Борозды

Страждущий, дикий, необъятный, тихий Лес... он путается в длинных волосах и лижет в загривок, щекочет холодными ветками-пальцами выступающие рёбра, звенит в уши ночной птичкой... — Бледный, — в его щеку тыкается горячее лицо, — Бледный, не уходи. Побудь ты со мной, черт возьми. Слепой выдыхает. — Конечно. Извини. Лес иногда может заглядывать не вовремя, если, конечно, может хватить наглости так выразиться относительно Него. Слепой слышит, какая за окном гробовая тишина. Он сидит на подоконнике, прижав к себе колени, и чувствует, как по нему тянет поздним осенним холодом, но снаружи полное безветрие. Едва колышутся пара сухих листочков на дубе, изредка опадает один-другой, примерно раз в пять минут, за сеткой скребутся псы. — Он справится, — отвечает Слепой относительно оговариваемой темы. — У меня есть ты, поэтому я все ещё здесь, у него есть Мертвец — и он будет здесь, и он будет в порядке. Слепой слышит улыбку Сфинкса, хоть тот и пытается скрыть её облизыванием губ. — Смерть всегда был мне другом. Он хороший малый. Я знаю, что у нас с ним неприятностей как не было, так и не будет, но Крысы — сумасброды, сам знаешь. Не понимают, что делают лишь себе хуже. Наступает густая приятная тишина. Сфинкс сглатывает, и Слепой с готовностью достаёт сигареты из карманов, как обычно считывания все желания ещё до их озвучивания и даже формирования. Вкладывает сигарету в рот, поджигает — (Сфинкс шипит, чтобы тот был осторожнее со своими патлами, и отводит их от пламени носом) — затягивается и протягивает её другу. В конце коридора скребётся мышка, в учительском сортире капает не закрытый до конца кран, кто-то в Псарне разбивает что-то стеклянное о батарею, под ботинками Сфинкса шуршит палая листва, раздается одинокая птичья трель... — Стой. Рано, — вновь обрывает его уход Сфинкс. Он докуривает сигарету, выплёвывает её прямо на пол и подходит к Слепому ближе. — Пора тебе новые штаны отыскать, — усмехается он. — И помыться. Слепой пожимает костлявыми плечами, и Сфинкс кладёт на одно из них свой подбородок, обнимая единственным доступным ему способом. Слепой шарит нервными чувственными пальцами по крепкой жилистой спине снизу-вверх, достигая лысого черепа, и обратно, обхватывая поперёк руками и ногами. Сфинкс сейчас пахнет табаком, хлопком и мускатом, хлебом и книжными переплётами, и чем-то непередаваемым своим, чуть кислым, а ещё странной меланхолией и песками. Он шумно выдыхает куда-то на лопатку. Слепой не знает, зачем Сфинкс вот это вот иногда с ним делает — спрашивал однажды, а Большая Кошка звучно усмехалась. "Всё равно навряд ли поймёшь", — говорила эта усмешка. В принципе, Слепой не особо жаловался. В вечной мерзлоте ему приятно чувствовать вплотную большую горячую тушу и слышать грудное мурлыканье вместо человеческих вздохов. — Ещё чуть-чуть постоим — и пущу. Главное возвращайся. Всегда возвращайся. Сфинкс впервые говорит ему такое. Хоть Слепой и всегда, конечно, чувствовал эти его страхи, то, что Сфинкс решается их озвучить, невольно заставляет серьёзнее относиться к ситуации. — Я никогда, — уверенно говорит он, не продолжая фразу. Этого пока хватает.