Борозды

Стервятник делал глинтвейн лучше всех в Доме. Табаки было некомфортно это признавать, потому что и его настойки славились своим качеством и обычно не уступали стервятниковским, но вот именно глинтвейн у Папы Птиц выходил идеальным, как ничто другое. Он прогревал промёрзлой осенью лучше любых батарей, оседал терпкостью во рту, горьковатостью на кончике языка, сладостью на внутренней стороне щёк. — И гордый Шакал Табаки почтительно снимает пред вами чалму, — склоняет вихрастую голову он. Стервятник вежливо по-птичьи кивает в ответ, сдержанно улыбаясь. Сегодня он хорош в этой своей извечной величественной скорби. Табаки знает почти наверняка, что за закрытыми дверьми эта скорбь становится правдивой и уродливой, как разворошенное ястребами живое сердце. Шакал больше молчит. Шепелявит проигрыватель, сегодня на очереди как раз кассеты из его личной коллекции, на улице шуршат листья, сквозняк катится по полу из форточки, даже новая соседка Наннета методично прочищает пёрышки, дополняя картину идеального воскресного утра. Шакал катает во рту тёплый глинтвейн, и часики, бьющие в его висках, неожиданно замедляют свой ход. Такое случается редко — в минуты сильнейшего душевного спада или, наоборот, высшей гармонии. Табаки посидит так ещё пару мгновений. Вдохнёт чистый воздух осени, густых благовоний и моющего средства Македонского, запах колец Стервятника и свежего пота пришедшего с тренировки Чёрного, старых книг на полках и металлических граблей Сфинкса. — Так мало бывает таких спокойных часов, — понимающе журчит Стервятник. Македонский забирает у него пустую кружку, на секунду они обмениваются случайными взглядами, после которых старина Мак вздрагивает и начинает чуть ли не агрессивно тереть губкой чистую раковину. — Жизнь пожилого Шакала — сплошное суетливое тиканье, — вздыхает Табаки. Он наконец поднимает корпус, бусинки на его волосах бьются друг о друга. Сфинкс и Лорд возвращаются в комнату. У них, кажется, был серьёзный разговор, и Шакал будто бы знает, что это за разговор и к чему он ведёт в восьмидесяти процентов случаев каждый раз, а потому необъяснимо мрачнеет и тянется за сигаретой. Курить трубку или сигару нет настроения абсолютно. Как странно — думает Шакал, чиркая спичками и не замечая, что бормочет это себе под нос — как странно, что обычно он не помнит никаких конкретных событий, все они смешиваются, сливаются в одну бесконечную канитель без лиц и имён, но то, что случается с Лордом в каждой из бесконечностей, даже мельчайшие обрывки, урванные украдкой образы, он тешит в колыбели памяти яростно и трепетно. — Табаки? — напряженно зовёт звучный эльфийский голос. Шакал лениво моргает, затягиваясь. — Внимательно, — говорит он. Лорд молчит, и это молчание отдаёт потрясением, и Шакал не выдерживает и поворачивает голову — очень уж хочется взглянуть на вытянутую физиономию Лорда. Остаётся довольным, надо признать! — Ты чего... молчишь? — говорит он и бегает растерянным взглядом с Табаки на Стервятника. Стервятник пожимает плечами и в противовес знающе улыбается. Шакал хмуро молчит пару секунд и смачно давит сигарету в кружке с остатками глинтвейна. — Объявление! — громогласно рявкает он, и Лорд в метре от него вздрагивает. — Сегодняшний день — Македонский, отметь дату — Шакал Табаки, по статусу третий после Вожака, по душевным качествам непревзойденный, по титулам неисчислимый — торжественно объявляет Думным Днём. Традиционно будет принято распивать глинтвейн, сидеть предпочтительно в позе лотоса, развлекаться тихими беседами и размышлениями о Вечном. Шум, потасовки — запрещается! Если солнечно — занавесить окна! Если радостно — найти повод для грусти... если больно — ковырять, если страшно — бояться, если злостно — терпеть, если смешно — убиться... к чертям собачьим... — Чёртов Шакал, прекрати реветь, намочишь мою подушку, — пыхтит Лорд. Шакал спешно вытирает лицо рукавами свитера, но горячие крупные слёзы продолжают упрямо течь. — Нельзя на свете быть таким... гадким, Лорд, — сквозь всхлипы давит Табаки. Стервятник успокаивающе похлопывает его по предплечью. — Как видишь, я стараюсь. Шакал смотрит на Лорда мокрыми блюдцами и говорит, говорит вместо всех противных злых обиженных слов в его голове, говорит вместо нравоучений и мудростей: — А ты совсем не красавец, Лорд, знал?.. Знаю, что знал. Лорд пару секунд молчит, шаря вопросительным взглядом лазуревых глаз. Но Табаки уже отворачивается и принимает из заботливых рук Птичьего Папы новую порцию глинтвейна. Лорд ловит Табаки спустя день в одном из коридоров, перегораживая путь коляской, и кивает в сторону какого-то класса. Шакал бухтит, что у него мало Того Самого, что он торопится и не разменивается на любезности и светские беседы, но послушно заезжает, пряча улыбку. Конечно, он ожидал, что Лорд заинтересуется. Почти что знал. Отвлечённо крутит значки на своей жилетке, сидя на Мустанге посередине класса, и Лорд за его спиной прикрывает дверь и говорит: — А кто красив, Табаки? Кого ты считаешь красивым? Табаки, припоминая одну девчонку-летуна и её любопытные повадки, ловит отражение Лорда в одном из значков. Кажется, этот ублюдок прекрасен с любого ракурса. Шакал не знал, когда это началось и начиналось ли — казалось, то было с ним всегда. Нитью пронизывало все Круги. Переплетало их судьбы (иногда и пальцы). Шакал чувствует азарт вперемешку со вселенской усталостью, но он, кажется, счастлив, и вновь хочется плакать от такого сильного счастья, потому что у него есть Лорд, он всегда есть, он есть из раза в раз, и, не смотря ни на что, он почти неизменен, и он — его, этот уродливый принц, этот прекрасный Дракон. — Да что ты опять ревешь, чудак... — Лорд на удивление мягок, Табаки припоминал, каким тот иногда Приходил — диким зверем, ядовитой анакондой. А сейчас лишь больше выделывается. Табаки разворачивается, грубо вытирая лицо, и говорит, шмыгая курносым носом: — Горбач. Лорд хмурится, готовый рассмеяться, но с каждой последующей секундой его брови поднимаются, лицо расслабляется, взгляд становится осмысленнее. Он поджимает губы и молчит. В копилку — задумчивая, осмысленная физиономия Лорда. Табаки ловит это выражение глазами, как солнечный блик. Лорд бы сказал, презрительно сморщив прямой нос: «Этот гоблин?». Он бы рассмеялся, выдавив: «Ты видел его перекошенное лицо?». Он бы едко сплюнул на пол, припомнив уродливую походку. И он почти уже хочет. — У Горбача самые красивые на свете глаза, замечал? Никогда ни у кого не встречал таких добрых глаз. А ресницы длинные. Как... у коровы. Лорд неверяще мотает головой, идеальные волосы разлетаются, он хочет оспорить, накричать, рассмеяться, обвинить в шутовстве, но понимает, что, кажется, в вопросах красоты он полный профан. Вспоминает свои пустые стекляшки, полные агрессии и ехидства, и вместо всех отрицаний/откровений просто говорит невпопад, как-то беззлобно-потерянно: — У тебя тоже глаза не злые. Табаки молчит, и Лорд совсем уж пищит: — Оленьи они у тебя. И, ничего не понимая, выезжает из класса, по пути кидая безумные взгляды на каждого встречного, а чуть позже устраивая истерику в Четвёртой со рваными подушками и поколоченным Лэри. Табаки сидит посередине класса и чувствует, что больше даже не хочет плакать. Он важно поправляет воротник. — Надо же. Оленьи. И по пути в Кофейник смеётся, потирая румянец.