неосторожно сдвигает окоченевшую тощую ногу и нечаянно пинает какую-то из бутылок. Та звучно катится по поверхности крыши, мерзкий звон заставляет его поморщиться. — От чего небо голубое, Рыжий? — едва шевеля языком, спрашивает он. — Оно толерантно к тебе подобным, радость моя, — Рыжий ехидствует. Вполне привычно. Он садится над обездвиженным телом Мертвеца на корточки. Прохлада тронула его нос красным, солнце отражается в больших зелёных очках, но все его веснушки и алые волосы источают куда большее тепло, чем бесполезное светило в середине октября. — Правда, пошли-ка домой, сукин ты сын, сейчас отморозишь себе член. Рыжий порывается подняться, но Мертвец кладёт ему руку на локоть и поворачивает свою голову вбок. Синие дреды падают на его бледное лицо. Он смотрит расфокусированными, мутными, но необычайно горькими глазами — сначала в ехидное лицо Рыжего, потом в лицо Рыжего, постепенно теряющего все нотки привычного веселья, потом в лицо Смерти. — Чего это с тобой? — нахмурившись, спрашивает Смерть, глядя поверх очков, заподозрив неладное. Мертвец опускает взгляд на свою руку, вцепившуюся в чужой красный пиджак. Он прослеживает её путь зрачками до самого лица Смерти, как она ползёт к воротнику, челюсти, придвигается к самым очкам, нагло снимает их и нахлобучивает на свой нос. Мир окрашивается в ядовитые тона, раздробляется на трещины, и Мертвец пьяно и счастливо улыбается во весь рот. — Теперь оно измур… изур… изумбрудное. Поддерживает лепреконов? Смерть обезоружен и сражён. Он смотрит на растекшегося Мертвеца в стрекозьих очках сверху вниз, но не чувствует себя голым, как обычно это бывает без стёкол. Он чувствует себя на своём месте, кажется. Смерть как во сне ставит руку по другую сторону от Мертвеца и переносит на неё вес, нависая и закрывая ему обзор на небо. Чувствует в чужом дыхании виски, мороз и сигареты. Он видит напротив множество зелёных зеркальных Смертей с печальными глазами, и ему не нравится уязвимое выражение на собственном лице, поэтому он сдвигает очки Мертвецу на лоб. Не отрывает руку от кожи и ведёт ею по пронизанному голубыми венами тонкому виску вниз, до яремной впадины. Улыбка Мертвеца медленно растворяется, Смерть прослеживает, как первым делом опускается тонкий уголок его губ, а потом крепко прижимается к нему своим ртом. Мертвец запоздало судорожно вбирает в грудь воздух. Смерть ведёт ртом от правого уголка вдоль нижней губы до левого. Он жадно собирает призрачные остатки чужой мальчишеской улыбки, а потом ненадолго поднимает взгляд. Мертвец в хмурой растерянности, но спустя пару секунд Смерть чувствует руку на своём затылке. Мертвец целует, будто бьёт. Всасывает верхнюю губу, пытаясь причинить как можно больше боли, и во рту Смерти растекается вкус чужого отчаяния, и он прижимается пахом к чужому боку, ведет руку по груди вниз, к самому сердцу. Мертвец вдруг отрывается. Дышит сбито, смотрит пьяно. — Это слишком… слишком. Не издевайся надо мной. Не надо. Смерть изумленно вздергивает бровь. Ему хочется спросить у своего каменного стояка в джинсах, кто ещё над кем издевается. Мертвец облизывает губы, трясущимися руками смазано снимает с себя очки и криво возвращает на лицо хозяину, устало выдыхая и прикрывая глаза. Рыжий замирает, не имея желания даже поправить блядскую оптику, не сдерживает порыва ещё раз склониться над Мертвецом и, вытянув во всю длину язык, смачно лизнуть его между губами, залезая кончиком под самую уздечку. Мертвецкие глаза мгновенно и молча пронзают его живостью и искрами. — Пошли домой, Мертвец, — повторяет Рыжий, потому что чувствует, что справляться с собой все сложнее. Спустя минут десять Мертвец уже спит довольным пьяным сном, пока Рыжий грубо дрочит в толчке, зажав зубами собственную бабочку.

***

Горбач отряхивается и зябко кутается в куртку. Поправив за собой сетку, он торопливо двигается в Дом, потому что уже едва чувствует руки от ветра, но его останавливает треск. Горбач оборачивается лицом к дубу, щурится, но не может никого разглядеть среди уже почти совсем голых веток. Показалось?.. Когда он уже хочет продолжить идти в направлении гостеприимного Дома и горячего чая, источник шума всё-таки выглядывает из-за ствола. Он её знает. У высокой, смуглой Амазонки все руки и ноги изрисованы хной, раскосые глаза и полнейший хаос на голове. Она одевается исключительно в коричневые тона, тихо разговаривает и сейчас держит в руке ворону. — Она ранена. Я бы помогла, но девочки не разрешат её даже занести с их суевериями и непереносимостью блох. Горбач испуганно оглядывается. Вдруг их кто-то видит? Слышит? Ему конец... — Не бойся, Закона мы не нарушаем. Мы же не разговариваем. Говорю здесь лишь я. Она смешливо улыбается, между двумя передними зубами у неё довольно широкая расщелина. — Держи. Её зовут Наннета. Горбач, всё ещё не мало пришибленный от неожиданного контакта, дрожащими руками забирает птицу, вытягивающую лапку. Он гладит её по гладким чёрным перьям и поднимает взгляд на Амазонку, думая, следует ли что-то всё-таки ответить или не рисковать, но её уже и след простыл.